3.3. Региональный синдром: глубина и содержание политического вызова "снизу" - Мистерия регионализма - А. Магомедов - Политика в разных странах - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Политические войны
Политика в разных странах
Основы политической теории
Демократия
Революция
Анархизм и социализм
Геополитика и хронополитика
Архивы
Сочинения

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 23      Главы: <   16.  17.  18.  19.  20.  21.  22.  23.

    3.3. Региональный синдром: глубина и содержание политического вызова "снизу"

    Одна из таких характеристик касается того, в какой мере респондент помещает анализ проблемы в исторический контекст, ссылаясь на исторические тенденции и обоснования. Чем выше когнитивные способности политиков и склонность дедуктивно мыслить, тем больше у них склонность к историческим аналогиям. Пожалуй, это является наиболее последовательным стилистическим совпадением. Необходимо отметить, что данная характеристика касается не просто ссылок и упоминаний мимолетных исторических событий, а использует исторический контекст в объяснении проблемы. Например, респондент так рассуждает о роли исторического фактора в современной политике Татарстана: "Исторический фактор в значительной мере влияет на менталитет татар, которые хорошо помнят о своей государственности - Булгарском царстве, Золотой Орде, Казанском ханстве. День взятия Казани войсками Ивана Грозного - 15 октября 1552 г. - воспринимается татарами как наиболее трагическая веха в истории. Вместе с тем, четыре столетия пребывания в России, хотя и сопровождались постоянными восстаниями татар, тем не менее выработали нормы совместного проживания с русским народом. Однако исторические аналогии заставляют задуматься о безопасности республики. Татарстан в 1920 году получил "из рук Москвы" права на автономию, но затем, в 1937 году, их полностью лишился. Наряду со стремлением к авторитарности, для России также характерно равнодушие к законности. Поэтому для сохранения своего статуса Татарстан нуждается в международном признании и контроле международных организаций" (Т-1) .

    Здесь исторический компонент политической идеологии фигурирует как сущностный. Он активно проявляет себя на пути складывания адекватной целям элиты региональной идеологии. Концептуальной доминантой обращения к истории часто являются политизированные трактовки прошлого. В этом плане история зачастую является оправданием многих претензий. Не случайно о роли истории как науки, находящейся на орбите национальных ценностей в странах, пребывающих в переходной стадии развития, пишут Т. Земба и И. Левяш13.

    Историческое измерение политической идеологии, являясь самой значительной её характеристикой, выступает здесь в нескольких ипостасях. Во-первых, исторические ссылки и обоснования показывают, насколько часто оказывалась разорванной, насильственно прерываемой национальная традиция, преемственность. Чем чаще традиция оказывалась прерванной, тем напряженнее и структурированнее оказывалось идеальное поле, развертывающееся в повествовании политика. Именно данное обстоятельство объясняет то, что в нашей региональной выборке очагами рефлексивной, напряженной идеологической жизни стали Татарстан и Калмыкия. Повествование о трагической истории калмыков в XX веке, в котором было и расказачивание, и эмиграция, и угроза потери родного языка, приводило собеседников к выводу о том, что "в плане защиты культуры и национальных традиций республики должны иметь больше прав, чем края и области". "Двадцатый век был трагическим для калмыков. Мы, наверное, единственный народ в России, который понес такие потери. Мы не восстановили свою дореволюционную численность, оказался пострадавшим генофонд нации. Это тоже наша боль.

    Часть калмыцкого народа была казаками - государственными людьми. И калмыки оказались разделенными по обе стороны баррикад в годы гражданской войны. Известный указ 1919 г. Якова Свердлова о расказачивании сильно ударил по нации: калмыков уничтожали целыми станицами. Часть эмигрировала.

    Следующий удар на нас обрушился в 1943 г., когда калмыков депортировали. Но в отличие от других депортированных народов, которые после выселения были поселены компактно, нас раскидали по всей Сибири. Люди не могли общаться на своем родном языке. Были ликвидированы все наши национальные школы, разрушены все хурулы. Перед нами стоит множество проблем. И этот комплекс проблем дополняется проблемой выживаемости калмыцкого народа, сохранения родного языка" (К-37). Постановка вопроса о фатальной роли малых наций в качестве объекта российской политики в прошлом приводит к тому, что наиболее радикальные идеологи этих наций создают собственное мировоззрение, основанное на глубоком недоверии к истории. "Нас никто не спрашивал при выбope для нас общественного устройства. Нас держали на задворках большой политики" (Т-9); "В то время как русские или американцы не задавали себе вопроса, уцелеют ли их нации, наше существование всегда могло повиснуть на волоске" (К- 22). Из данных формул лучше усвоен негативный момент осмысления своей истории - её несовместимость со статусом великих держав, игнорирующих судьбу и права малых народов. Во многом это - следствие комплекса прежней политической периферийности национальных элит и агрессивная форма сублимации данной неполноценности.

    В итоге, уникальность и самоценность национальных сообществ актуализируются на основе полного разочарования историческим опытом. Стереотип "народа-жертвы", "культуры- жертвы" закладывает региональный синдром и используется элитами для деятельной мотивации. Новейшие инициативы, например, татарстанской элиты по реализации "Модели Татарстана - новой парадигмы" и калмыцкой власти по реализации доктрины "Корпорация "Калмыкия"" направлены, помимо всего прочего, на то, чтобы переломить традицию ущербности, обрести самостоятельную, значимую даже в мировом масштабе роль. Подобные инициативы, как отмечает И. Левяш, характерны и для элит центральноевропейских государств, стоящих перед современным геополитическим выбором14. Противоречия и вектор данных процессов там и тут соответствуют основным кризисным, т. е. переходным тенденциям современной глобальной и общероссийской динамики, хотя и воплощают их в различных формах и с неравномерной интенсивностью.

