7. Бессилие победителя - О вождях российского коммунизма - Д. Штурман - Анархизм и социализм - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Политические войны
Политика в разных странах
Основы политической теории
Демократия
Революция
Анархизм и социализм
Геополитика и хронополитика
Архивы
Сочинения

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 10      Главы: <   5.  6.  7.  8.  9.  10.

    7. Бессилие победителя

    Главная ошибка всех нас была до сих пор, что мы рассчитывали на лучшее; и от этого впадали в бюрократические утопии. Реализовалась из наших планов ничтожная доля. Над планами смеялась жизнь, смеялись все.

    Надо это в корне переделать.1

     

     

    Неумение найти способы организационного овладения огромной, вырывающейся из рук махиной приводит Ленина в злое и нескрываемое отчаяние: «наша проклятая бюрократическая машина», «наши гнусные нравы (с претензией на «истинный коммунизм»), «бюрократическое тупоумие», «прозевали, проспали, дождались, как настоящая чинодральская сволочь, приказа «начальства»; «умные саботажники умышленно нас затягивают в это бумажное болото. Большинство наркомов и прочих сановников «лезет в петлю» бессознательно»; «волокита возмутительная. Работа НКПС из рук вон плоха!»; «...система коммунистических дурачков, имеющих власть и не умеющих ею пользоваться»; «а у нас, видимо, торговый отдел Госбанка вовсе не «торговый», а такой же говённо-бюрократический, как всё остальное в РСФСР... ...(у нас такого г ..., как ведомства, много)»; «расстрелов тоже мало (я за расстрел по таким делам)» – речь идет о «злоупотреблениях свободой торговли». «...Весь состав комячейки такого-то завода или таких-то заводов объявляем виновным в волоките, безрукости, в попустительстве бюрократизму... ...впредь будем сажать за это профсоюзную и коммунистическую сволочь (суд, пожалуй, помягче выразится) в тюрьму беспощадно».2 И наконец: «...Мы не умеем гласно судить за поганую волокиту: за это нас всех и Н. К. Юст сугубо надо

    вешать на вонючих веревках. И я еще не потерял надежды, что нас когда-нибудь за это поделом повесят...»3

    Эти и сходные филиппики против бюрократизма и толкают к созданию иконописного образа Ленина-правдолюбца, Ленина – гонителя злонамеренных бюрократов, который и поныне дорог благонамеренной коммунистической и социалистической оппозиции «сталинизму». Тем более, что Ленин обращал к работникам партийной печати и такие призывы:

    «Еще более и более конкретности в изучении местного опыта, деталей, мелочей, практики, делового опыта, углубления в настоящую жизнь, и уездную, и волостную, и сельскую...

    Чем больше будет такой работы, чем больше углубляться будем в живую практику, отвлекая внимание и свое и читателей от вонюче-канцелярского и вонюче-интеллигентского московского (и совбуровского вообще) воздуха, тем успешнее пойдет улучшение и нашей прессы и всего нашего строительства...»4

    Но не будем спешить. Непреложные документы свидетельствуют, что призывы «не бояться выносить сор из избы», не отступать перед «голой правдой» (там же) имеют – один к одному – такой же смысл, как бесчисленные более поздние разглагольствования советских руководителей о живительной силе критики и самокритики. На все попытки окружающих хотя бы намеком привлечь внимание Ленина к общим истокам того, что он предпочитает называть «волокитой» или «бюрократизмом», следует с его стороны один непреклонный и чуждый всяких сомнений ответ: если вы и впредь намерены отговариваться от делового подхода к вопросу какими-то «общими» соображениями, то вам несдобровать!

    «Ежели вы думаете, что в РСФСР не найдется одного5 умного обвинителя и трех умных судей, действительно умных (не торопыг, не крикунов, не фразёров), то я вас обвиняю еще и в пессимизме насчет советской власти», – так завершается письмо о «вонючих верёвках», преисполненное, казалось бы, самобичевания.6

    И если кто бы то ни было (лидер «рабочей оппозиции» Шляпников, или языкатые «демократические централисты», или кто-то вне партии) осмеливается затронуть в своем стремлении к «голой правде» вопросы общие, ответ для всех одинаков: «...мы на это отвечаем: «Позвольте поставить вас за это к стенке. Либо вы потрудитесь от высказывания ваших взглядов воздержаться, либо, если вы желаете свои политические взгляды высказывать при настоящем положении, ...то, извините, мы с вами будем обращаться как с худшими и вреднейшими элементами белогвардейщины».7 А чуть выше сказано, что это надо иметь в виду «не только по отношению к некоторым внутрипартийным нашим делам» (иными словами, внутрипартийные разумеются сами собой), но и к таким критикам, как меньшевики «и все господа из 2 1/2 Интернационала».

    Напомним: борясь против Временного правительства и небольшевистских Советов, Ленин яростно отстаивал «священное право каждого публициста» «критиковать ненравящееся».

    Нет, он не оглянулся во гневе ни разу, как ни разу не ощутил себя виноватым в чем-либо, кроме частных тактических промахов.

    Да что там партийные вольнодумцы и меньшевики, если сам нарком юстиции Курский не избегает ленинского нагоняя за излишнее правдолюбие! Третьего сентября 1921 года Ленин написал Курскому письмо с требованием поскорее дать ход заявлению профессора Графтио8 с жалобой на волокиту в московских учреждениях. Не войдя в суть жалобы Графтио, не занимаясь ее расследованием, Ленин дает Курскому «пять заданий»:

    1) поставить это дело на суд;

    2) добиться ошельмования виновных и в прессе и строгим наказанием;

    3) подтянуть судей через ЦК, чтобы карали волокиту строже;

    4) устроить совещание московских народных судей, членов трибуналов и т. п. для выработки успешных мер борьбы с волокитой;

    5) обязательно этой осенью и зимой 1921-22 гг. поставить на суд в Москве 4-6 дел о московской волоките, подобрав случаи «поярче» и сделав из каждого суда политическое дело...9

    Вот вам и «плановые» процессы сталинской эры с их априори обвинительными приговорами... Четырнадцатого ноября того же года Курский докладывает Ленину о ходе дела и пишет, в частности, следующее:

    Приходится с большим трудом выделять процессы, в которых этот организационный дефект (подразумевается громоздкость и бюрократическая сложность нашего аппарата, междуведомственные взаимоотношения, трения и т. д.) не сказывается так решительно и волокита является деянием лиц, а не объективным следствием неналаженности нашего аппарата.10

    Двадцатого ноября Ленин получает второе сообщение от Наркомюста (за подписью Красикова), отрывок из коего сам же цитирует во втором письме Курскому от 17.1.1922 г.:

    ...доклады следователей «по чрезвычайно важным делам» – Вьюкова, Ройзмана и сотрудника РКИ – Кедрова – поистине открывают Америку. В этих докладах в довольно безграмотной форме излагаются шаблонные истины о бюрократизме, сложности аппарата и т. д., и т. д.11

    Выводы РКИ и следователей «по чрезвычайно важным делам» решительно возмущают Ленина. Так и не ознакомившись с делом, он категорически настаивает на выполнении предыдущей своей директивы и пишет:

    ...Одним словом, видно, что дело по борьбе с волокитой ни на йоту не сдвинулось с места.

    По существу я не получил исчерпывающего ответа ни на одно из тех пяти заданий, которые были мною поставлены...

    Предлагаю еще раз рассмотреть вопрос и организовать борьбу с волокитой деловито, по всем правилам военного искусства...12

    Нужно подобрать случаи «поярче» и сделать из каждого суда политическое дело, а виновность или невиновность героев спектакля – вопрос второстепенный. Когда Ленину

    пытаются доказать, что суть не в злом умысле «волокитчиков», он требует наказания «как раз ответственных виновников этих организационных дефектов», не понимая, что один из «ответственных виновников» спит на Хайгетском кладбище, а другой – диктует это наставление.

    Более того, он так возмущен Курским, что предлагает Цюрупе привлечь к административной ответственности и его самого – наркома юстиции!

    Прилагаю насчет Курского. Это верх безобразия. Это саботаж! Мне ли написать ему очень сердито, или прямо Вы ему объявите выговор?

    Ваш Ленин.13

    *    *    *

    Невозможность овладеть ситуацией с помощью организационных приемов все чаще и чаще толкает Ленина к применению чисто насильственных мер в различных сферах гражданского администрирования. Собственно говоря, после Октябрьского переворота и гражданской войны ничего нового в этих мерах для Ленина нет. Я хочу подчеркнуть другое: сила, которая не может добиться своих целей мирными средствами и при этом не хочет отказываться от своего положения единственной решающей силы, должна неизбежно обратиться к террору. В этом смысле Ленин стал на путь для его партии – неотвратимый, поскольку, не будучи в состоянии выполнить свои дореволюционные обещания и намерения, РКП(б) не собиралась уступать кому-либо власть или с кем-то ее делить. Поэтому Ленин вновь и вновь ищет выхода из всех затруднений в терроре:

    Вы мне сказали, что некоторые наши тресты могут в ближайшем будущем оказаться без денег и просить нас ультимативно о том, чтобы их национализировали. Я думаю, что тресты и предприятия на хозяйственном расчете основаны именно для того, чтобы они сами отвечали и притом всецело отвечали за безубыточность своих предприятий. Если это оказывается ими недостигнуто, то по-

    моему, они должны быть привлекаемы к суду и караться в составе всех членов правления длительным лишением свободы (может быть с применением по истечении известного срока условного освобождения), конфискацией всего имущества и т. д.14

    За бесприбыльность не карал заключением и конфискацией имущества даже Сталин.

    Аналогичными способами Ленин пытается регулировать и успехи науки:

    31.III.1922.                                                           С. Секретно

    В Наркомюст, тов. Курскому

    Копия тов. Крыленко

    По моему поручению бывшей МЧК было начато расследование по делу преступной халатности, волокиты и бездеятельности в Научно-техническом отделе и Комитете по делам изобретений.

    Результаты расследования были представлены в Мосревтрибунал, который вместо того, чтобы по существу рассмотреть это дело, выявить и наказать виновных (а что в этих учреждениях имеется достаточное количество ученых шалопаев, бездельников и прочей сволочи – отмечалось не раз в печати, в статьях т. Сосновского и других) – чрезвычайно покровительственно отнесся к обвиняемым, судил без обвинителя и в конце концов признал обвинение недоказанным и всех виновных оправдал.

    Прошу Вас лично ознакомиться с этим делом, сугубо внимательно к нему отнестись, постараться совместно с РКИ собрать дополнительные материалы о деятельности этих учреждений, если нужно назначить по соглашению с тов. Аванесовым ревизию – не из чиновников и слюнтяев, а из людей, которые действительно сумеют как следует обревизовать, добыть нужные материалы и найти виновных. Нужно в Ревтрибунале поставить политический процесс (с привлечением для печати т. Сосновского), который как следует перетряхнул бы это «научное» болото.

    Мосревтрибуналу за послабление и формальное бюрократическое отношение к делу предлагаю объявить строгий выговор.

    Председатель Совета Народных Комиссаров

    В. Ульянов (Ленин).15

    Лишенный из-за отсутствия гласности и свободы печати (им же самим и установленного) возможности что-либо знать об истинных взглядах и настроениях своих подданных, Ленин пытается возместить это неведение полицейской слежкой за интеллигенцией:

    Ф. Э. Дзержинскому

    т. Дзержинский! К вопросу о высылке за границу писателей и профессоров, помогающих контрреволюции.

    Надо это подготовить тщательнее. Без подготовки мы наглупим. Прошу обсудить такие меры подготовки.

    Собрать совещание Мессинга, Манцева и еще кое-кого в Москве.

    Обязать членов Политбюро уделять 2-3 часа в неделю на просмотр ряда изданий и книг, проверяя исполнение, требуя письменных отзывов и добиваясь присылки в Москву без проволочки всех некоммунистических изданий.

    Добавить отзывы ряда литераторов-коммунистов (Стеклова, Ольминского, Скворцова, Бухарина и т. д.).

    Собрать систематические сведения о политическом стаже, работе и литературной деятельности профессоров и писателей.

    Поручить все это толковому, образованному и аккуратному человеку в ГПУ...16

    Ленин и здесь выводит советскую власть на единственно ей доступный путь взаимоотношений с инакомыслящими. Отсюда идут и чекагебистские «досье» на «неблагонадежных» писателей, и «кураторы» идеологических учреждений с плохо скрытой военной выправкой...

    Как мы уже не раз говорили, наследие Ленина решительно опровергает легенду о том, что нэп и на самом деле раскрепощал свободную инициативу. На какое-то время убеждение Ленина в том, что частная собственность не может не быть беспомощней собственности социалистической (сиречь государственной), подсказывает ему идею их относительно свободного соревнования. Однако в 1922 году ход этого соревнования стал уже очевидным, и Ленин опять начинает отдавать предпочтение силовым приемам в области хозяйственных отношений:

    ...Говорят, в Смоленской губернии частный капитал побил кооперацию; довел до закрытия.

    А суд за незаконную торговлю?

    А пошлины за частную торговлю? и т. д. и т. п.

    Тоже все проспали советские бюрократы?

    Кто у Вас отвечает за это? Не создать ли комиссии

    1) от НКФ

    2) от НКЮ

    3) кто-либо                для мер надзора и репрессии

    за неправильную торговлю

    и т. п.?