    Во-вторых, это касается общего ресурса исторической поддержки проводимых в регионах преобразований. Сила и характер влияния данного стилистического признака позволяют делать более масштабные выводы, чем это может показаться на первый взгляд. Весьма любопытно, что исторические ссылки и обоснования зачастую выступают как фактор, сдерживающий полное торжество либеральных экономических принципов в сознании даже радикально мыслящих политиков-рыночников в республиках. У таких политиков, рассуждавших в широком аналитическом пространстве с дедуктивных позиций, сила исторической аргументации отторгала, например, такую протолиберальную идею, как частная собственность на землю. В ход шло следующее обоснование: "У нас, в национальных республиках, где не было частной собственности на землю, фермерство не приживется. У калмыков была общинная, родовая собственность на землю. Мы прекратили приватизацию в колхозах и совхозах" (К-39).

    Данное обстоятельство представляет собой качественную иллюстрацию того факта, что политические представления элиты очень чувствительны к разного рода нюансам.

    Проводимые элитами историко-культурные реконструкции нацелены на то, чтобы выделить идеологический момент как сторону преемственности, общности между стадиями провозглашаемого локального мировоззрения: "Вот мы приняли Степное Уложение - новый Основной Закон республики. Мы дали ему такое название не потому, что мы здесь в степи живем, а потому, что мы соблюдаем наши традиции, отдаем дань уважения истории, культуре калмыцкого народа. Потому что в 17 веке Калмыкия имела свое законодательство, свою государственность - Калмыцкое ханство. Поэтому мы так назвали свой Основной Закон, не копируя при этом Великое Степное Уложение" (К-22).

    В-третьих, столь же типичной является ситуация, когда исторические обоснования и аналогии подчёркивают единство не только локальных, но и общероссийских интересов. По мнению, например, Вячеслава Илюмжинова (госсоветника Президента Калмыкии по политическим вопросам), "история монгольских народов изобилует фактами, способными придать новый импульс взаимопониманию и согласию народов, живущих на просторах России". В данной связи калмыцкие лидеры предельно откровенны, когда утверждают, что в акте принятия Степного Уложения и отмены республиканской Конституции подчеркнута претензия Калмыкии сохранить государственное единство Российской Федерации. "Из клятвы богатырей "Джангара", факта добровольного вхождения части ойратов в состав русского государства" в Программе Президента К. Илюмжинова утверждается идея единства Калмыкии с Россией, идея преданности каждого гражданина республик своемy Отечеству: "Мудрый завет Аюки-хана и Петра Великого о тесном союзе двух народов есть незыблемая основа философии наших действий, наших неразрывных отношений с Россией". Тезис о том, что "ни один из малочисленных народов России не внес столь весомую лепту в укрепление могущества Российской империи, как калмыки", подтверждается интересными данными, сведенными в таблицу 315.

    Таблица 3

    Участие калмыков во внешних войнах России

    в XIII- первой половине XIX веков

     

    Здесь мы видим поиск конструктивного смысла истории, призванного (в условиях общероссийского идеологического коллапса) подтвердить претензии и роль народов и регионов России в качестве прямых наследников и носителей российской государственности. Такое осмысление преодолевает стереотип "народа-жертвы", "культуры-жертвы" и порождает новый масштаб деятельной мотивации региональных элит. Оно (осмысление) в данном случае направлено на гораздо большее - определение концептуальных основ государства, ее философских истоков и естественных границ. В подтверждение этому некоторые политики в Элисте и Казани весьма энергично ставят вопрос: с кого, собственно, начинать описание истории России, если ее коренные народы нередко являются более древними, нежели русские? Нужно ли описание истории начинать с Сибири, Тюркского, Хазарского каганата, Булгарского царства, жизни других древних народов, и, следовательно, признать их государствообразующими этносами, а Россию полиэтническим государством? Или же, опустив жизнеописание нерусских народов, начать более традиционно - с политики Московии, ее завоеваний и т. д., т. е. трактовать историю России как чисто русскую?

    Эта проблема поднимается не случайно. Подобная ее постановка в своей сути эквивалентна вопросу: "Кто несет ответственность за судьбу России?"

    Наиболее интересным ответом является суждение Рафаэля Хакимова из казанского Кремля: "... свержение "татарского ига" свелось к замене татарского хана православным царем и к перенесению ханской ставки в Москву... С получением новых титулов ("царь казанский", "царь астраханский") Иван IV подтвердил свое право на троны государств-преемников Золотой Орды и, следовательно, самой Золотой Орды. ...Итак, Россия формировалась не на почве Киевской Руси, которая распалась на восемь суверенных государств ещё в XII в. Россия возникла на совершенно новой московской почве, которая была органической частью золотоордынской государственности. С этого времени начинается, собственно, история России, которая с гордостью помещает в свой герб татарские короны. ...Именно поэтому в истории и политике России отношения Казани и Москвы играли особое, в известном смысле символическое значение"16.