    С ком. приветом Ленин.17

    ...что на деле делается? что на деле достигается? успехи нарсудов и ревтрибов? как бы это учесть и проверить?

    Число процессов по злоупотреблению нэпом?

    Число обвинительных приговоров, и каковы наказания (в целом, а не в единичных случаях)? и т. д.

    С коммунистическим приветом. Ленин.18

    ...Обдуманы ли формы и способы ответственности членов правлений трестов за неправильную отчетность и за убыточное ведение дела? Не спит ли у нас НКюст? Тут нужен ряд образцовых процессов с применением жесточайших кар. НКюст, кажись, не понимает, что новая экономическая политика требует новых способов новой жестокости кар».19

    В марте 1922 года Ленин пишет Л. Б. Каменеву: «Величайшая ошибка думать, что нэп положит конец террору. Мы еще вернемся к террору и к террору экономическому».20

    Свидетельства того, что частнохозяйственный, корпоративно-трестовый и кооперативный секторы советской экономики должны быть, по замыслу Ленина, полностью подконтрольны партократическому руководству страной, не допускают ни малейшего разночтения. И в этом вопросе Ленин проявляет все то же, что и в 1918 году, непонимание первоосновных вопросов – непонимание, предопределяющее провал всех его хозяйственно-созидательных замыслов. Он не осознает того, что высокая продуктивность капиталистического производства обусловлена прежде всего свободой этого производства. Ленину представляется, что высокой производительности труда можно «научиться», подсмотрев секреты гоняемого на корде («управляемого») квазикапитализма. Так, он говорит на ХI съезде РКП(б):

    Государственный капитализм, это – тот капитализм, который мы сумеем ограничить, пределы которого мы сумеем установить, этот государственный капитализм связан с государством, а государство это – рабочие, это – передовая часть рабочих, это – авангард, это – мы.

    Государственный капитализм, это – тот капитализм, который мы должны поставить в известные рамки. Вот в чем вся штука. И уже от нас зависит, каков будет этот государственный капитализм. Политической власти у нас достаточно, совершенно достаточно; экономических средств в нашем распоряжении тоже достаточно, но недостаточно умения у того авангарда рабочего класса, который выдвинут, чтобы непосредственно ведать, и чтобы определить границы, и чтобы размежеваться, и чтобы подчинить себе, а не быть подчиненным. Тут нужно только умение, а его у нас нет.21

    И далее:

    Отступление кончилось, дело теперь в перегруппировке сил. Вот директива, которую съезд

    должен вынести, которая сутолоке, суматохе должна положить конец. Успокойтесь, не мудрствуйте, это будет засчитываться в минус. Практически нужно доказать, что ты работаешь не хуже капиталистов.

    ...У тебя перевес перед капиталистами потому, что государственная власть в твоих руках, целый ряд экономических средств в твоих руках, ты не умеешь только ими пользоваться, смотри на вещи трезвее, скинь с себя мишуру, торжественное коммунистическое облачение, попросту учись простому делу, и тогда мы побьем частного капиталиста.22

    Не понимает он и того, что «хорошее» (с чьей точки зрения?) общегосударственное «научное» планирование несостоятельно прежде всего из-за бесконечных объемов информации-времени, необходимых для такого планирования. И что обязанность следить еще и за «частным» сектором экономики лишь углубляет дефицит информации-времени, и без того надрывающий планирующие инстанции и вынуждающий их действовать произвольно.

    Поэтому в письме народному комиссару юстиции Д. И. Курскому от 20 февраля 1922 г. (заголовок письма – «О задачах Наркомюста в условиях новой экономической политики»)23 Ленин пишет:

    Прежде боевыми органами Соввласти были главным образом Наркомвоен и ВЧК. Теперь особенно боевая роль выпадает на долю НКЮста; понимания этого, к сожалению, со стороны руководителей и главных деятелей НКЮста не видно.

    Усиление репрессии против политических врагов Соввласти и агентов буржуазии ( в особенности меньшевиков и эсеров); проведение этой репрессии ревтрибуналами и нарсудами в наиболее быстром и революционно-целесообразном порядке; обязательная постановка ряда образцовых (по быстроте и силе репрессии; по разъяснению народным массам, через суд и через печать, значения их) процессов в Москве, Питере, Харькове и нескольких

    других важнейших центрах; воздействие на нарсудей и членов ревтрибуналов через партию в смысле улучшения деятельности судов и усиления репрессии; – все это должно вестись систематично, упорно, настойчиво, с обязательной отчетностью (самой краткой, в телеграфном стиле, но деловой и аккуратной, с обязательной статистикой того, как карает и как учится карать НКЮст ту, преобладающую у нас, «коммунистическую» сволочь, которая умеет калякать и важничать, а работать не умеет).

    Не менее важна боевая роль НКЮста в области нэпо, и еще возмутительнее слабость и сонность НКЮста в этой области. Не видно понимания того, что мы признали и будем признавать лишь государственный капитализм, а государство, это – мы, мы, сознательные рабочие, мы, коммунисты. Поэтому ни к черту не годными коммунистами надо признать тех коммунистов, кои не поняли своей задачи ограничить, обуздать, контролировать, ловить на месте преступления, карать внушительно всякий капитализм, выходящий за рамки государственного капитализма, как мы понимаем понятие и задачи государства.

    В газетах шум по поводу злоупотреблений нэпо. Этих злоупотреблений бездна.

    А где шум по поводу образцовых процессов против мерзавцев, злоупотребляющих новой экономической политикой? Этого шума нет, ибо этих процессов нет. НКЮст «забыл», что это его дело, – что не суметь подтянуть, встряхнуть, перетряхнуть нарсуды и научить их карать беспощадно, вплоть до расстрела, и быстро за злоупотребления новой экономической политикой, это долг НКЮста. За это он отвечает. Ни капельки живой работы со стороны НКЮста в этой области не видно, ибо ее нет.

    Идет подготовка нового гражданского законодательства. НКЮст «плывет по течению»; я это вижу. А он обязан бороться против течения. Не перенимать (вернее, не дать себя надувать тупоумным и буржуазным старым юристам, кои перенимают)

    старое, буржуазное понятие о гражданском праве, а создавать новое. Не поддаваться Наркоминделу, который «по должности» тянет линию «приспособления к Европе», а бороться с этой линией, вырабатывать новое гражданское право, новое отношение к «частным» договорам и т. п. Мы ничего «частного» не признаем, для нас все в области хозяйства есть публично-правовое, а не частное. Мы допускаем капитализм только государственный, а государство, это – мы, как сказано выше. Отсюда – расширить применение государственного вмешательства в «частноправовые» отношения; расширить право государства отменять «частные» договоры; применять не corpus juris romani24 к «гражданским правоотношениям», а наше революционное правосознание; показывать систематически, упорно, настойчиво на ряде образцовых процессов, как это надо делать с умом и энергией; через партию шельмовать и выгонять тех членов ревтрибуналов и нарсудей, кои не учатся этому и не хотят понять этого.

    Торгуй, наживайся, мы это тебе позволим, но втрое подтянем твою обязанность быть честным, давать правдивые и аккуратные отчеты, считаться не только с буквой, но и с духом нашего, коммунистического законодательства, не допускать ни тени отступления от наших законов, – вот какова должна быть основная заповедь НКЮста в отношении нэпо. Если НКЮст не сумеет добиться того, чтобы у нас капитализм был «вышколенный», был «приличный», если НКЮст не докажет рядом образцовых процессов, что он умеет ловить за нарушение этого правила и карать не позорно-глупым, «коммунистически-тупоумным» штрафом в 100-200 миллионов, а расстрелом, – тогда НКЮст ни к черту не годен, и я буду считать своим долгом тогда добиваться от Цека полной смены ответственных работников НКЮста.

    Весьма характерен для Ленина постскриптум к этому письму:

    P. S. Ни малейшего упоминания в печати о моем письме быть не должно. Пусть, кто хочет, выступает за своей подписью, не упоминая меня, и побольше конкретных данных!

    Так что и тут к беспощадности Ленина, к несомненной ограниченности его экономического кругозора примешивается еще и обычное для него тактическое лицемерие.

    И примечание: «Печатается полностью впервые, по рукописи».

    Таким образом, это письмо Ленина в Наркомюст увидело свет полностью только в 1970 году.

    *    *    *

    Как только выяснилось, что, кроме принуждения и запретов, нет у Ленина универсальных приемов управления, его личная ценность для «внутренней партии»25 резко упала. Способность провоцировать, завоевывать, разрушать, возглавлять террор и дезинформацию (в отличие от способности созидать, улучшать, генерировать оригинальные и действенные решения сложных задач) не такое уж редкое качество для людей с лидерскими наклонностями.

    Ленин-тактик – поистине редкое политическое явление. Ленин-диктатор ничем выдающимся в ряду прочих диктаторов не отличается. Ему решительно не хватает выдержки и энергии. Он болен, стареет, нервничает, раздражается, дает невыполнимые указания, сплошь и рядом обращает свое раздражение против ближайших соратников и даже против себя самого. Понимание частью его окружения его нарастающей беспомощности проявилось к осени 1922 года достаточно определенно. Иронические замечания Троцкого по поводу «Постановления о работе «замов» или ленинских писем о Рабкрине,26 реакция партийных острословов и вольнодумцев, вроде Рязанова и Ларина, на доклад Ленина на XI съезде РКП(б),27 патетические обличения ленинских действий партийными ортодоксами типа Шляпникова на Х и XI съездах РКП(б) – оценки Ленина, присутствующие в этих документах эпохи, не слишком для него лестны.

    Я не хочу сказать, что оппоненты Ленина (иногда – явные, иногда – уклончивые) предлагали какие-то эффективные альтернативы его беспомощным распоряжениям. Когда их предложения располагались в границах последовательного большевизма, они ничем принципиально не отличались от ленинских. Когда в таких контрпредложениях имелось нечто всерьез не ленинское (как, например, в выступлении Г. Мясникова, требовавшего свободы печати, или в платформе РОПП, добивавшейся приоритета рабочих союзов над партией), то они непосредственно или косвенно ослабляли диктатуру РКП(б). Но если кому-нибудь кажется, что сам Ленин унес с собой какие-то спасительные рецепты (и что именно из-за наличия у него этих рецептов он был изолирован Сталиным от партии во время болезни), то это не более, чем иллюзия.

    *    *    *

    В 1922 году «неумение», «нежелание», «неспособность» людей и организаций выполнять требования и советы Ленина, соответствовать его ожиданиям и прогнозам все чаще вызывают у него досаду и недоверие не только к отдельным лицам и учреждениям, но и к одному слою советского общества за другим. До революции его опорой, его мессией, вместилищем всех надежд человечества был в его пропагандистских произведениях пролетариат. Теперь и рабочие, то бастующие, то бунтующие, то отстаивающие независимость профсоюзов, оказываются классом ненадежным и недоброкачественным.

    Давно ли, провоцируя городские низы на выступления против Временного правительства и небольшевистских Советов, Ленин бессчетно повторял и варьировал Марксов тезис о том, что только пролетариат, поголовно организованный в господствующий класс, может быть истинно революционным, истинно народным, истинно социалистическим носителем государственной власти? Теперь он решительно одергивает претендующие на независимость пролетарские профсоюзы («рабочую оппозицию»):

    Но диктатуру пролетариата через его поголовную организацию осуществить нельзя. Ибо не

    только у нас, в одной из самых отсталых капиталистических стран, но и во всех других капиталистических странах пролетариат все еще так раздроблен, так принижен, так подкуплен кое-где (именно империализмом в отдельных странах), что поголовная организация пролетариата диктатуры его осуществить непосредственно не может. Диктатуру может осуществлять только тот авангард, который вобрал в себя революционную энергию класса.28

    Разве знает каждый рабочий, как управлять государством? Практические люди знают, что это сказки.29

    Наш пролетариат в большей части своей деклассирован.30

    Со времени войны фабрично-заводские рабочие в России стали гораздо менее пролетарскими по составу, чем прежде, ибо во время войны поступали на заводы те, кто хотел уклониться от военной службы. Это – факт общеизвестный.31

    ...Очень часто, когда говорят «рабочие», думают, что значит это фабрично-заводской пролетариат. Вовсе не значит. У нас со времен войны на фабрики и на заводы пошли люди вовсе не пролетарские, а пошли с тем, чтобы спрятаться от войны, а разве у нас сейчас общественные и экономические условия таковы, что на фабрики и заводы идут настоящие пролетарии? Это неверно. Это правильно по Марксу, но Маркс писал не про Россию, а про весь капитализм в целом, начиная с пятнадцатого века. На протяжении шестисот лет это правильно, а для России теперешней неверно. Сплошь да рядом идущие на фабрики – это не пролетарии, а всяческий случайный элемент.32

    Но в последних своих работах и письмах33 ища способов предупредить окончательное бюрократическое перерождение власти, Ленин опять пытается ухватиться за идейное первородство пролетариата. Он предлагает расширить ЦК и ЦКК, введя туда рабочих. Но рекомендовать

    этих рабочих должны проверенные (?) коммунисты, а о коммунистах он пишет следующее:

    ...надо принять во внимание, что соблазн вступления в правительственную партию в настоящее время гигантский...