    В-четвертых, весьма важным уклоном проводимых региональными элитами историко-культурных реконструкций является обоснование особого статуса той или иной форы региональной власти в продолжающемся споре о правах республик и областей. Эти реконструкции подчеркивают актуальное значение данной проблемы для правящих элит национальных республик. Вот мнение заместителя председателя Народного Хурала Калмыкии: "Самый больной вопрос для федеральных органов власти в том, что они никак не могут определиться с тем, что такое Российская Федерация. Мы говорим: Россия плюс республики есть федеративное государство. А сама Россия - это края и области. Ведь не все республики вошли добровольно в состав России, если говорить честно. Кавказские республики были присоединены в результате длительной войны. Бурятия, Тува, Якутия стали жертвами экономической и политической экспансии русских, когда те хлынули за Урал. Исторически Россия присоединяла все, что плохо лежало рядом. Вот в чем была опасность царской России, потому что она охватывала все, что ей было по зубам. Из этого и надо исходить -Россию составляют края и области, а Российскую Федерацию составляют республики, входящие в состав Матушки-России. Поэтому республика, какая бы она ни была, всегда выше по своему политическому статусу и положению, чем края и области. И равны они по отношению к федеральной власти, а не между собой"17 (К-6). В этой связи примечательна также позиция депутата Госсовета Татарстана, председателя Всемирного Конгресса татар: "Давайте рассмотрим разницу между правами Татарстана, и, скажем, Свердловской области. Даже будучи формально равноправными, у них различные источники этих прав. Права Татарстана - это собственный суверенитет, источник прав - народ. А права Свердловской области это спущенные права из центра, чтобы и Москве было хорошо, и области. Разницу почему я так сильно детализирую? Ведь как получается с правами областей: кто дал, тот и отнял. Были сегодня права у области, завтра - их нет, Ельцин отнял. С республиками так не поступишь, это не просто административные единицы, это ячейки культуры и традиций. За республикой стоит народ, он - источник статуса. Если нашему народу дать возможность свободно работать, то мы будем процветать. Возьмём историю - Булгарское царство, Казанское ханство - они процветали" (Т-17). Две последние цитаты показывают, что их авторы предстают как непримиримые парадигмальные оппоненты проекту "губернизации" России. Именно в отношении федеративного устройства и прав ее субъектов проходит главный водораздел между подходами республиканских и областных элит власти. Калмыцкие и татарстанские политики обосновывают свой статус тем, что считают республики "отечествами" своих этнических групп. Аргументация от имени этнокультурных ценностей стала тем координационным механизмом, который объединяет различные этнические республики, отграничив их от русских регионов18.

    Вышеобозначенные исторические обоснования элит титульных наций в немалой степени определяются их тревогой проектом "губернизации" России. Заявления известных либерал-державников о том, что национальные республики не что иное, как "дутые", искусственно созданные образования" (А. Солженицын), что "бытие народов казалось чистой этнографией", а теперь они "предъявляют свои иски" (С. Аверинцев)19, - воспринимаются как стремление к дезэтнизации, к "отмене" национальностей и роспуску национальных образований в России, выстраиванию федеральной государственности по чисто территориальному, губернскому признаку. Ответом стала защитная идеология национальных элит и ускорение этнизации политических институтов и процессов на местах. Это выразилось в строительстве новой образовательной системы, рассчитанной на внедрение национальных идей среди молодежи титульной национальности, прежде всего в Татарстане, и подготовка своих специалистов для прогнозирующих отраслей экономики и гуманитарной сферы в западных университетах, стремление крепче воссоединиться с диаспорой. В Калмыкии уже пять лет существует общество "Хальмг Тангч", исполком которого содействует установлению связей со всеми основными группами калмыцкой диаспоры в мире. Для этой цели в республике готовится также создание Всемирной ассоциации ойрат- монгольского (калмыцкого) народа20. В Татарстане, например, появился акцент на значимость "высокой культуры" для татар не только Татарстана, а и всей диаспоры. Обсуждаются идеи этнокультурного нациестроительства на случай губернизации21, формируются идеологемы "нации вне государства", "глобальный федерализм".

    Наш анализ показывает, что элиты Нижегородской и Саратовской областей не так настойчивы в поиске исторической основы и идеологических ресурсов в дискуссиях о предоставлении краям и областям прав, сопоставимых с правами республик. Если республиканские власти находят последовательные исторические и сравнительные аргументы в пользу того, что республики должны иметь больше прав, чем края и области, то элиты областей ограничивались незамысловатыми, но твердыми возражениями типа: "А с какой стати?" (Н-42), или: "Мы платим налоги в федеральный бюджет, а многие республики находятся на дотациях. Это несправедливо" (С-18). Более устойчивой идеологической конструкцией в их изложении является идея "единой неделимой России".

    Характерный факт. Поиски командой нового саратовского губернатора Д. Аяцкова своей региональной идеологии привели к тому, что в качестве символа исторической доблести региона стал усиленно пропагандироваться бывший царский премьер-министр П.А. Столыпин. Одкако любопытно не это, поскольку Столыпин действительно был саратовским губернатором. Интересно то, что навязчивым заклинанием у местной номенклатуры стали его слова, произнесенные в Государственной Думе: "Нам нужна Великая Россия". Как пишут местные аналитики, официально санкционированное рвение по канонизации Столыпина немного утихло лишь тогда, когда журналисты напомнили в печати и о других деяниях бывшего премьера: о "столыпинских галстуках" и "столыпинских вагонах"22. 

    В приведенном сравнении республик, с одной стороны, и областей, с другой, четко видно, что порождаемая республиканскими верхами концептуально осмысленная сфера абсолютных идеологических значимостей направлена на обретение согласия жителей своего региона через подчеркивание своей культурно-исторической особенности. Республиканские элиты воспринимают свою историю в ее целостности и континуальности, не избегая, правда, всяких произвольных толкований. Усилия же региональных элит не столь последовательны в этом направлении.

    Восприятие республик как "отечеств" своих этнических групп лишний раз доказывает, что национальные элиты выражают региональную идеологию прежде всего как культурную систему. Она не имеет ничего общего с идеологиями типа либерализма или социализма, с ориентациями "право-лево-центр". Исторически осознаваемая традиция более восприимчива к догматам самооценки и созданию аутентичных своей культуре теорий. Там, где традиция воспринималась не так остро, либо она воспринималась прежде всего как общероссийская ("единая и неделимая Россия"), а не как локальная национально-культурная основа, принципы регионализма проявлялись не так сильно. По крайней мере, не в таком доктринальном стиле, что видно на примере Нижнего Новгорода и Саратова. Принципы саратовской и нижегородской элит не обладают стилистическим изяществом, характеризующим конструкции цельного образа мира. На таком фоне политическое мировоззрение татарстанской и калмыцкой элит, напротив, характеризуется максимизацией согласованности. В ней сходятся наиболее удачные объяснительные модели в непротиворечивую общую картину региональной рефлексии. Отсюда проистекают ритуальные основы солидарности, смысло-и символосозидания.

    Элиты данных республик приняли в качестве одной из идеологических опор своей легитимации роль преемников всех достижений в своем историческом прошлом. Они пытаются изменить ситуацию идеологическим наступлением, способным соединить в массовом сознании давнее и недавнее прошлое с сегодняшними ожиданиями собственного населения. Отсюда - актуализация историко-культурных ценностей, рождение аутентичных символов локализма. Думается, что рассуждения бывшего председателя Госсовета Татарстана (в то время вице-президента республики) В. Лихачева перед европейской делегацией эффектно ставят точку в этом сюжете: "Что давало силы делегации Татарстана в этих (с Россией - А. М.) переговорах? Наша уверенность опиралась на исторические факты. В этом регионе исторически существовало Булгарское государство и Казанское ханство, и я думаю, что где-то в содержании менталитета татарского народа, представителей других наций, которые здесь проживают, идеи государственности имеют очень сильные исторические корни"23.

    Живая, массовая идеология может взойти только на почве актуальных, проблематизированных ценностей. Как точно подметил Иосиф Дискин, искомая идеология может быть только учуяна в наэлектризованной социальной атмосфере, "как бы собрав в новую картинку осколки расколотых прежних священных витражей"24. Эту идеологическую "сборку" вместе с набором расцвечивающих ее лозунгов и специфической риторикой может осуществить лишь элита общества со своим онтологическим вдохновением, попадающим в такт какого-то неровного дыхания народа.

    Актуализация этнокультурных ценностей и их универсализация: "Мы еще не осознали своеобразия Татарстана как ценности, которая дает преимущества в общемировом соревновании. Наши преимущества не в нефти, а в людях как носителях своеобразной культуры, этнических традиций и норм морали"25; "В мире таких, как мы, нет, и это прекрасно.." (К-12), - порождает высокую конъюнктуру идеологий. Глобально понимаемый исторический процесс своего региона и своего народа порождает политическую решимость. Отсюда проистекают соответствующие масштабы идеологической чувствительности и масштабы заявляемой элитами ответственности. Сказанное свидетельствует, что важность исторического измерения политической идеологии для властвующих групп колоссальна.

    Далее оказалось довольно просто обнаружить эмпирическую корреляцию между приверженностью к историческим рассуждениям и выраженностью региональной самооценки. Частота проявлений черт исторического контекста во многом совпадает с уровнем выраженности регионального самосознания. Обе эти стилистические характертстики присущи тем региональным политикам, которые обладают более высоким "Индексом политического стиля" (ИПС).

    Наиболее драматичным примером развития "регионального комплекса" служит высказывание одного из членов правительства Калмыкии: "Нашим политическим плюсом является то, что мы сохранили у себя стабильную ситуацию. И мы хотим, используя данный плюс, сделать из нашей республики маленькую Швейцарию, зону привлечения иностранного капитала. Чтобы этот капитал через Калмыкию входил в российскую экономику, в российский бизнес. Но нам этого не дают делать. Еще Гайдар говорил: "Делай, как я". Мы первыми сформулировали Торговый Кодекс. Мы единственное место в России, где торговые сделки, отношения продавца и покупателя защищены законом" (K-l6).

    Высказывания лидеров других регионов столь же типичны: "Татарстан своей политикой привел Россию к федерализму, мы первыми пришли к осознанию того, что демократия и федерализм являются синонимами" (Т-16); "В своих реформах органов власти Россия на полгода отстает от Калмыкии..." (К-9); "Наши реформы внимательно изучаются не только в России, но и в странах СНГ. Многие стараются нам подражать, вот совсем недавно у нас работала делегация из Донецкой области Украины..." (H-14);

    "Мы, наверное, единственная область в России, в которой вот уже несколько лет подряд идет политическая борьба властей в открытую" (С-4); "Того, что происходит в Саратове, нет ни в Воронеже, ни в Волгограде, нигде: ситуацией не владеет никто - нет власти" (С-29) .

    Легко также заметить, что проявление регионального комплекса у той же части рассматриваемых элит сопровождается претензиями и упреками в чей-то адрес, главным образом - в адрес федерального центра. При ближайшем рассмотрении эти упреки приобретают характер морализирующей дискуссии по отношению к центральным властям. Выделение данной стилистической характеристики позволяет увидеть то, в какой степени респондент "морализует" вопрос, возлагая вину за происходящее на кого-нибудь. Корреляция между этими переменными политической идеологии проявляется у элит также очень тесно.