    ...Если не закрывать себе глаза на действительность, то надо признать, что в настоящее время пролетарская политика партии определяется не ее составом, а громадным, безраздельным авторитетом того тончайшего слоя, который можно назвать старой партийной гвардией. Достаточно небольшой внутренней борьбы в этом слое, и авторитет его будет если не подорван, то во всяком случае ослаблен настолько, что решение будет уже зависеть не от него.34

    И еще:

    ...Если народ, который завоевал, культурнее народа побежденного, то он навязывает ему свою культуру, а если наоборот, то бывает так, что побежденный свою культуру навязывает завоевателю. Не вышло ли нечто подобное в столице РСФСР и не получилось ли тут так, что 4 700 коммунистов (почти целая дивизия, и все самые лучшие) оказались подчиненными чуждой культуре? Правда, тут может как будто получиться впечатление, что у побежденных есть высокая культура. Ничего подобного. Культура у них мизерная, ничтожная, но все же она больше, чем у нас. Как она ни жалка, как ни мизерна, но она больше, чем у наших ответственных работников-коммунистов.35

    Как же они могут руководить?

    Стремясь обеспечить надежность (в каких отношениях?!) руководящих работников и коммунистов, Ленин громоздит один этаж рекомендателей над другим. Но, когда, тяжелейше больной, он диктует свое знаменитое «Завещание»,36 вызвавшее столько пересудов и толков, так долго скрывавшееся от партии и, тем более, от народа, –

     «Завещание», молва о котором послужила поводом к стольким репрессиям, оказывается, что и на самой вершине партийной элиты он не обнаруживает для себя ни одного безоговорочно надежного преемника. Кто же кого должен рекомендовать и за кого ручаться? Ведь в конечном счете, при движении снизу вверх и обратно, вся цепь: от пролетариев, которые должны проверять, направлять и контролировать высочайшие коммунистические инстанции, и до этих инстанций, которые должны рекомендовать пролетариев для такого контроля, – не имеет ни одного звена, вызывающего доверие Ленина! Снизу и доверху она состоит, по его убеждению, из неполноценного человеческого материала.

    Положение Ленина тяжело и субъективно, и объективно. Он тяжко болен. Болезнь прогрессирует неотвратимо, и достичь уровня работоспособности прежних лет он уже не может. В то же время возникшая перед ним задача не имеет организационного решения. Глубоко убежденный в том, что огосударствленная экономика должна быть эффективней рыночной, что централизованность и упорядоченность – синонимы, он никак не может понять, почему действительность опровергает его представления. Он занят тем, что ищет виновных. И, когда юристам (его юристам) не удается таковых отыскать, он проникается мыслью, что виноваты все.

    Безнадежные попытки «решить», пошел ли бы Ленин, стремясь сохранить Систему, на террор сталинского размаха, в том числе и против собственной партии, порождают серию мифов о Ленине, способном обойтись без большого террора в строительстве социализма. Но без террора в строительстве и сохранении социализма никто еще не обошелся, и в принципе обойтись нельзя. Вопрос заключается только в том, хватило бы Ленина на террор нужной мощи. В 1918 – 1922 гг. хватало; чем обернулось бы будущее, гадать бессмысленно. Реального Ленина физически не хватило уже ни на что, кроме введения нэпа и защиты закона о государственной монополии внешней торговли. Мифологический Ленин вне моих интересов. Я только могу констатировать, что живучесть мифа о Справедливом, Всесильном и Всезнающем Ленине, подкрепленного

    мифом о Ленине Обиженном и Скорбящем, поистине удивительна.

    После выхода в свет пятидесятипятитомника сочинений Ленина, а также стараниями Р. Медведева, Е. Драбкиной и других, к Ленину Справедливому и Ленину Скорбящему прибавился еще и Ленин со Связанными Руками и Кляпом во Рту. И во всех этих мифах возникал перед нами человек великодушный и мудрый – антитеза грубого и жестокого Сталина.

    Разумеется, сочинять апокрифы куда интересней, чем рыться в книгах, которые стоят на полках всех казенных библиотек. Но когда этих книг не читают люди, обязанные читать их по роду своей литературной и политической специализации, возникает законное недоумение.

    Р. А. Медведев пишет: «Обострившиеся разногласия внутри ЦК и происходившая здесь явная и тайная борьба за власть, грозившая расколом партии, очень волновала В. И. Ленина, в состоянии здоровья которого летом и осенью 1923 года произошли заметные улучшения. ...Ленин в эти месяцы встречался со многими людьми, но он не хотел приглашать к себе не только Сталина, но и других членов Политбюро. По свидетельству Н. К. Крупской, это было бы ему «непосильно тяжело». Как рассказывает в неопубликованной части своих мемуаров Е. Драбкина, Ленин часами сидел в одиночестве и часто плакал, видимо, не только от бессилия, но и от обиды».37

    Картина получается трогательная и впечатляющая. Когда больной пожилой человек часами сидит в одиночестве и плачет, его жалко.

    Но человек, которого нам жалко, писал о жалости:

    Мы должны сказать, что должны погибнуть либо те, кто хотел погубить нас и о ком мы считаем, что он должен погибнуть, – и тогда останется жить наша Советская республика, – либо наоборот, останутся жить капиталисты и погибнет республика. В стране, которая обнищала, либо погибнут те, которые не могут подтянуться, либо вся рабоче-крестьянская республика. И выбора здесь нет и быть не может, так же, как не должно быть и никакой сентиментальности.

    Сентиментальность есть не меньшее преступление, чем на войне шкурничество. Тот, кто отступает теперь от порядка дисциплины, тот впускает врагов в свою среду.

    Вот почему я говорю, что новая экономическая политика имеет значение еще и со стороны учения. Вы здесь говорите о том, как надо учить. Вы должны прийти к тому, чтобы сказать, что недоучившимся у нас нет места. Тогда, когда будет коммунизм, тогда ученье будет мягче. Теперь же я говорю, что ученье не может не быть суровым – под страхом гибели.38

    Ленин употребляет слово «сентиментальность» неточно, ибо он имеет в виду не собственно «сентиментальность» (поверхностную квазичувствительность), а жалость, сострадательность, отвращение перед насилием, то есть чувства истинные и глубокие. Это следует из полного текста его многократных нападок на «сентиментальность» и сарказмов по поводу «сентиментальных интеллигентиков».

    Итак, «сентиментальность на войне есть преступление». А коммунизм определил с 1848 года свой путь как состояние перманентной войны против всемирного капитализма. Ленин успел в этой войне только поставить РКП(б) в положение колонизатора своей же страны. Сталину предстояло эту колонизацию сделать тотально прочной. Мощь развернутого ими террора – мера не только их личных и партийных качеств, но и мера сопротивления, оказываемого «материалом» – страной. Ленин уничтожил или вытеснил за границу высшие классы и часть несогласной с ним интеллигенции, все оппозиционные к большевизму партии, приказал бесчеловечно убить царя, его жену, детей и других представителей династии, беспощадно подавил возникшее в 1918 – 1921 гг. народное (рабочее, крестьянское, матросское) сопротивление, всюду, где это ему удалось, овладел нерусскими окраинами страны. Сталину предстояло частью уничтожить – частью закрепостить крестьянство, всю остальную интеллигенцию, первый состав собственной партии и вообще

    всю страну, ибо сопротивление диктатуре неизменно активизировалось, как только ее сверхтяжелый пресс хоть сколько-нибудь приподымался. Почему же Сталин должен был относиться к сентиментальности иначе чем Ленин? Разве его сверхзадача была проще ленинской? Разве это была не одна и та же задача? Ленин чуть было не сорвал победу Кремля над Грузией, когда с демагогической сентиментальностью пытался использовать хулиганскую выходку Орджоникидзе в своей борьбе против Сталина. Вождь партии, он «сентиментально» поставил на карту самое, казалось бы, для него главное – единство партии, когда Сталин блокировал его, а потом обидел его жену. Он был поразительно непоследователен, когда в записке «К вопросу о национальностях» или об «автономизации»39 писал:

    ...Если дело дошло до того, что Орджоникидзе мог зарваться до применения физического насилия, о чем мне сообщил тов. Дзержинский, то можно себе представить, в какое болото мы слетели. Видимо, вся эта затея «автономизации» в корне была неверна и несвоевременна.

    Он непоследователен здесь потому, что рукоприкладство Орджоникидзе в грузинском ЦК – жалкая капля в том океане насилия, который опрокинул на Россию (и откровенно мечтал опрокинуть на весь мир) Ленин. И если размах примененного насилия означает (как пишет здесь Ленин) одновременно и меру неправоты насильника, то, осуждая Орджоникидзе, Ленин подписывает приговор себе самому.

    Ибо какие пощечины могут сравниться с таким приказом:

    Членам Совета Обороны.

    Хлеб перестал подвозиться. Чтобы спастись, нужны меры, действительно, экстренные... Наличный хлебный паек уменьшить для неработающих по транспорту; увеличить для работающих, пусть погибнут еще тысячи, но страна будет спасена.40

    Нет никаких оснований сомневаться в том, что слово «страна» в данном контексте означает «большевистская власть».

    *    *    *

    Во внутрисоветском Самиздате много лет обращался документ, идентифицированный многими независимыми специалистами как одно из тогда еще не опубликованных в СССР ленинских писем. В двух зарубежных русских публикациях41 имеется следующий комментарий редактора «Вестника РСХД» Н. А. Струве:

    ...Подлинность его вне сомнения: на него есть прямая ссылка в «Полном собрании сочинений Ленина», т. 45, М., 1964 г., стр. 666 – 667: «Март 19. Ленин в письме членам Политбюро ЦК РКП(б) пишет о необходимости решительно подавить сопротивление духовенства проведению в жизнь декрета ВЦИК от 23 февраля 1922 об изъятии церковных ценностей в целях получения средств для борьбы с голодом». (В «Архиве» имеет шифр ЦПА ИМЛ, ф. 2, ед. хр. 22954). Но бдительные цензоры ленинских писаний не посмели включить это письмо в так наз. «Полное собрание сочинений», насчитывающее 55 томов.

    Подлинность этого документа не вызывала сомнения еще и по причине чисто ленинских интонаций, лексики и стилистики текста. С такой достоверностью подделать всю совокупность этих приемов немыслимо. Советская печать, специальная и массовая, ни разу не оспорила западных публикаций этого ленинского письма. В 1990 году оно, наконец, было опубликовано на родине его автора, после чего стало цитироваться там сплошь и рядом. Приводим полностью этот документ:

    Товарищу Молотову

    для членов Политбюро.

    Строго секретно.

    Просьба ни в коем случае копий не снимать, а каждому члену Политбюро (тов. Калинину тоже) делать свои заметки на самом документе.

    Ленин.

    По поводу происшествия в Шуе, которое уже поставлено на обсуждение Политбюро, мне кажется, необходимо принять сейчас же твердое решение в связи с общим тоном борьбы в данном направлении. Так как я сомневаюсь, чтобы мне удалось лично присутствовать на заседании Политбюро 20 марта, то поэтому я изложу свои соображения письменно.

    Происшествие в Шуе должно быть поставлено в связь с тем сообщением, которое недавно РОСТА переслало в газеты не для печати, а именно сообщение о подготовляющемся черносотенцами в Питере сопротивлении декрету об изъятии церковных ценностей. Если сопоставить с этим фактом то, что сообщают газеты об отношении духовенства к декрету об изъятии церковных ценностей, а затем то, что нам известно о нелегальном воззвании Патриарха Тихона, то станет совершенно ясно, что черносотенное духовенство во главе со своим вождем совершенно обдуманно проводит план дать нам решающее сражение именно в данный момент.

    Очевидно, что на секретных совещаниях влиятельнейшей группы черносотенного духовенства этот план обдуман и принят достаточно твердо. События в Шуе лишь одно из проявлений этого общего плана.

    Я думаю, что здесь наш противник делает громадную ошибку, пытаясь втянуть нас в решительную борьбу тогда, когда она для него особенно

    безнадежна и особенно невыгодна. Наоборот, для нас именно данный момент представляет из себя не только исключительно благоприятный, но и вообще единственный момент, когда мы можем с 99-ю из 100 шансов на полный успех разбить неприятеля на голову и обеспечить за собой необходимые для нас позиции на много десятилетий. Именно теперь и только теперь, когда в голодных местах едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем (и поэтому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией, не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления. Именно теперь и только теперь громадное большинство крестьянской массы будет либо за нас, либо, во всяком случае, будет не в состоянии поддержать сколько-нибудь решительно ту горстку черносотенного духовенства и реакционного городского мещанства, которые могут и хотят испытать политику насильственного сопротивления советскому декрету.

    Нам во что бы то ни стало необходимо провести изъятие церковных ценностей самым решительным и самым быстрым образом, чем мы можем обеспечить себе фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей (надо вспомнить гигантские богатства некоторых монастырей и лавр). Без этого никакая государственная работа вообще, никакое хозяйственное строительство в частности и никакое отстаивание своей позиции в Генуе в особенности совершенно немыслимы. Взять в свои руки этот фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей (а может быть и несколько миллиардов) мы должны во что бы то ни стало. А сделать это с успехом можно только теперь. Все соображения указывают на то, что позже сделать это нам не удастся, ибо никакой иной момент, кроме отчаянного голода, не даст нам такого настроения широких крестьянских масс, который бы либо обеспечил нам сочувствие этих масс, либо, по крайней мере,

    обеспечил бы нам нейтрализование этих масс в том смысле, что победа в борьбе с изъятием ценностей останется безусловно и полностью на нашей стороне.