    Данная характеристика складывается из утверждений следующего рода: "Необходимо отрегулировать наши отношения с центром. Единственным фактором, сдерживающим развитие региона, является давление из Москвы. Если бы Москва ослабила свое давление хотя бы по одной позиции - налоговой политике, - мы бы решили свои проблемы. Нужно доказать центру наши потенциальные возможности и нашу ценность для всей России. Более того, мы своей практикой могли бы составить модель, которой следовали бы другие регионы Федерации" (К-9). В таком же ключе рассуждает политик из Казани: "Нам мешает центр. В чём именно? Мешает политическая нестабильность в стране. Из-за этого мы много теряем. Это отпугивает многих зарубежных инвесторов. А Москва тем временем держит в своих руках до 85% кредитных ресурсов и не дает возможности эффективно развиваться провинции. И хотя сегодня нет тоталитаризма, сохраняется финансовая империя Москвы. Разного рода шараханья также мешают нам. Только мы разрабатываем свой вариант экономического развития, как появляется какой-то там Гайдар и предлагает "шоковую терапию" (Т-44).

    Нижегородские и саратовские политики, как правило, более лаконичны: "Центральным политикам и чиновникам не нужна Россия" (Н-1З); "Федеральные власти превратили страну в зоопарк" (С-26).

    Региональный комплекс и морализирующая дискуссия другим своим основанием имеют непродуманные и непрофессиональные действия федеральных властей в отношении провинции. Достаточно привести один эпизод, который свидетельствует о том, насколько легковесный анализ и пристрастные оценки из Москвы могут оттолкнуть региональные элиты от центра. А попытки загнать их в угол вызовут только повышенную ответную агрессивность. Так, в докладной записке, подготовленной сотрудниками аналитического Центра Администрации Президента РФ под руководством Петра Филиппова, смысл политики, рекомендуемой непосредственно в отношении Калмыкии, сводился к созданию механизма, позволяющего оперативно корректировать помощь республике в зависимости от конъюнктурных обстоятельств, учитывая полную зависимость республики от федеральных субсидий. Это не единичный пример. В конце апреля и в мае 1993 г. руководство исполнительной власти в России высказывало убеждение, что дотаций и субсидий достойны только те регионы, в которых приватизация идет по государственному плану26. Или, например, эпизод, прокомментированный одним из советников Президента Татарстана: "Мы хорошо помним то, как Москва хотела задушить наш суверенитет в зародыше. Перед референдумом о статусе республики весной 1992 г. нам вообще не давали покоя. Ельцин выступал, а Хасбулатов прямо заявил, что они Казань возьмут штурмом во второй раз после Ивана Грозного, а Шаймиева привезут в Москву в клетке. Это были не пустые слова. Ведь Хасбулатов стоял в Волжске с войсками, где проводились маневры. Мы знаем фамилии тех, кто в Совете Безопасности голосовал за введение войск. А сегодня разного рода шовинистические заявления в прессе Смирнягина, Жириновского, Солженицына, война в Чечне - всё это факторы косвенного давления на нас" (Т-15).

    Аналогичную настороженность хорошо выразил один из калмыцких политиков. На вопрос: "Подвергаются ли ваши власти давлению извне?" был дан следующий ответ: "Извне на Калмыкию идет мощное давление двоякого характера. Одна сила-теневой кабинет или мозговой центр при Президенте России, который в нужный момент включает рычаги информационного давления на нас через СМИ. Вторая сила-это механизм давления через органы управления. Так что не всё гладко в наших отношениях с Москвой" (К-21).

    В пределах такого политического противостояния наблюдаются наиболее пассионарные проявления регионализма и "морализаторства". Накладывание черт регионального комплекса и морализирующей дискуссии обусловливает особое напряжение тональности выводов респондентов, их жесткость. Все это позволяет утверждать, что "морализирующие дискуссии" могли получить столь многословную и яркую форму только в пределах распространения регионального комплекса. Такое сочетание дает наиболее крайние параметры регионального синдрома, осуществляемого по схеме: "мы - они", "кто-кого".

    Подобные ситуации сопровождаются интенсивной региональной саморефлексией, в своих крайних формах содержащей элементы политической одержимости (от предложений "превратить Калмыкию в полигон рыночных преобразований как пример для всей России" до утверждений о том, что "верхние эшелоны федеральной власти не заинтересованы в процветании Татарстана"). Эта саморефлексия наиболее явно выражается через такие стилистические хорактеристики как "конкуренция", "локальная выгода" (корреляция между нами по регионам дана в таблице 2). Данные характеристики, выступающие, как правило, в своем совокупном проявлении, свидетельствуют о том, что региональные власти с интересом наблюдают друг за другом, пытаются доказать, что их путь развития наиболее предпочтителен. Чаще всего эти оценки выражают эмоциональные переживания в виде гордости, зависти, локального патриотизма, самоанализа. Иногда последние заявляют о себе как о наступательно-эгоистическом прокламировании собственной значимости. В предыдущем параграфе уже приводилось отношение Б. Немцова к "ульяновской модели" перехода к рынку с его критическими высказываниями в адрес местного губернатора Ю. Горячева. Любопытна его оценка того, что происходит в Калмыкии: "Кирсан Илюмжинов с его ханством и корпорацией "Калмыкия" строит региональный коммунизм. Это такая экзотика, которая интересна для журналиста. Я ему говорил: "Кирсан, не надо быть отцом нации, пусть люди сами выбирают и отвечают за себя. Но ему ведь не докажешь" (Н-1).

    С другой стороны, популярность самого Нижнего Новгорода стала сильнейшим раздражителем для идеологов Татарстана, который имеет собственные претензии на лидерство в федерации. Так, Рафаэль Хакимов с экспрессией пишет по этому поводу: "В Австрии политические деятели у меня с извинением спрашивали: "Скажите, пожалуйста, где географически располагается Татарстан? А канцлер Франц Враницкий поинтересовался: "Далеко ли находится Татарстан от Нижнего Новгорода?". И это итог так называемой внешней политики! Итог работы республиканских информационных служб! Итог многочисленных поездок татарстанских руководителей за границу, в том числе и в Австрию"27.

    Понятие "мы", "наше", будь то критерий региональной или групповой идентификации элиты, выступает здесь в качестве главного. В ходе осмысления и переживания собственного опыта правящие группы формируют собственный образ. В нем содержится отношение к себе и отношение к другим, основанное на сопоставлении "себя" с "другими" и на восприятии "себя" "другими".

    Необходимо отметить и такой важный признак политического стиля, как утопии. Использование утопий элитами как стандартов для оценки политики делает их важными составляющими идеологического дискурса.

    Обычно утопия ассоциируется с тем, что неосуществимо. Однако утопией можно назвать не только то, что неосуществимо, а нечто другое, отличное от того, что существует. У людей всегда есть потребность в новом пути, переменах, идеале. Идеал можно определить как образ, в согласии с которым человек хочет формировать будущее, стало быть, в согласии с которым он должен действовать сегодня. Утопия выполняет, таким образом, целеполагающую функцию, как бы указывая направление и цель движения. Как пишет Э. Баталов, это "своего рода камертон, по которому мы сознательно или неосознано настраиваем себя, задаем себе определенные психологические или нравственные установки"28. Определяя цели, разделяемые большей частью населения, социальная утопия выполняет интегрирующую функцию, сплачивая различные, в т.ч. конфликтующие друг с другом группы вокруг общих интересов, задает их деятельности единый смысл.

    Политическая идеология в ее конструктивной и познавательной функциях связана с социальной и политической утопией настолько, что можно говорить об определенной утопической функции идеологии. Французский социолог Э. Морен связывает утопии с политическим возрождением, которое осуществляется в момент глубокого исторического разочарования через интеллектуальное усилие29. Не случайно массовый социальный утопизм активизируется в периоды кризисов и крушения прежних социальных барьеров.

    Немалые трудности, с которыми столкнулись региональные власти в новейшей России, позволили им сосредоточиться на разработке содержательной стороны идеала. Анализ показал, что он может формироваться разными путями. Например, как в Татарстане, конструироваться в виде идеи создания финансово-промышленных групп, каждую из которых обслуживал бы отдельный банк. Или как в Саратове, проявляться в виде рассуждений о создании "Перпетуум-мобиле" -схемы по управлению областью и ее специальными программами. Саратовский пример, несмотря на его единичный характер, является одним из самых экзотических проявлений политической утопии.

    Наиболее массовые и яркие примеры такого рода мышления продемонстрировали калмыцкие политики (см. соотношение по регионам в таблице 2). Чаще всего эти примеры получали публичное политическое звучание как определенные сверхзадачи. Так, Президент Калмыкии К. Илюмжинов заявил, что расцвет республики "должен наступить в начале XXI века", и перечислил шаги, необходимые для достижения этой цели. К уже известным планам строительства международного аэропорта и создания сотовой телекоммуникационной системы он добавил следующие: строительство Дворца шахмат, на которое турецкая фирма выделила 10 млн. долларов, и возведение отеля высокого европейского класса. Очень интересным в ряду данных идей можно назвать проект превращения Калмыкии в один из центров туризма и игрового бизнеса: "Через республику пройдет платная автодорога (подогреваемая, на восемь полос), соединяющая по кратчайшему пути Россию с Кавказом. И в центре республики, прямо в степи, вдоль дороги будет построен новый город - что-то вроде калмыцкого Лас-Вегаса"30.

    Не только президент республики, но и многие члены его команды увлечены утопическими проектами. Так, один из министров калмыцкого правительства весьма экстравагантно предложил механизм решения проблемы преступности, по которому исправительные учреждения и финансовая корпорация на равных реализовывали бы экологический проект. К ним также относятся заявления о том, что "для обеспечения 70% срочных инвестиций республике нужно использовать всего лишь третью часть денежных ресурсов, остающихся у населения свободными" (К-12).

    Ссылки на прошлые утопии составляют обращение к мифологическому образу благодатной земли Бумба, воспетой в калмыцком народном эпосе "Джангар".

    Приведенные примеры хорошо обеспечивают высокий рейтинг по шкале "утопии". Причем "бегство в будущее", характерное для калмыцкой элиты власти, не есть выражение какой-то политической патологии её представителей. Это своего рода реакция на положение Калмыкии как наиболее отсталого и наименее престижного сообщества, которое оказалось в худших стартовых условиях на пути перехода к рынку. Данная ситуация способствоала формированию в республике идеологии, ориентированной на достижение черезвычайных целей ("второй Кувейт", "вторая Швейцария") с использованием чрезвычайных идей ("корпорация "Калмыкия", "экономико-правовой оазис"), обращенных в будущее.

    Наш анализ показывает, что стилистические характеристики политической идеологии могут образовывать устойчивые соотношения. Данные таблицы 2 демонстрируют взаимосвязь стилистических признаков, чьи черты эмпирически соотносятся. Это позволяет говорить о наличии или отсутствии идеологического синдрома в тех или иных регионах.