    Один умный писатель по государственным вопросам справедливо сказал, что если необходимо для осуществления известной политической цели пойти на ряд жестокостей, то надо осуществлять их самым энергичным образом и в самый короткий срок, ибо длительного применения жестокостей народные массы не вынесут. Это соображение в особенности еще подкрепляется тем, что по международному положению России для нас, по всей вероятности, после Генуи окажется или может оказаться, что жестокие меры против реакционного духовенства будут политически нерациональны, может быть даже чересчур опасны. Сейчас победа над реакционным духовенством обеспечена полностью. Кроме того, главной части наших заграничных противников среди русских эмигрантов, т. е. эсерам и милюковцам, борьба против нас будет затруднена, если мы именно в данный момент, именно в связи с голодом проведем с максимальной быстротой и беспощадностью подавление реакционного духовенства.

    Поэтому я прихожу к безусловному выводу, что мы должны именно теперь дать самое решительное и беспощадное сражение черносотенному духовенству и подавить его сопротивление с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение нескольких десятилетий. Самую кампанию проведения этого плана я представляю следующим образом:

    Официально выступать с какими бы то ни было мероприятиями должен только тов. Калинин, – никогда и ни в каком случае не должен выступать ни в печати, ни иным образом перед публикой тов. Троцкий.

    Посланная уже от имени Политбюро телеграмма о временной приостановке изъятий не должна

    264

    быть отменяема. Она нам выгодна, ибо посеет у противника представление, будто мы колеблемся, будто ему удалось нас запугать (об этой секретной телеграмме, именно потому, что она секретна, противник, конечно, скоро узнает).

    В Шую послать одного из самых энергичных, толковых и распорядительных членов ВЦИК или других представителей центральной власти (лучше одного, чем нескольких), причем дать ему словесную инструкцию через одного из членов Политбюро. Эта инструкция должна сводиться к тому, чтобы он в Шуе арестовал как можно больше, не меньше, чем несколько десятков, представителей местного духовенства, местного мещанства и местной буржуазии по подозрению в прямом или косвенном участии в деле насильственного сопротивления декрету ВЦИК об изъятии церковных ценностей. Тотчас по окончании этой работы он должен приехать в Москву и лично сделать доклад на полном собрании Политбюро или перед двумя уполномоченными на это членами Политбюро. На основании этого доклада Политбюро даст детальную директиву судебным властям, тоже устную, чтобы процесс против шуйских мятежников сопротивляющихся помощи голодающим, был проведен с максимальной быстротой и закончился не иначе, как расстрелом очень большого числа самых влиятельных и опасных черносотенцев г. Шуи, а по возможности также и не только этого города, а и Москвы и нескольких других духовных центров.

    Самого Патриарха Тихона, я думаю, целесообразно нам не трогать, хотя он несомненно стоит во главе всего этого мятежа рабовладельцев. Относительно него надо дать секретную директиву Госполитупру, чтобы все связи этого деятеля были как можно точнее и подробнее наблюдаемы и вскрываемы, именно в данный момент. Обязать Дзержинского, Уншлихта лично делать об этом доклад в Политбюро еженедельно.

    На съезде партии устроить секретное совещание всех или почти всех делегатов по этому вопросу совместно с главными работниками ГПУ, НКЮ и Ревтрибунала. На этом совещании провести секретное решение съезда о том, что изъятие ценностей, в особенности самых богатых лавр, монастырей и церквей, должно быть произведено с беспощадной решительностью, безусловно ни перед чем не останавливаясь и в самый кратчайший срок. Чем большее число представителей реакционной буржуазии и реакционного духовенства удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше. Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать.

    Для наблюдения за быстрейшим и успешнейшим проведением этих мер назначить тут же на съезде, т. е. на секретном его совещании, специальную комиссию при обязательном участии т. Троцкого и т. Калинина, без всякой публикации об этой комиссии с тем, чтобы подчинение ей всех операций было обеспечено и проводилось не от имени комиссии, а в общесоветском и общепартийном порядке. Назначить особо ответственных наилучших работников для проведения этой меры в наиболее богатых лаврах, монастырях и церквах.

    Ленин.

    Прошу т. Молотова постараться разослать это письмо членам Политбюро вкруговую сегодня же вечером (не снимая копий) и просить их вернуть Секретарю тотчас по прочтении с краткой заметкой относительно того, согласен ли с основою каждый член Политбюро или письмо возбуждает какие-нибудь разногласия.

    Ленин.

    В 1991 году российская печать уже не только многократно цитировала изуверское письмо Ленина, но и сообщила, что не более 6% изъятых у церкви средств было

    истрачено на закупку зерна для голодающих. Остальное пошло на импорт, удовлетворяющий сугубо государственные потребности. Сколько таких директив Ленина еще скрыто в архивах?

    «Происшествие в Шуе» состояло в попытке верующих защитить от реквизиции принадлежащие церкви ценные предметы, имеющие богослужебное назначение. Относительно сохранения этих предметов за церквями и монастырями имелась особая оговорка в послании Патриарха Тихона верующим и духовенству от 15 февраля 1922 года. Все не богослужебные ценности, равно как и деньги и продовольствие, Патриарх призывал жертвовать в фонд помощи голодающим незамедлительно.

    Смертоносная демагогия ленинского письма (сознательная спекуляция на негативном понятии «черносотенство» и на гуманной цели помощи голодающим); цинический сговор между «своими» (средства нужны не для помощи голодающим, а для свободы валютных маневров на Генуэзской конференции); тактическое лицемерие (выставлять в качестве представителя государства и партии русского «мужика» Калинина, а не еврея Троцкого); бесстыдство обращения к (неназванному) Макиавелли, предвосхищающее террористические кампании сталинщины; требование избыточности и неумолимости террора (чтобы инерция ужаса, родовая память о нем сохранилась на десятилетия), настойчивое требование использовать только устные распоряжения, чтобы не оставлять против себя улик (вот он – исток партийного «телефонного права») – все это делает любые апелляции к Ленину ничуть не более нравственными, чем апелляции махровых необольшевиков к Сталину.

    Ленин и в самом конце своей сознательной жизни не переставал угрожать:

    ...Когда вся армия отступает, ей не ясно, она не видит, где остановиться, а видит лишь отступление – тут иногда достаточно и немногих панических голосов, чтобы все побежали. Тут опасность громадная. Когда происходит такое отступление с настоящей армией, ставят пулеметы, и тогда,

    когда правильное оступление переходит в беспорядочное, командуют: «Стреляй!» И правильно.

    Если люди вносят панику, хотя бы и руководствуясь лучшими побуждениями, в такой момент, когда мы ведем неслыханно трудное отступление и когда все дело в том, чтобы сохранить хороший порядок – в этот момент необходимо карать строго, жестоко, беспощадно малейшее нарушение дисциплины....42

    Трудно поверить, но и абсолютной уверенности, что этой кровавой ценой он ведет Россию по правильному (хотя бы с его партийных позиций) пути, у Ленина не было. В одном только основополагающем своем труде о своих партийных задачах и целях – в «Государстве и революции» (1917 – 1918 гг.) – он трижды подчеркнул отсутствие у радикальных марксистов отчетливого представления о том, что они делают. Вот одно из этих высказываний:

    ..."обещать", что высшая фаза развития коммунизма наступит, ни одному социалисту в голову не приходило, а предвидение великих социалистов, что она наступит, предполагает и не теперешнюю производительность труда, и не теперешнего обывателя, способного «зря» – вроде как бурсаки у Помяловского – портить склады общественного богатства и требовать невозможного.43

    Вслушайтесь в этот окрик (далеко не единственный в своем роде в ленинской печатно-речевой продукции 1918 – 1922 гг.): он и спрашивать ничего с себя не велит! А ведь до октября 1917 года только и делал, что обещал невозможное тем, кого теперь презрительно именует бурсацко-обывательской чернью, требующей невозможного и разрушающей, чтобы разрушать!

    Впрочем, внимательный глаз и тогда мог увидеть всю безответственность его демагогии, почти им и не скрываемую:

    Мы не претендуем на то, что Маркс или марксисты знают путь к социализму во всей его конкретности. Это вздор. Мы знаем направление этого пути, мы знаем, какие классовые силы ведут по нему, а конкретно, практически это покажет лишь опыт миллионов, когда они возьмутся за дело.44

    Каким же способом «миллионы» «возьмутся за дело»? И за какое «дело»? Во-первых, миллионы не свободны в выборе, а, согласно свидетельствам того же Ленина, диктаторски управляются «авангардом пролетариата», то есть верхушкой партии коммунистов. Во-вторых, и сами «научно-социалистические» вивисекторы, включая Ленина, не знают не только «пути к социализму во всей его конкретности» – они не выработали конечного непротиворечивого определения самого понятия «социализм»!

    Приведем самые скупые доказательства этого парадоксального факта.

    Начиная с 1917 года, Ленин не раз повторяет и варьирует свой тезис преемственности социализма от германского «государственного капитализма». Последний раз он цитирует в этой связи себя самого в 1921 году, в брошюре «О продовольственном налоге»:

    Дабы читатель убедился, что «высокая» оценка государственного капитализма дается мною вовсе не теперь только, а давалась и до взятия власти большевиками, я позволю себе привести следующую цитату из моей брошюры: «Грозящая катастрофа и как с ней бороться», написанной в сентябре 1917 года:

    ...«Попробуйте подставить вместо юнкерско-капиталистического, вместо помещичье-капиталистического государства, государство революционно-демократическое, т. е. революционно разрушающее всякие привилегии, не боящееся революционно осуществлять самый полный демократизм? Вы увидите, что государственно-монополистический капитализм при действительно революционно-демократическом государстве неминуемо, неизбежно означает шаг к социализму».

    ...«Ибо социализм есть не что иное, как ближайший шаг вперед от государственно-капиталистической монополии».

    ...«Государственно-монополистический капитализм есть полнейшая материальная подготовка социализма, есть преддверие его, есть та ступенька исторической лестницы, между которой (ступенькой) и ступенькой, называемой социализмом, никаких промежуточных ступеней нет». (Все знаки – по Ленину.)45

    Однако не менее трех раз процитировав в 1918 – 1921 гг. обширные выдержки из своей работы «Грозящая катастрофа и как с ней бороться»,46 Ленин ни разу не повторил одной весьма существенной фразы, присутствовавшей в этой статье: он даже не поставил (ни разу!) отточия на месте пропуска. В 1917 году второй абзац приведенного нами выше отрывка выглядел так:

    Ибо социализм есть не что иное, как ближайший шаг вперед от государственной капиталистической монополии, или иначе: социализм есть не что иное, как государственная монополия, обращенная на пользу всему народу и постольку переставшая быть капиталистической монополией.47

    Но ведь завершенный социализм, согласно классическому марксистскому определению, разделявшемуся как будто бы и Лениным, есть формация безгосударственная? Государство должно, по Марксу, Энгельсу и (в ряде работ) Ленину, существовать только в переходный от капитализма к социализму период. К тому же это должно быть государство ранее неизвестного мировой истории типа: диктатура организованного в правящий класс пролетариата («не государство чиновников, а государство вооруженных рабочих»).48

    В классическом марксизме «диктатура пролетариата» выступает как высшая форма демократии потому, что социалистическая революция ожидается основоположниками учения в странах, где пролетариат составит ко

    времени революции подавляющее, большинство народа. В России 1913 года пролетариат составлял не более 16% населения вместе со служащими и интеллигенцией, а к концу гражданской войны рабочих в стране осталось не более 3% (данные Х и XI съездов РКП(б)). Марксистский догмат господства большинства населения над его эксплуататорским меньшинством здесь явно «не работал». Вскоре возникла спасительная теория прорыва «слабого звена в цепи мирового империализма», но и в мировых масштабах пролетариат никогда не являлся большинством населения. В России он не оказывался таковым, даже в союзе с беднейшей и пролетаризованной частью крестьянства. Поэтому в 1917 году социал-демократы, интеллектуально и нравственно более добросовестные, чем Ленин и ленинцы, были против «социалистической («пролетарской») революции».

    Еще одна неувязка: согласно все той же (не разделяемой нами) классической марксистской теории, все технические и духовные предпосылки социализма должны были вызреть в рамках наиболее развитого капитализма. Это утверждение есть частный случай более широкого тезиса «бытие определяет сознание». Характер и уровень развития средств общественного производства есть, исходя из этого тезиса, аргумент, а производственные отношения – его функция. Ленин же многократно варьирует свой тезис:

    Если для создания социализма требуется определенный уровень культуры (хотя никто не может сказать, каков именно этот определенный «уровень культуры», ибо он различен в каждом из западноевропейских государств), то почему нам нельзя начать сначала с завоевания революционным путем предпосылок для этого определенного уровня, а потом уже, на основе рабоче-крестьянской власти и советского строя, двинуться догонять другие народы.

     

    16 января 1923 г.

    Для создания социализма, говорите вы, требуется цивилизованность. Очень хорошо. Ну, а почему мы не могли сначала создать такие предпосылки цивилизованности у себя, как изгнание помещиков и изгнание российских капиталистов, а потом уже начать движение к социализму? В каких книжках прочитали вы, что подобные видоизменения обычного исторического порядка недопустимы или невозможны?