    Примеры Татарстана и Калмыкии указывают на высокую значимость идеологии регионализма. Все характеристики политического стиля, выражающие регионализм ("использование исторического контекста", "региональная самооценка", "морализирующая дискуссия", "конкуренция как критерий", "локальная выгода как критерий") имеют здесь практически равные и высокие нагрузки. Так, для Татарстана они варьируются от 1.8 до 2.0, для Калмыки - от 1.7 до 2.0. Изучение такой взаимосвязи на примере Нижегородской элиты дает более различающуюся картину - от 1.0 до 1.5, а наиболее "размытое" соотношение у саратовских властей - от 1.0 до 1.9. Наглядно это можно показать по регионам в виде взаимосвязи сцепленных концентрических кругов , как на рисунке 3.

     

     

    Рис. 3. Связки стилистических характеристик по регионам

    Таблица 2 и рисунок 3 свидетельствуют о наличии у республиканских элит устойчивого идеологического синдрома как результата накладывания различных стилистических характеристик, подчиненных внутренним закономерностям взаимосвязи друг с другом. Говоря проще, если показатели, выражающие характеристику 1, ведут к тому, чтобы быть устойчивыми показателями характеристик 2, 3 и 4, то это служит существенным признаком наличия идеологического синдрома в поведении элиты. Как результат, взаимосвязь между ними оказывается многократно опосредованной (рис. 3).

    Региональный синдром представляет собой процесс, в котором выкристаллизовываются теории и концепции, основанные на ценностях локализма. Этот процесс (на примере Татарстана и Калмыкии) представляет собой картину дедуктивного развертывания, включающего прослеживание все более отдаленных следствий, расширение охвата рассматриваемых явлений и соединение той или иной концепции с другими концептуальными схемами.

    Процесс развертывания концепций в данных двух случаях демонстрирует сохранение логической совместимости их составных частей, совпадающих и согласовывающихся с другими концепциями. Это обеспечивает устойчивость регионального синдрома в двух республиках. Примеры же Нижегородской и Саратовской областей говорят об отсутствии такого синдрома.

    Из сравнения индексов и нагрузок идеологического стиля вытекает следующее заключение. Средние индексы для областей значительно ниже, чем у республик. Из этих индексов следуют различные идеологические модели региональных элит.

    Вопреки ожиданиям, довольно трудно просматриваются идеологические основы политики у нижегородской власти. Как было показано в предыдущем параграфе, Борис Немцов сам размышляет очень последовательно и дедуктивно. Но из общего индекса по Нижнему Новгороду можно сказать, что правящая элита региона вообще размышляет по-иному. Принципы и основы нижегородской политики активно декларируются лидером губернатором, но властвующая группа комментирует их весьма прохладно. Идеологические позиции подавляющей части местных политиков и чиновников характеризуются анонимностью, эклектизмом и в целом маловыразительны.

    Очевидно, именно поэтому продуктивный в агитационном плане образ "рыночного флагмана" оказался плоским, лишенным глубоких эмоциональных "вторых- третьих планов", а поэтому не оказывающим заметного влияния на местное общественное мнение. Это было отмечено и в сенсационном выводе И. Клямкина. Вывод гласит, что общий ресурс поддержки нижегородцами здешней приватизации торговли и сферы услуг довольно низок, а оценка - ниже среднероссийской31. 

    Совсем другой пример организации политических ценностей представлен в лице саратовской элиты власти. Групповая консолидация здешних политиков, их разобщенность и фрагментация власти в целом в области (средний индекс группового эгоизма для Саратова имеет самый высокий показатель) обусловили как отсутствие региональной идеологии, так и собственного политического лица у элиты (по крайней мере до середины 1996 г.).

    Пока можно лишь гадать о том, что предложенная новым губернатором Д. Аяцковым идеология "Саратов-столица Поволжья" на практике является не более чем инструментом мобилизации в период губернаторских выборов.

    Сказанное по поводу Нижнего Новгорода и Саратова совершенно совместимо с тем, что было написано ранее о формировании политической элиты в данных территориях32. Наше исследование стало в этом плане эмпирическим подтверждением наблюдений местных ученых33. 

    Из всего приведенного мной сравнительного анализа вытекает весьма важный вывод. Чем устойчивее региональный синдром, тем напряженнее содержание регионального политического вызова. Калмыцкие и татарстанские политики гораздо более идеологичны, чем нижегородские. В чем тут проблема?

    Проблема заключается в наличии у татарстанской и калмыцкой элит структурированной, четко артикулированной и закрытой системы видения локальных интересов с учетом традиционных особенностей власти и своей истории. То есть в более выраженных у республиканских и менее выраженных у областных лидеров идеологических механизмах, обеспечивающих процессы самоидентификации региональных сообществ. Например, для татарстанской и калмыцкой правящих элит такие идеологические конструкции, как "модель Татарстана - новая парадигма", "Евроислам", "Глобальный федерализм", "Татарстанцы - нация", "Корпорация "Калмыкия"", "экономико-правовой оазис" и т. п. стали собственными "великими текстами". Их провозглашение одновременно есть демонстративное противопоставление безликой политике федерального центра. Мотивационные и нормообразующие потенции данных идеологем призваны преодолеть состояние идеологической разобщенности внутри своих сообществ. В силу последовательной и ярко выраженной регионально-культурной приверженности указанные доктрины несут мобилизующую функцию. Они предлагают своим сообществам более воодушевляющую перспективу создания собственных неповторимых моделей развития. Эти модели к тому же оснащены санкцией наследников предыдущих цивилизаций (монголо-ойратская культура, культура народов Прикамья, Булгарское царство, Калмыцкое ханство и т. д.).

    Любопытно на таком фоне рассмотреть идеологию политических элит русских регионов - Нижегородской и Саратовской областей. Большая часть областных политиков в Нижнем Новгороде и Саратове назвала идею "возрождения России как великой державы" единственной идеей, которая могла бы объединить сейчас российское общество. Эти же люди высказывают точку зрения, что "экономика России должна быть единым организмом" и все разговоры о самостоятельности регионов подрывают единое экономическое пространство России.

    В то же время данная установка неплохо сочетается у них с приверженностью к абстрактным принципам "демократии", "правового государства, "рыночного благополучия" и т.д. Однако эти принципы получают совсем иное (чуть ли не противоположное) значение при попытке переложить на современную российскую действительность. Так, большинство из региональных политиков, включая республиканских, отметили, что господство либерально-демократических принципов в их гайдаровско-саксовском варианте несовместимо с реализацией идеи "возрождения России как великой державы". Господство такого либерализма, по мнению этого большинства, ведет страну к государственному распаду, фрагментации и колонизации всего российского пространства.

    Все это говорит о внутренней запутанности и противоречивости политического мировоззрения подавляющего большинства представителей областных элит власти"34. В целом их оценки социально-политической ситуации характеризуются неопределенностью, незавершенностью и пессимистическими ожиданиями35. Элиты русских областей призывают возрождать Россию. Но термин "возрождение" носит весьма неясный характер. Призыв к возрождению России, ее "единству и неделимости" преимущественно отражает эмоциональное недовольство текущей российской политикой. Это недовольство порождает идеологемы общероссийского предназначения. Например, лозунги типа "Нижний Новгород - столица реформ", "Нижний Новгород - "карман" России", "русский Детройт", "Саратов - столица Поволжья" отражают общероссийский размах и претензии.

    Рассмотренные мною векторы и модусы региональной самоидентификации обозначают устойчивый водораздел между политической идеологией правящих элит Калмыкии и Татарстана, с одной стороны, и русских областей с другой. В первом случае система политических установок закрыта, ригидна и глубоко "оснащена" концептуально. Во втором случае отчетливо видно открытое региональное самосознание, государственническое в своей основе. В этом дополнительно убеждают суждения лидеров из других русских peгионов. Например, выдвигая лозунг "Кубань - опора России", один из бывших глав администрации Краснодарского края Е. Харитонов провозгласил приоритет идеологии здравого смысла над "какой-то разработанной идеологией"36. Даже в разгар политического противостояния центру в 1992-1993 гг. лидер самой сплоченной региональной ассоциации "Сибирское Соглашение" В. Муха заявил, что их ассоциация возникла не как итог реализации какой-то теории или четкой концепции, а как инструментальная реакция на тяготы строительства рыночной экономики. Провозглашая стратегию "открытого регионализма", он подчеркивал роль сибирских губернаторов как лояльных центру государственников и державников37.

    Стержневым элементом политического сознания элит русских регионов является образ России, в котором помещен главный смысловой элемент - Держава. Отношение к ней здесь эмоционально выделено и воспринимается как особое. Однако не в смысле права собственности на государство и его институты, что характерно для республиканских элит власти, а в смысле личностной причастности к судьбе России и ответственности за нее.

    Наш анализ не оставляет сомнений в том, что правящие элиты регионов по-разному противостоят процессу хаотизации посткоммунистической России.

    Элиты областей, как правило, выступают с позиции абстрактных общегосударственных, общероссийских приоритетов. Их ценности мало соответствуют тем идеям и нормам, в рамках которых татарстанские и калмыцкие лидеры осуществляют политику своих "естественных путей" и своих "региональных интересов".

    Однако здесь необходимо сделать важное замечание. Полученный результат не является попыткой тотального противопоставления национальных республик русским областям. При иной региональной выборке (иной аналитической конфигурации) мы могли бы иметь совсем другой результат. В нашем случае Татарстан и Калмыкия - это республики, которые в идеологическом плане являются одними из наиболее показательных. Наряду с ними существуют республики, чья депрессивность и заброшенность во многом являются следствием рутинного и примитивно-рваческого правления местных властвующих групп. Яркий тому пример - Республика Дагестан, для руководства которой характерны предельная невыразительность, отсутствие лидерских качеств и инновационного мышления. Не вдаваясь в дальнейшие комментарии, отметим, что в России существует широкий спектр региональных концепций развития. Вариации в пределах этого спектра не обязательно ведут к противопоставлению республик краям и областям.

    Таким образом, стилистический анализ стал в наших руках скальпелем, с помощью которого удалось анатомировать процесс развертывания региональных идеологий. Мы смогли в определенной степени расшифровать "чёрный ящик" - автономный процесс символическо-смыслового формулирования. И в итоге выяснить на практике дистанцию и природу отношений между социопсихологическими стрессами, которые возбуждают идеологические установки и развернутыми символическиим структурами, через которые этим установкам дается публичное существование.

    Мы получили понятную форму организации идеологии регионализма. А также то, какие идеологические конструкции (символы и смыслы) создаются локальными элитами в результате их экзистенционального поиска и политического самоутверждения. Здесь возникает вопрос: каков характер целеполагания и региональных интересов, выражаемый данными идеологиями?

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 23      Главы: <   16.  17.  18.  19.  20.  21.  22.  23.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.