     

    17 января 1923 г.49

    Мы прочитали это у Маркса, Энгельса и у многих других марксистов, включая Ленина. В классической марксистской историософской схеме такой подход невозможен, ибо он означает, что не сознание определяется бытием («надстройка» – «базисом»), а, напротив, бытие определяется сознанием («базис» – «надстройкой»). Такое уж у большевистских вождей всепобеждающее сознание.

    Читатель, который обратится к марксистским первоисточникам (включая «Государство и революцию»), увидит, что, по идее «основоположников», функции организации, учета и управления уже при капитализме решительно упростились. По Ленину, для их выполнения достаточно «знания четырех действий арифметики» («Государство и революция»). Поэтому «вооруженные рабочие» смогут сами нанимать для себя и контролировать «бухгалтеров, техников и надсмотрщиков» (Маркс), а также выполнять функции управления и планирования (после восьмичасового рабочего дня по их пролетарской профессии), с постепенным привлечением к этим функциям всех трудящихся. Утопизм этой картины не мог не будить сомнений даже у ее авторов. Поэтому уже у Энгельса есть размышления об «авторитетах», то есть о выбираемых трудящимися руководителях-специалистах, которым трудящиеся должны будут подчиняться в процессе работы, осуществляя тем не менее над ними контроль. Ленинский переход от диктатуры «вооруженного пролетариата» к диктатуре его «авангарда», затем к олигархии партийных

    вождей и даже к единоличной диктатуре мы выше продемонстрировали. Этот переход – дань реальности, перекроившей утопию согласно своим возможностям. Именно как уступка реальности появляется приведенный нами выше ленинский тезис: «социализм есть не что иное, как государственная монополия, обращенная на пользу всему народу и постольку переставшая быть капиталистической монополией».50

    Вот тут-то и возникает роковой вопрос, можно ли государственную монополию обратить «на пользу всему народу»?

    Мыслимо ли это даже в том случае, когда государственная монополия этого жаждет, причем не только двигаясь к власти, но и полностью ею овладев?

    Ответ однозначен. Он выработан строгой теорией (хорошо исследованные законы функционирования «больших систем») и проверен на опыте множества несходных друг с другом стран и народов. Обратить государственную монополию, политическую, идеологическую и экономическую «на пользу всему народу» нельзя. Ни одно правительство, ни одна партия, ни одна олигархия и ни один вождь не смогут по-настоящему принести пользу обществу, не восстановив при этом нефиктивных начал плюрализма, свободных рынков и независимой от государства собственности, то есть не перестав быть всеобъемлющими монополистами. Иначе, при самых благих намерениях, обусловленный природой всех феноменов посюстороннего мира неустранимый дефицит информации-времени не позволит им обеспечить удовлетворительное существование и благоприятные перспективы всему обществу. Оставаясь самими собой (то есть абсолютной монопартократической монополией), они могут облагодетельствовать только себя, обеспечить только свои привилегии, свое выживание и свою экспансию, да и то не навечно. Производство и общество под их управлением деградируют, и рано или поздно крах неминуем. Не исключено, что они вовлекут в этот крах все управляемое ими общество.

    Мы не будем исследовать здесь ленинскую модель кооперативного социализма,51 соседствующую в его печатном наследии с моделью государственно-монополистической.

    Заметим лишь следующее: полную государственную монополию нельзя поставить на службу всему народу, но ее хотя бы можно (на горе этому народу) создать. Покрыть же все поле отечественной, а затем и мировой экономики сетью кооперативов (рабочих, крестьянских, научных и пр.), сохранив при этом государственную собственность на средства производства и всеобъемлющее «общественное» (?) планирование, при одновременном контроле сначала «вооруженных рабочих», а затем и всех трудящихся над их (?) государством, просто нельзя, невозможно.

    Нам возразят, что социально-строительное творчество имеет, как и любое научно-техническое творчество, право на разработку гипотез, на их экспериментальную проверку и на переход от одного проекта к другому. На наш взгляд, одно дело, когда люди переходят от определения к определению, от гипотезы к гипотезе в теории, исследуя те или иные сложившиеся или предполагаемые явления, проверяемые в дискуссиях или в бескровных, обратимых частных экспериментах (пример – коммуны, артели, кооперативы в рамках свободной экономики). И совершенно иное дело, когда люди, толком не знающие, чего они хотят достичь, или как им достичь своих целей, или ни того, ни другого, ставят, да еще и насильственно, кровавые эксперименты на миллионах и миллиардах других людей.

    Между тем, жизнь все упорней велит искать ответы на самые насущные свои вопросы в источниках, Ленину сугубо альтернативных.

    П. А. Столыпин десятилетиями ассоциировался в сознании советского (да и досоветского в его радикально-прогрессистской части) образованного слоя с понятием самодержавной правой реакции. Солженицын первым пробил брешь в этом стереотипе и противопоставил Столыпина обоим экстремистским краям, но поначалу не столько реабилитировал (в глазах все того же советского образованного слоя) Столыпина, сколько скомпрометировал себя. Но и в этом случае, как и во многих других, он лишь оказался намного впереди неизбежного поворота серьезных историков и экономистов к тому же источнику. Ведущие русские экономисты-аграрии разделили сельскохозяйственно-устроительные идеи и реформы Столыпина

    уже в 1910-х годах.52 В начале 1990-х гг. Столыпина пытаются присвоить себе разные сражающиеся группировки, в то время как он принадлежал и принадлежит своей родине как целому, за здоровье которого он боролся. От Ленина Столыпина разительно отличали ответственность и честность теоретического мышления и одновременно – ясность практических представлений, реализм перспектив. Нам возразят: если перспектива не реализовалась, значит она не была реалистической. Ответим: жизнь отнюдь не так прямолинейна и одномерна, как формальная логика. Стечение обстоятельств оказалось таким, что Россия, вся совокупно, от трона до батрацкой хижины, выбрала те или иные химеры и миражи, а не траекторию наименьшего зла, тогда вполне еще ей доступную. Столыпин предвидел возможность такого разворота событий и предсказал его последствия. Перспектива отставки по воле царя, отчужденность думского и общественного центра, ненависть слева и справа, пуля тщеславного авантюриста – такова доля пророка в своем отечестве.

    Помню, в начале 1970-х годов меня потрясли своей прозорливостью и актуальностью губернаторские отчеты Столыпина (Саратов, 1904). Сегодня потрясает куда больше его знаменитая речь в Думе, предшествовавшая третьеиюньскому ее роспуску и изменению избирательного закона (10 мая 1907 года).

    В этой речи были Столыпиным внимательнейше разобраны аграрные программы эсеров и кадетов. Тут же была предложена и в очередной раз обоснована аграрная программа правительства, то есть самого Столыпина. Знаменитые заключительные слова этой речи: «Вам нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия!» – относились ко всем сторонникам моментального и «окончательного решения» коренного вопроса российской жизни – вопроса аграрного, которые противостояли Столыпину. Трудно найти более яркое и роковое воплощение такого «решателя», чем Ленин, и более выразительную ему антитезу, чем Столыпин. Приведу несколько прозорливых отрывков из его речи, восемь десятков лет искажаемой взаимно полярными толкователями.53

    Речь П. А. Столыпина

    (10 мая 1907 года)

    Господа члены Государственной Думы! Прислушиваясь к прениям поземельному вопросу и знакомясь с ними из стенографических отчетов, я пришел к убеждению, что необходимо ныне же, до окончания прений, сделать заявление как по возбуждавшемуся тут вопросу, так и о предложениях самого правительства. Я, господа, не думаю представлять вам полной аграрной программы правительства. Это предполагалось сделать подлежащим компетентным ведомствам в аграрной комиссии. Сегодня я только узнал, что в аграрной комиссии, в которую не приглашаются члены правительства и не выслушиваются даже те данные и материалы, которыми правительство располагает, принимаются принципиальные решения. Тем более я считаю необходимым высказаться только в пределах тех вопросов, которые тут поднимались и обсуждались. Я исхожу из того положения, что все лица, заинтересованные в этом деле, самым искренним образом желают его разрешения. Я думаю, что крестьяне не могут не желать разрешения того вопроса, который для них является самым близким и самым больным. Я думаю, что и землевладельцы не могут не желать иметь своими соседями людей спокойных и довольных – вместо голодающих и погромщиков. Я думаю, что все русские люди, жаждущие успокоения своей страны, желают скорейшего разрешения того вопроса, который, несомненно, хотя бы отчасти, питает смуту. Я поэтому обойду все те оскорбления и обвинения, которые раздавались здесь против правительства. Я не буду останавливаться и на тех нападках, которые имели характер агитационного напора на власть, я не буду останавливаться и на провозглашавшихся здесь началах классовой мести со стороны бывших крепостных крестьян к дворянам, а постараюсь стать на чисто государственную точку зрения,

    постараюсь отнестись совершенно беспристрастно, даже более того, – бесстрастно к данному вопросу. Постараюсь вникнуть в существо высказывавшихся мнений, памятуя, что мнения, не согласные со взглядами правительства, не могут почитаться последним за крамолу. Правительству тем более, мне кажется, подобает высказаться в общих чертах, что из бывших здесь прений, из бывшего предварительного обсуждения вопроса ясно, как мало шансов сблизить различные точки зрения, как мало шансов дать аграрной комиссии определенные задания, очерченный строгими рамками наказ. Переходя к предложениям разных партий, я прежде всего должен остановиться на предложении партии левых, ораторами которых выступали здесь, прежде всего, господа: Караваев, Церетели, Волк-Карачаевский и др. Я не буду оспаривать тех, весьма спорных, по-моему, цифр, которые здесь представлялись ими. Я охотно соглашусь с нарисованной ими картиной оскудения земледельческой России. Встревоженное этим, правительство уже начало принимать ряд мер для поднятия земледельческого класса. Я должен указать только на то, что тот способ, который здесь предложен, тот путь, который здесь намечен, поведет к полному перевороту во всех существующих гражданских правоотношениях, он ведет к тому, что подчиняет интересам одного, хотя и многочисленного класса – интересы всех других слоев населения. Он ведет, господа, к социальной революции. Это сознается, мне кажется, и теми ораторами, которые тут говорили. Один из них приглашал государственную власть возвыситься в этом случае над правом и заявлял, что вся задача настоящего момента заключается именно в том, чтобы разрушить государственность с ее помещичьей, бюрократической основой и на развалинах государственности создать государственность современную на новых культурных началах. Согласно этому учению, государственная необходимость должна возвыситься над правом не для

    того, чтобы вернуть государственность на путь права, а для того, чтобы уничтожить в самом именно корне существующую государственность, существующий в настоящее время государственный строй. Словом, признание национализации земли при условии вознаграждения за отчуждаемую землю или без него поведет к такому социальному перевороту, к такому перемещению всех ценностей, к такому изменению всех социальных, правовых и гражданских отношений, какого еще не видела история. Но это, конечно, не довод против предложений левых партий, если это предложение будет признано спасительным. Предположим же на время, что государство признает это за благо, что оно перешагнет через разорение целого, как бы там ни говорили, многочисленного образованного класса землевладельцев, что оно примирится с разрушением редких культурных очагов на местах – что же из этого выйдет? Что, был бы, по крайней мере, этим способом разрешен, хотя бы с материальной стороны, земельный вопрос? Дал бы он или нет возможность устроить крестьян у себя, на местах? На это ответ могут дать цифры, а цифры, господа, таковы: если бы не только частновладельческую, но даже всю землю, без малейшего исключения, даже землю, находящуюся в настоящее время под городами, отдать в распоряжение крестьян, владеющих ныне надельною землею, то в то время как в Вологодской губернии пришлось бы всего, вместе с имеющимися ныне – по 147 дес. на двор, в Олонецкой – по 185, в Архангельской – даже по 1309, в 14-ти губерниях недостало бы и по 15, а в Полтавской пришлось бы лишь по 9, в Подольской всего по 8 десятин. Это объясняется крайне неравномерным распределением по губерниям не только казенных и удельных земель, но и частновладельческих. Четвертая часть частновладельческих земель находится в тех 12-ти губерниях, которые имеют надел свыше 15 десятин на двор, и лишь 7-я часть частновладельческих зе-

    мель расположена в десяти губерниях с наименьшим наделом, т. е. по 7 десятин на один двор. При этом принимается в расчет вся земля всех владельцев, т. е. не только 107.000 дворян, но и 490.000 крестьян, купивших себе землю, и 85.000 мещан, а эти два последние разряда владеют до 17.000.000 десятин. Из этого следует, что поголовное разделение всех земель едва ли может удовлетворить земельную нужду на местах; придется прибегнуть к тому же средству, которое предлагает правительство, т. е. к переселению; придется отказаться от мысли наделить землей весь трудовой народ и не выделять из него известной части населения в другие области труда. Это подтверждается и другими цифрами, подтверждается из цифр прироста населения за десятилетний период в 50 губерниях Европейской России. Россия, господа, не вымирает, прирост ее населения превосходит прирост всех остальных государств всего мира, достигая на 1.000 человек 15,1 в год. Таким образом, это даст на одну Европейскую Россию, всего на 50 губерний, 1.625.000 душ естественного прироста в год или, считая семью в 5 человек, 341.000 семей; так что для удовлетворения землей одного только прирастающего населения, считая по 10 десятин на один двор, потребно было бы ежегодно три с половиной миллиона десятин. Из этого ясно, господа, что путем отчуждения, разделения частновладельческих земель, земельный вопрос не разрешается. Это равносильно наложению пластыря на засоренную рану. Но кроме упомянутых материальных результатов, что даст этот способ стране, что даст он с нравственной стороны? Та картина, которая наблюдается теперь в наших сельских обществах, та необходимость подчиняться всем одному способу ведения хозяйства, необходимость постоянного передела, невозможность для хозяина с инициативой применить к временно находящейся в его пользовании земле свою склонность к определенной отрасли хозяйства, – все это

    распространится на всю Россию. Всё и все были бы сравнены, земля стала бы общей, как вода и воздух. Но к воде и к воздуху не прикасается рука человеческая, не улучшает их рабочий труд, – иначе на улучшенные воздух и воду, несомненно, была бы наложена плата, на них установлено было бы право собственности. Я полагаю, что земля, которая распределялась бы между гражданами и отчуждалась бы у одних и передавалась бы другим местным социал-демократическим присутственным местом, – что эта земля получила бы скоро те же свойства, как вода и воздух. Ею бы стали пользоваться, да, но улучшать ее, прилагать к ней свой труд с тем, чтобы результаты этого труда перешли к другому лицу, – этого никто не стал бы делать. Вообще, стимул к труду, та пружина, которая заставляет людей трудиться, была бы сломлена. Каждый гражданин – а между ними всегда были и будут тунеядцы – будет знать, что он имеет право заявить о желании получить землю, приложить свой труд к земле, затем, когда занятие это ему надоест, бросить ее и пойти опять бродить по белу-свету. Все будет сравнено, – приравнять всех можно только к низшему уровню. Нельзя человека ленивого приравнять к трудолюбивому, нельзя человека тупоумного приравнять к трудоспособному. Вследствие этого культурный уровень понизится. Добрый хозяин, хозяин-изобретатель – самою силою вещей будет лишен возможности приложить свои знания к земле. Надо думать, что при таких условиях совершился бы новый переворот, и человек даровитый, сильный, способный – силою восстановил бы свое право на собственность, на результаты своих трудов. Ведь, господа, собственность имела всегда своим основанием силу, за которую стояло и нравственное право. Ведь раздача земли при Екатерине Великой оправдывалась необходимостью заселения незаселенных громадных пространств, и тут была государственная мысль. Точно также право способного, право даровитого создало и право

    собственности на Западе. Неужели же нам возобновлять этот опыт и переживать новое воссоздание права собственности на уравненных и разоренных полях России. А эта перекроенная и уравненная Россия – что – стала бы она и более могущественной и богатой? Ведь богатство народов создает и могущество страны. Путем же переделения всей земли государство, в своем целом, не приобретет ни одного лишнего колоса хлеба. Уничтожены, конечно, будут культурные хозяйства. Временно будут увеличены крестьянские наделы, но, при росте населения, они скоро обратятся в пыль и эта распыленная земля будет высылать в города массы обнищавшего пролетариата. Но положим, что эта картина неверна, что краски тут сгущены, – кто же, однако, будет возражать против того, что такое потрясение, такой громадный социальный переворот не отразится, может быть, на самой целости России. Ведь тут, господа, предлагают разрушение существующей государственности, предлагают нам среди других сильных и крепких народов превратить Россию в развалины – для того, чтобы на этих развалинах строить новое, неведомое нам отечество. Я думаю, что на втором тысячелетии своей жизни Россия не развалится. Я думаю, что она обновится, улучшит свой уклад, пойдет вперед, но путем разложения не пойдет, потому что где разложение – там – смерть.

    Но Россия пошла именно тем путем, который Столыпин силился считать исключенным. И то, с чем ее спасатели имеют дело сегодня (начало 1990-х гг.), есть не что иное, как предсказанная Столыпиным катастрофа.

    Затем Столыпин переходит к анализу менее радикальной аграрной программы кадетов:

    Теперь обратимся, господа, к другому предложенному нам проекту, проекту партии народной свободы. Проект этот не обнимает задачи в таком большом объеме, как предыдущий проект, задающийся увеличением пространства крестьянского

    землевладения. Проект этот даже отрицает, не признает и не создает ни за кем права на землю. Однако, я должен сказать, что и в этом проекте для меня не все понятно, что и он представляется мне во многом противоречивым. Докладчик этой партии в своей речи отнесся очень критически к началам национализации земли. Я полагал, что он логически должен, поэтому, придти к противоположному, к признанию принципа собственности. Отчасти это и было сделано. Он признал за крестьянством право неизменного, постоянного пользования землей, но вместе с тем, для расширения его владений, он признал необходимым нарушить постоянное пользование его соседей-землевладельцев и вместе с тем он гарантирует крестьянам ненарушимость их владений в будущем. Но раз признан принцип отчуждаемости, то кто же поверит тому, что, если понадобится со временем отчудить земли крестьян, они не будут отчуждены, и поэтому мне кажется, что в этом отношении проект левых партий гораздо более искренен и правдив, признавая возможность пересмотра трудовых норм, отнятие излишка земли у домохозяев. Вообще, если признавать принцип обязательного количественного отчуждения, т. е. принцип возможности отчуждения земли у того, у кого ее много, чтобы дать тому, у кого ее мало, – надо знать, к чему поведет это в конечном выводе, – это приведет к той же национализации земли. Ведь если теперь, в 1907 году, у владельца, скажем, трех тысяч десятин будет отнято две тысячи пятьсот и за ним останется пятьсот десятин культурных, то ведь с изменением понятия о культурности и с ростом населения, он, несомненно, подвергается риску отнятия остальных 500 десятин. Мне кажется, что и крестьянин не поймет, почему он должен переселяться куда-то вдаль, в виду того только, что его сосед не разорен, а имеет, по нашим понятиям, культурное хозяйство. Почему он должен идти в Сибирь и не может быть направлен, по кар-

    тинному выражению одного из ораторов партии народной свободы, на соседнюю помещичью землю. Мне кажется ясно, что и по этому проекту право собственности на землю отменяется; она изъемлется из области купли и продажи. Никто не будет прилагать свой труд к земле, зная, что плоды его трудов могут быть через несколько лет отчуждены.

    *

    Прежде чем изложить вам в общих чертах виды правительства, я позволю себе остановиться еще на одном способе разрешения земельного вопроса, который засел во многих головах. Этот способ, этот путь – это путь насилия. Вам всем известно, господа, насколько легко прислушивается наш крестьянин-простолюдин к всевозможным толкам, насколько легко он поддается толчку, особенно в направлении разрешения своих земельных вожделений явочным путем, путем, так сказать, насилия. За это уже платился несколько раз наш серый крестьянин. Я не могу не заявить, что в настоящее время опасность новых насилий, новых бед в деревне возрастает. Правительство должно учитывать два явления. С одной стороны, несомненное желание, потребность, стремление широких кругов общества поставить работу в государстве на правильных, законных началах и приступить к правильному новому законодательству для улучшения жизни страны. Это стремление правительство не может не приветствовать и обязано приложить все силы для того, чтобы помочь ему; но наряду с этим существует и другое – существует желание усилить брожение в стране, бросать в население семена возбуждения смуты, с целью возбуждения недоверия к правительству, с тем, чтобы подорвать его значение, подорвать его авторитет, для того, чтобы соединить воедино все враждебные правительству силы. Ведь с этой кафедры, господа, была брошена фраза: «Мы пришли сюда не покупать землю, а ее взять». Отсюда, господа, распространялись и

    письма в провинцию, в деревни, письма, которые печатались в провинциальных газетах, почему я об них и упоминаю, письма, вызвавшие и смущение, и возмущение на местах. Авторы этих писем привлекались к ответственности, но поймите, господа, что делалось в понятиях тех сельских обывателей, которым предлагалось, в виду якобы насилий, кровожадности и преступлений правительства, обратиться к насилию и взять землю силой.

    ...Государство, конечно, переступить эту черту, этот предел не дозволит, – иначе оно перестанет быть государством и станет пособником собственного разрушения.

    ...Насилия допущены не будут. Национализация земли представляется правительству гибельною для страны, а проект партии народной свободы, т. е. полуэкспроприация, полунационализация, – в конечном выводе, по нашему мнению, приведет к тем же результатам, как и предложения левых партий. Где же выход? Думает ли правительство ограничиться полумерами и полицейским охранением порядка? Но прежде чем говорить о способах, нужно ясно себе представить цель, а цель у правительства вполне определенна: правительство желает поднять крестьянское землевладение, оно желает видеть крестьянина богатым, достаточным, так как, где достаток, там, конечно, и просвещение, там и настоящая свобода.

    Но для этого необходимо дать возможность способному, трудолюбивому крестьянину, т. е. соли земли русской, освободиться от тех тисков, от тех теперешних условий жизни, в которых он в настоящее время находится. Надо дать ему возможность укрепить за собой плоды трудов своих и предоставить их в неотъемлемую собственность. Пусть собственность эта будет общая там, где община еще не отжила, пусть она будет подворная там, где община уже не жизненна, но пусть она будет крепкая, пусть будет наследственная. Такому собственнику-хозяину правительство обязано помочь советом, помочь кредитом, т. е. деньгами. Теперь же надлежит немедленно браться за незаметную черную работу, надлежит сделать учет всем тем малоземельным крестьянам, которые живут земледелием. Придется всем этим малоземельным крестьянам дать возможность воспользоваться из существующего земельного запаса таким количеством земли, которое им необходимо, и на льготных условиях. Мы слышали тут, что для того, чтобы дать достаточное количество земли всем крестьянам, необходимо иметь запас в 57 миллионов десятин земли. Опять-таки говорю, я цифры не оспариваю. Тут же указывалось на то, что в распоряжении правительства находится только 10 миллионов десятин земли. Но, господа, ведь правительство только недавно начало образовывать земельный Фонд, ведь Крестьянский банк перегружен предложениями. Здесь нападали и на Крестьянский банк, и нападки эти были достаточно веские. Была при этом брошена фраза: «Это надо бросить». По мнению правительства, бросать ничего не нужно; начатое дело надо улучшать. При этом должно, быть может, обратиться к той мысли, на которую я указывал раньше – мысли о государственной помощи. Остановитесь, господа, на том соображении, что государство есть один целый организм и что если между частями организма и частями государства начнется борьба, то государство неминуемо погибнет и превратится в «царство, разделившееся на ся». В настоящее время государство у нас хворает: самой больной, самой слабой частью, которая хиреет, которая завядает, является крестьянство. Ему надо помочь. Предлагается простой, совершенно автоматический, совершенно механический способ: взять и разделить все 130 000 существующих в настоящее время поместий. Государственно ли это? Не напоминает ли это историю Тришкина кафтана – обрезать полы, чтобы сшить из них рукава? Господа, нельзя

    укреплять больное тело, питая его вырезанными из него самого кусками мяса; надо дать толчок организму, создать прилив питательных соков к больному месту, и тогда организм осилит болезнь; в этом должно, несомненно, участвовать все государство, все части государства должны придти на помощь той его части, которая в настоящее время является слабейшей. В этом смысл государственности, в этом оправдание государства, как одного социального целого. Мысль о том, что все государственные силы должны придти на помощь слабейшей его части, может напомнить принцип социализма; но если это принцип социализма, то социализма государственного, который применялся не раз в Западной Европе и приносил реальные и существенные результаты. У нас принцип этот мог бы осуществиться в том, что государство брало бы на себя уплату части процентов, которые взыскиваются с крестьян за предоставленную им землю. В общих чертах дело сводилось бы к следующему: государство закупало бы предлагаемые в продажу частные земли, которые вместе с землями удельными и государственными составляли бы государственный земельный фонд; при массе земель, предлагаемых в продажу, цены на них при этом не возросли бы; из этого фонда получили бы землю на льготных условиях те малоземельные крестьяне, которые в ней нуждаются и действительно прилагают теперь свой труд к земле, и затем те крестьяне, которым необходимо улучшить формы теперешнего землепользования; но так как в настоящее время крестьянство оскудело и ему не под силу платить тот сравнительно высокий процент, который взыскивается государством, то последнее и приняло бы на себя разницу в проценте, выплачиваемом по выпускаемым им листам, и тем процентом, который был бы посилен крестьянину, который был бы определяем государственными учреждениями; вот эта разница обременяла бы государственный бюджет; она должна была бы

    вноситься в ежегодную роспись государственных расходов. Таким образом, вышло бы, что все государство, все классы населения помогают крестьянам приобрести ту землю, в которой они нуждаются. В этом участвовали бы все плательщики государственных повинностей: чиновники, купцы, лица свободных профессий и те же крестьяне, и те же помещики. Но тягость была бы разложена равномерно и не давила бы на плечи одного немногочисленного класса в 130 000 человек, с уничтожением которого уничтожены были бы, что бы там ни говорили, и очаги культуры.

    *

    Если бы одновременно был установлен выход из общины и создана таким образом крепкая индивидуальная собственность, было бы упорядочено переселение, было бы облегчено получение ссуд под надельные земли, был бы создан широкий мелиоративный землеустроительный кредит, – то, хотя круг предполагаемых правительством земельных реформ и не был бы вполне замкнут, но виден был бы просвет. При рассмотрении вопроса в его полноте, может быть и в более ясном свете представился бы и пресловутый вопрос об обязательном отчуждении. Пора этот вопрос вдвинуть в его настоящие рамки, пора, господа, не видеть в этом волшебного средства, какой-то панацеи против всех бед; средство это представляется смелым потому только, что в разоренной России оно, создает еще класс разоренных в конец землевладельцев. Обязательное отчуждение, действительно, может явиться необходимым, но, господа, в виде исключения, а не общего правила, и обставленным ныне ясными и точными гарантиями закона. Обязательное отчуждение может быть не количественного характера, а только качественного. Оно должно применяться, главным образом, тогда, когда крестьян можно устроить на местах. Для улучшения способов пользования ими землей оно представляется возможным тогда, когда необходимо, при переходе

    к лучшему способу хозяйства, устроить водопой, устроить выгон, устроить дороги, наконец, избавиться от вредной чересполосицы. Но я, господа, не предлагаю вам, как я сказал ранее, полного аграрного проекта. Я предлагаю вашему вниманию только те вехи, которые поставлены правительством. Более полный проект предполагалось внести со стороны компетентного ведомства в соответствующую комиссию, если бы в нее были приглашены представители правительства для того, чтобы быть там выслушанными.

    Пробыв около 10 лет у дела земельного устройства, я пришел к глубокому убеждению, что в деле этом нужен упорный труд, нужна продолжительная черная работа. Разрешить этот вопрос нельзя, его надо разрешать. В западных государствах на это потребовались десятилетия. Мы предлагаем вам скромный, но верный путь. Противникам государственности хотелось бы избрать путь радикализма, путь освобождения от исторического прошлого России, освобождения от культурных традиций.

    Вам нужны великие потрясения, нам нужна ВЕЛИКАЯ РОССИЯ!54

    К несчастью, воспаленное «призраком коммунизма» воображение Ленина оказалось действенней выверенной созидательной мысли Столыпина.

    Борющийся одновременно с крайними охранителями и радикалами, Столыпин считал главной угрозой будущему России эсеров. Социал-демократы и тем более их большевистская фракция возникают в его речах редко. Программа эсеров представляется ему самой опасной для благополучия государства, потому что она, вопреки своей (для него – очевидной) социальной порочности, особенно соблазнительна для крестьянских масс. В одной из наиболее актуальных сегодня (1991!) своих думских речей, 5 декабря 1908 года, Столыпин говорит:

    Многих смущает, господа, что против принципа личной собственности раздаются нападки и слева и справа. Но левые в данном случае идут

    против принципов разумной и настоящей свободы. Неужели не ясно, что кабала общины и гнет семейной собственности являются для 90 миллионов населения горькой неволей? Неужели забыто, что этот путь уже испробован, что колоссальный опыт опеки над громадной частью нашего населения потерпел уже громадную неудачу. (Возгласы справа и из центра: «браво!»). Нельзя, господа, возвращаться на этот путь, нельзя только на верхах развешивать флаги какой-то мнимой свободы. (Возгласы «браво!»). Необходимо думать и о низах, нельзя уходить от черной работы, нельзя забывать, что мы призваны освободить народ от нищенства, от невежества, от бесправия. (Возгласы «браво!». Рукоплескания справа и из центра).

    И насколько, господа, нужен для переустройства нашего Царства, переустройства его на крепких монархических устоях – крепкий личный собственник, насколько он является преградой для развития революционного движения, – видно из трудов последнего съезда социалистов-революционеров, бывшего в Лондоне в сентябре настоящего года.

    Я позволю привести вам некоторые положения этого съезда. Вот то, между прочим, что он постановил: «Правительство, подавив попытку открытого восстания и захвата земель в деревне, поставило себе целью распылить крестьянство усиленным насаждением личной частной собственности или хуторским хозяйством. Всякий успех правительства в этом направлении наносит серьезный ущерб делу революции». Затем дальше: «С этой точки зрения современное положение деревни прежде всего требует со стороны партии неуклонной критики частной собственности на землю, критики, чуждой компромиссов со всякими индивидуалистическими тяготениями». Поэтому сторонники семейной собственности и справа и слева, по мне, глубоко ошибаются.

    Нельзя, господа, идти в бой, надевши на всех воинов броню или заговорив всех их от поранений.

    Нельзя, господа, составлять закон, исключительно имея в виду слабых и немощных. Нет, в мировой борьбе, в соревновании народов почетное место могут занять только те из них, которые достигнут полного напряжения своей материальной и нравственной мощи. Поэтому, все силы и законодателя, и правительства должны быть обращены к тому, чтобы поднять производительные силы источника нашего благосостояния – земли. Применением к ней личного труда, личной собственности, приложением к ней всех, всех решительно народных сил, необходимо поднять нашу обнищавшую, нашу слабую, нашу истощенную землю, так как земля – это залог нашей силы в будущем, земля – это Россия. (Продолжительные рукоплескания справа и центра).55

    Значит ли это, что Столыпин ошибся, видя главных и наиболее опасных разрушителей государственных устоев не в большевиках, а в эсерах? Нисколько: большевики были бы заведомо обречены на провал, если бы Ленин не сделал в решающие часы II съезда Советов вида, что его партия полностью принимает аграрную программу левых эсеров. Не хуже, чем Столыпин, он понимал, что только она может шатнуть на какое-то время на его сторону основную массу крестьян. И не хуже, чем эсеры, он понимал, что успешное проведение аграрной реформы Столыпина сорвет революцию.

    Столыпин, по свидетельству его дочери, говорил о войне:

    Пока я у власти, я сделаю все, что в силах человеческих, чтобы не допустить Россию до войны, пока не осуществлена целиком программа, дающая ей внутреннее оздоровление. Не можем мы меряться с внешним врагом, пока не уничтожены злейшие внутренние враги величия России эс-эры. – Пока же не будет полностью проведена аграрная реформа, они будут иметь силу, пока же они существуют, они никогда не упустят ни одного удобного случая для уничтожения могущества

    нашей Родины, а чем же могут быть созданы более благоприятные условия для смуты, чем войной?56

    Ленин громыхал в 1914 – 1916 гг.:

    Неверен лозунг «мира» – лозунгом должно быть превращение национальной войны в гражданскую войну. (Это превращение может быть долгим, может потребовать и потребует ряда предварительных условий, но всю работу надо вести по линии именно такого превращения, в духе и направлении его.) Не саботаж войны, не отдельные, индивидуальные выступления в таком духе, а массовая пропаганда (не только среди «штатских»), ведущая к превращению войны в гражданскую войну... лозунг должен быть: гражданская война.

    Объективно – из коренной перемены в положении Европы вытекает такой лозунг для эпохи массовой войны...

    ...Мы не можем стоять за лозунг мира, ибо считаем его архипутаным, пацифистским, мещанским, помогающим правительствам (они хотят теперь одной рукой быть «за мир», чтобы выпутаться) и тормозящим революционную борьбу...

    ...И ясно, что «разоружение», как лозунг тактики, есть оппортунизм. Захолустный притом, воняет маленьким государством, отстраненностью от борьбы, убожеством взгляда: «моя хата с краю»...57

    Мы должны кое-что сделать: выработать программу революции, – разоблачить идиотский и лицемерный лозунг мира, обличать, опровергать его, – говорить с рабочими начистоту, – чтобы сказать правду (без подлого дипломатничанья авторитетов II Интернационала). А правда такова: или поддерживать начинающееся революционное брожение и содействовать ему (для этого нужен лозунг революции, гражданской войны, нелегальная организация etc.) или заглушать его (для этого нужен лозунг мира, «осуждение» «аннексий», быть может и разоружение etc. etc.)...58

    Столыпин глубоко продумал и то, кого следует поддержать, кому надо помочь в деревне (остальные пусть остаются в общине или уходят в город, на заработки). Он говорил тогда же, 5 декабря 1908 года, в Думе, о сельчанах, не способных успешно работать на земле:

    Нельзя создавать общий закон ради исключительного уродливого явления, нельзя убивать этим кредитоспособность крестьянина, нельзя лишать его веры в свои силы, надежд на лучшее будущее, Нельзя ставить преграды обогащению сильного – для того, чтобы слабые разделили с ним его нищету.

    Не разумнее ли идти по другому пути, который широко перед вами развил предыдущий оратор, граф Бобринский? Для уродливых, исключительных явлений надо создавать исключительные законы; надо развивать институт опеки за расточительность, который в настоящее время наш Сенат признает применимым и к лицам сельского состояния. Надо продумать и выработать закон о недробимости участков. Но главное, что необходимо, это – когда мы пишем закон для всей страны - иметь в виду разумных и сильных, а не пьяных и слабых. (Рукоплескания центра и правых).

    ...Правительство приняло на себя большую ответственность, проведя в порядке ст. 87 закон 9-го ноября 1906 года: оно ставило ставку не на убогих и пьяных, а на крепких и сильных. Таковых в короткое время оказалось около полумиллиона домохозяев, закрепивших за собой более 3 200 000 десятин земли. Не парализуйте, господа, дальнейшего развития этих Людей и помните, законодательствуя, что таких людей, таких сильных людей в России большинство. (Рукоплескания центра и правых).59

    А на кого ставит Ленин? Припомним:

    Возьмем вопрос о земле: земля объявлена народным достоянием, и все виды собственности

    уничтожаются. Этим сделан великий шаг к уничтожению эксплуатации.

    Здесь разгорится борьба между богатеями и трудящимися крестьянами, и надо помочь бедноте не книжкой, а опытом, собственной борьбой. Мы не для того отняли землю у помещиков, чтобы она досталась богатеям и кулакам, а бедноте. Это вызовет симпатии и сочувствие к вам со стороны бедного крестьянства.

    Необходимо позаботиться и о том, чтобы земледельческие орудия и машины не были в руках кулаков и богатеев. Они должны принадлежать Советской власти и временно отданы на пользование трудящимся массам, через волостные комитеты. И сами они должны следить за тем, чтобы эти машины не служили средством обогащения кулаков, а ими пользовались бы только для обработки своей земли.

    И против одного богатея, который будет протягивать свою жадную лапу к народному добру, надо противопоставить десять трудящихся.

    *

    Доходы Советов равняются 8 миллиардам, а расходы – 28 миллиардам. Конечно, при таком положении вещей мы с вами провалимся, если не сумеем вытащить эту телегу государственную, которую царская власть погрузила в болото.

    Война внешняя кончилась или кончается. Это решенное дело. Теперь начало внутренней войны. Буржуазия, запрятав награбленное в сундуки, спокойно думает: «Ничего, – мы отсидимся». Народ должен вытащить этого «хапалу» и заставить его вернуть награбленное. Вы должны это провести на местах. Не дать им прятаться, чтобы нас не погубил полный крах. Не полиция должна их заставить, – полиция убита и похоронена, – сам народ должен это сделать, и нет другого средства бороться с ними.60

    И еще:

    Революционные отряды, при всяком составлении протокола реквизиции, ареста или расстрела, привлекают понятых в количестве не менее 6 человек, обязательно выбираемых из находящегося в ближайшем соседстве беднейшего населения.61

    Ленин ставит на оторванного от обычных своих занятий изголодавшегося рабочего и на сельского люмпена. В условиях завершенных преобразований Столыпина бедняк, у которого душа не лежит к земле, превратился бы в рабочего или другого работника по найму в селе или в городе. Ленин же превратил пролетария в грабителя, а сельского люмпена – в его опору. И грабили-то оба не (как им думалось) для себя, а для большевистской власти.

    Столыпин твердо и четко знал, для чего нужен России мир. У Ленина и после победы не было четкой программы действий, кроме удержания власти любой ценой. Какую четкость может иметь утопия? Не случайно же и 17 января 1923 года, в самом конце своего пути, Ленин лихо цитирует Наполеона:

    Помнится, Наполеон писал: "On s'engage, et puis... on voit".

    В вольном русском переводе это значит: «Сначала надо ввязаться в серьезный бой, а там уже видно будет». Вот и мы ввязались сначала в октябре 1917 года в серьезный бой, а там уже увидали такие детали развития (с точки зрения мировой истории это несомненно детали), как Брестский мир, или нэп и т. п.62

    Жизнь и смерть миллионов людей – «с точки зрения мировой истории» – лишь детали развития... развития чего? «Мы все глядим в Наполеоны: двуногих тварей миллионы для нас орудие одно»... Не дословно ли? Остается лишь потрясаться тому, с какой прозорливостью и Пушкиным, и Достоевским предсказана интерпретация некоего мирового характера, с такой угрожающей грандиозностью развернувшегося в России XX века в фигуре Ленина.

    Те, кто пытаются приписать Ленину в конце его жизни какие-то сожаления о содеянном или серьезные сомнения в своей не лишь тактической, а нравственной, исторической правоте, заблуждаются. Вот концентрированное выражеиие тех сомнений и опасений, которые посещали его в конце жизни:

    Вырывается машина из рук: как будто бы сидит человек, который ею правит, а машина едет не туда, куда ее направляют, а туда, куда направляет кто-то, не то нелегальное, не то беззаконное, не то бог знает откуда взятое, не то спекулянты, не то частно-хозяйственные капиталисты, или те и другие, – но машина едет не совсем так, а очень часто совсем не так, как воображает тот, кто сидит у руля этой машины...63

    Только одно его до конца дней и заботило: чтобы «машина ехала только туда, куда он, водитель, ее направит. Но – куда? Вряд ли он и сам себе отчетливо представлял...

    Был ли человек, сочинивший и произнесший все это, лично жесток?

    Жестокость Ленина носит своеобразный характер, не столь уж редкий – с тех пор, как вожди перестали надевать доспехи и брать в руки меч.

    Скорее всего Ленин, этот гигантский исторический Раскольников, заранее и раз навсегда разрешил себе и своим соратникам переступать через кровь, которой потребует его цель, подобно тому, как он позволил себе и им переступить через нравственность. Но, в отличие от Раскольникова романического, он не терзал себя самоанализом, не изводил себя сомнениями в том, имеет ли он право переступить. Раскольников долгое время казнит себя за свою неспособность убить без морального содрогания. В наследии Ленина не ощущается даже тени этого содрогания, которое, правда, приписал ему Горький в своем многострадательном очерке «В. И. Ленин». Но он ведь и не убил никого своими руками!

    Он только теории сочинял, произносил речи, бумаги писал и подписывал, в газетах печатался... Не испытывал же Раскольников моральных терзаний, когда напечатал

    свою статью, где постулировал право «переступить»? Вполне вероятно, что он и приказы подписывал бы спокойно, так и не ощутив ни разу, что такое убийство.

    По-видимому, и Ленин не ощутил ни единожды по-настоящему смертей под своим пером.

    Создается устойчивое впечатление, что Ленин воспринимает «человеческий материал», которым он оперирует, именно так, как хотел бы, но не сумел его воспринять Раскольников: как некую усредненную и схематическую абстракцию. Невозможно сказать, стоило ли ему это душевных усилий. Во всяком случае, во всем его огромном наследии эти усилия не отразились. Тем более, что, по всей вероятности, Ленин, подобно многим первобольшевикам и увлеченным ими за собою современникам (от Блока до Макара Нагульнова), старался верить, что все большевистские преступления против нравственности и человечности оправданы светлым будущим человечества, которое большевики построят. Так верность утопии, насилование утопии ее невозможным воплощением в жизнь рождают слепцов, преступников и тиранов.

    Человек сочиняет нечто, разрешающее убийство. Палач по приказу опускает топор. Первый не убивал. Второй убил по приказу. Достоевский заставил человека, придумавшего разрешение убивать, убить своими руками. Он убрал все перегородки и сократил до предела расстояние между вдохновителем убийства и палачом, сняв разницу между ними. Чем это кончилось, нам известно. Изобретателю идеи и палачу некуда стало бежать от ответственности, которая в массе случаев ослаблена (субъективно снята) разделением их ролей. Исчезло «Я никого не убил», отпало «Я убил по чужому приказу». Поэтому Молох (идея) удовлетворился двумя жертвами, а затем убивший ужаснулся себе и был спасен, хотя и не прощен собою самим: простить себе такое нельзя, иначе снова погиб... Ленин не любил Достоевского, объединившего сочинителя идеи и убийцу в одной судьбе, чтобы человек ужаснулся содеянному. Ленина не ужасал воплощенный им в жизнь бред Раскольникова, не ужасали убийства, всегда совершаемые чужими руками, где-то за кадром его частного существования.

    Вероломство соратников и несправедливость судьбы по отношению к «себе, любимому» (Маяковский) Ленин, как большинство людей, воспринимает несравнимо болезненней, чем все то, что он сам предпринял против других людей.

    Для того, чтобы Ленин понял, как милостива была к нему судьба, как умеренно был он обижен еще не развернувшимся Сталиным, как не отлились ему чужие слезы и кровь, перед ним следовало бы прокрутить фильм со смертями всех его ближайших сподвижников (смерть миллионов других людей его могла бы и не взволновать: он воспринял бы и ее как абстракцию). Его надо бы провести за его «гвардейцами» по кабинетам, камерам и подвалам московских и ленинградских застенков. Тогда его перестало бы угнетать уютное подмосковное поместье Горки с просторным особняком и парком вокруг. Он оценил бы преданные заботы близких, возможность часами сидеть в одиночестве и лелеять свои обиды...

    Когда Сталин понял, что Ленин больше не может сопротивляться его вкрадчивому и неотступному натиску и что за Ленина с ним никто воевать не будет, Ленин как лицо для него превратился в нуль. Так же и для всех остальных вчерашних «гвардейцев» Ленина, пока еще со Сталиным почти равноправных. Что им всем за дело стало до немого, беспомощного паралитика, еще воюющего со смертью? Через Владимира Ульянова они дружно переступили, и он остался умирать в одиночестве. Но Ленин повел их дальше. И каждый из них старался сделать его только своим достоянием. Они колотили друг друга по головам его высказываниями. Они развесили в своих кабинетах его портреты. Они построили мавзолей и положили там для всеобщего обозрения его мумию. Они сделали его и его деяния одним из главных предметов советского изобразительного и всех прочих искусств. Одареннейший тактик и политический интриган, блестящий демагог-агитатор, удачливый диверсант и колонизатор в родной стране, но заурядный и непоследовательный в конце жизни диктатор, он воскрес в их легенде лишенным слабостей. Возник прочный положительный штамп

    – «ленинский стиль руководства». Им одинаково широко оперировали и Сталин, и его противники, и Хрущев, и Брежнев, и Горбачев.

    Только тотальная нечитаемость литературы такого рода, как сочинения Ленина или стенограммы партийных съездов, не позволяет ни одной из сторон и по сей день прочувствовать убийственную ироничность этого штампа. Те, кто ныне бездумно и безответственно поддерживают огонь перед алтарем Вождя, все еще не хотят или не смеют увидеть: когда первобольшевики равнодушно переступили через умирающего Ульянова и пошли дальше, – Ленин повел их всех, непримиримо воюющих друг с другом, в одном направлении – в безысходный тупик.

    Победил Ленин в непрестанной борьбе всей своей жизни или потерпел поражение?

    Ответ на этот вопрос мог бы дать только сам Ленин. Все зависит здесь от того, каков был истинный, глубокий, интимный стимул его действий, самых жестоких или нелепых.

    О Ленине, сколько ни вчитывайся в его сочинения, не скажешь с уверенностью (как можно сказать о его преемнике), что ему было решительно наплевать на все, кроме личной власти и сохранения партократии. Если бы последнее было верно, то это значило бы, что, несмотря на финал его жизни, который, по личному его ощущению, был, конечно, трагичен, Ленин одержал одну из грандиознейших политических побед в истории: надолго (а порой казалось, что и навсегда) его партия обрела невиданное в истории всевластие, пронизав бесчисленными метастазами своего влияния весь мир.

    Но если для него – в самом последнем и личном счете – не утратили смысла исходные побуждения его молодости, если он и в самом деле надеялся как-то, когда-то, в расплывчатом и неопределенном «далеко», осчастливить человечество, то он потерпел величайшее и непоправимое поражение.

    Примечания к главе седьмой

    1 Ленин В. И., ПСС, т. 44, стр. 63, «Мысли насчет «плана» государственного хозяйства» (1921 г.).

    2 Там же, т. 54, Письма 1921 г. (стр. 120, док. 209; стр. 167, док. 271;

    стр. 173, док. 280; стр. 88 – 89, док. 155 и др.).

    3 Ленин В. И., ПСС, т. 54, стр. 86 – 88.

    4 Ленин В. И., ПСС, т. 54, стр. 237.

    5 Курсив Ленина.

    6 Курсив Д. Ш.

    7 Ленин В. И., ПСС, т. 45, стр. 89. («Политический отчет ЦК РКП(б) 27 марта 1922 г., XI Съезд РКП(б)»).

    8 Известный энергетик.

    9 Ленин В. И., ПСС, т. 53, стр. 164 – 165. Жирный шрифт и разрядка Ленина.

    10 Ленин В. И., ПСС, т. 54, стр. 119 (Курсив Д. Ш.).

    11 Там же, стр. 120.

    12 Там же.

    13 Ленин В. И., ПСС, т. 54, стр. 221. Док. № 352.

    14 Ленин В. И., ПСС, т. 54, стр. 150 – 151.

    15 Ленин В. И., ПСС, т. 54, стр. 220 – 221. Док. № 350. (Курсив Д. Ш.).

    16 Там же, стр. 265. Док. № 421. Курсив и разрядка Ленина.

    17 Там же, стр. 160. Док. № 261. Жирный шрифт Ленина.

    18 Ленин В. И., ПСС, т. 44, стр. 411 – 412. Письмо Д. Курскому от 28.2.1922. Жирный шрифт Ленина.

    19 Ленин В. И., ПСС, т. 54, стр.160. Жирный шрифт и разрядка Ленина.

    20 Ленин В. И., ПСС, т. 44, стр. 428.

    21 Ленин В. И., ПСС, т. 45, стр. 85.

    22 Там же, стр. 92.

    23 Ленин В. И., ПСС, т. 45, стр. 396, 397, 398, 399, 400. Жирный шрифт и курсив Ленина.

    24 Свод законов римского права. – Прим. Ред. ПСС.

    25 Орвелл Д., «1984».

    26 См. прим. к т. 27, изд. III Сочинений Ленина.

    27 По словам Ларина, делегатов обрадовало выздоровление Ленина и появление его на съезде, но не его выступления, в общем, бессодержательные, в чем Ларин прав.

    28 Ленин В. И., ПСС, т. 42, стр. 204. («О профессиональных союзах, о текущем моменте и об ошибках Троцкого»).

    29 Там же, стр. 253. («Доклад о роли и задачах профессиональных союзов» – II Всероссийский съезд горнорабочих, заседание коммунистической фракции 23.1.1921 г.).

    30 Ленин В. И., ПСС, т. 43, стр. 42. («Заключительное слово по отчету ЦК РКП(б) 9 марта 1921 г.» – Х съезд РКП(б). (Курсив Д. Ш.).

    31 Ленин В. И., ПСС, т. 45, стр. 19. («Об условиях приема новых членов в партию» – письмо В. М. Молотову).

    32 Ленин В. И., ПСС, т. 45, стр.106 – 107. («Политический отчет ЦК РКП(б) 27 марта 1922 г., XI Съезд РКП(б)»). (Курсив Д. Ш.).

    33 Ленин В. И., ПСС, т. 45, стр. 343 – 406.

    34 Ленин В. И., ПСС, т. 45, стр. 20. («Об условиях приема новых членов в партию» – письмо В. М. Молотову).

    35 Ленин В. И., ПСС, т. 45, стр. 95 – 96. («Политический отчет ЦК РКП(б) 27 марта 1922 г., XI Съезд РКП(б)»).

    36 Там же, стр. 343 – 348.

    37 Альманах Двадцатый век (Лондон), 1977, № 2.

    38 Ленин В. И., ПСС, т. 44, стр. 166 – 167. («Доклад на II Всероссийском съезде политпросветов»). (Курсив Д. Ш.).

    39 Ленин В. И., ПСС, т. 45, стр. 352 – 356.

    40 Ленин В. И., ПСС, т. 40, стр. 81. Курсив Ленина.

    41 «Вестник РСХД» N 98, 1970; Париж. Стр. 54 – 57. Л. Регельсон, «Трагедия русской церкви 1917 – 1945». Изд. YMCA-Press, 1977, Париж. Стр. 280 – 284.

    42 Ленин В. И., ПСС, т. 45, стр. 89. («Политический отчет ЦК РКП(б) 27 марта 1922г., XI Съезд РКП(б)»).

    43 Ленин В. И., ПСС, т. 33, стр. 97.

    44 Рабочий, 1917, N 6, 11 сентября (29 августа).

    45 Ленин В. И., ПСС, т. 43, стр. 212 – 213.

    46 Ленин В. И., ПСС, т. 34, стр. 151 – 199.

    47 Ленин В. И., ПСС, т. 34, стр. 192. (Курсив Д. Ш.).

    48 Ленин В. И., «Государство и революция». ПСС, т. 33, стр. 97. (Курсив Ленина).

    49 Ленин В. И., ПСС, т. 45, стр. 381.

    50 Ленин В. И., ПСС, т. 34, стр. 192.

    51 Ленин В. И., ПСС, т. 45, стр. 369 – 377. Та же модель имеется у множества предшественников и современников Ленина, в том числе у его российских антагонистов (см. хотя бы «Конструктивный социализм» В. Чернова).

    52 См. напр. книгу Б. Д. Бруцкуса «Аграрный вопрос и аграрная политика», изд. «Право» (серия «Экономика», вып. IV), Петроград, 1922; его же – «О природе русского аграрного кризиса» в книге, «Социалистическое хозяйство. Теоретические мысли по поводу русского опыта», изд. «Поиски», Париж, 1988.

    53 Цит. по книге М. П. Бок, «П. А. Столыпин», изд. «Либерти», Нью-Йорк, 1990; стр. 234 – 240.

    54 Там же, стр. 240 – 248.

    55 Там же, стр. 291 – 292.

    56 Там же, стр. 240 – 248.

    57 Ленин В. И., ПСС, т. 49, стр. 12 – 15, 39, 43 – 45. Письма А. Шляпникову (док. № 14), А. Коллонтай (док. №№ 39 и 41).

    58 Ленин В. И., ПСС, т. 49, стр. 83 – 84. Письмо Д. Вайнкопу (док. № 77).

    59 Цит. по книге М. П. Бок, «П. А. Столыпин», стр. 290 – 291.

    60 Ленин В. И., ПСС, т. 35, стр. 326 – 327.

    61 Там же, стр. 313.

    62 Ленин В. И., ПСС, т. 45, стр. 381. Письма Суханову «О нашей революции». Курсив Д. Ш.

    63 Там же, стр. 86. («Политический отчет ЦК РКП(б) 27 марта 1922 г., XI Съезд РКП(б)»).

     

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 10      Главы: <   5.  6.  7.  8.  9.  10.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.