Обучение занятию профессионального революционера - Коммунистические руководители. От сына народа к учителю масс - Б. Пюдаль - Политика в разных странах - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Политические войны
Политика в разных странах
Основы политической теории
Демократия
Революция
Анархизм и социализм
Геополитика и хронополитика
Архивы
Сочинения

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 10      Главы: <   3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.

    Обучение занятию профессионального революционера

    Любая профессия, в том числе профессия профессионального революционера, происходит из совпадения, иногда пережимаемого как призвание, между группой агентов, снабженных неким типом диспозиций, и институцией, которая тем более способна предоставить этим агентам занятие, чем более их диспозиции соответствуют тем позициям, что следует занять, заполучить или создать. Ни диспозиции, ни позиции, ни соответствие, в которое их приводят, не даны раз и на всегда: они становятся объектами переработки, обсуждения, главными действующими лицами которых являются одновременно те, кто занимает поле, и претенденты, которые, будучи вне его, заинтересованы в изменении определения должностей, с тем, чтобы придать легитимность своим претензиям на занятие этих мест. В частном случае коммунистов руководителей, выявление их предварительных диспозиций само по себе не придает им статус профессионального революционера, профессионала от политики. Их продвижение, начиная с 20 годов, было систематически организовано и при желании понять удивительную верность коммунистов, рабочих руководителей своей партии следует отказаться от политико-полицейского или идеологического видения, которое обычно складывается об этом феномене, переключить все внимание на социально бессознательные формы согласования между партией и людьми, сопоставлять «сформированные диспозиции» и «интересы, присущие аппаратным должностям», воссоздать сложное сочетание, благодаря которому «ряд габитусов получают условия своей реализации», то есть полного расцвета в соответствии с логикой аппарата. Кроме различных механизмов управления коммунистическим и политическими кадрами, которые осуществляют путем многочисленных случаев прямого и косвенного, явного и скрытого вмешательства (от советов относительно чтения до организации обучения активистов, от похвал ряду активистов до критики определенного поведения, биографических сведений методически собранных по ранее выявленным показателям до их формулировки, на тех, кто больше не составляет «единое целое» с партией, от заботы, с которой подходят к социально-профессиональному составу руководящих органов до назначения на должности ответственных работников в соответствии с особой компетенцией, от разработки учебника, обучающего как стать «образцовым руководителем» «Сын народа» до теоретической переработки истории коммунизм и рабочего движения в соответствии со стратегией легитимации рабочих политических кадров и т.д.), именно в самой организации подготовки активистов заключается основа диспозиции преданности коммунистической партии ее кадров. Эта диспозиция эксплуатирует отношение к знанию, которое активисты унаследовали от начального образования, где они чаще всего только и учились, и способствует тому, чтобы предотвратить формирование культурного капитала, который мог бы быть обращен против институции. Если доступ к статусу истинного интеллектуала коммуниста завершает социальную траекторию, идеальным решением которой, с разных точек зрения, он и является, то это не означает, что он в меньшей степени испытывает на себе неопределенность, связанную с тем, что исключительно сложно внушать другим, также брать на себя ответственность за легитимность своего вхождения в политическое поле. Функционирование последнего предполагает, что участники умеют «держать речь», полемизировать, аргументировать, обосновывать теоретически свою точку зрения, писать для прессы, выступать, «давать отпор» , «не давать сбить себя с толку» аргументам противника и т.д. Продвижение рабочих политических кадров предполагает с самого начала организацию системы подготовки, нацеленной на то, чтобы обеспечить получение коммунистами ответственными работниками компетенции, необходимой для руководящих позиций, занимать которые они призваны. В циркуляре от 27 августа 1925, адресованном секретарям районов и касающемся кандидатур для ленинской школы, запланированной на октябрь-декабрь 1925 г., секретариат ФКП уточнял: «Мы вас просим подыскать товарищей главным образом среди рабочего элемента, что не исключает кандидатур товарищей крестьян, если вам известны такие, кто способен с пользой участвовать в работе школы. Независимо от официальных дипломов, необходимо, чтобы товарищи, которых вы представляете, обладали достаточной образовательной подготовкой, позволяющей им извлечь пользу из обучения в школе». Таким образом, исключая тех, чей культурный капитал был недостаточным, партийные школы стали возможностью оценки сугубо школьных способностей. Этьен Фажон отмечает в своих воспоминаниях, что одна из задач Фрица Глобофа (представлявшего Коммунистический Интернационал в центральной школе в Аркейе в 1937) состоял в том, чтобы указывать на «товарищей, наименее способных к написанию текстов». Экзамен с отметками и классифицированием результатов был установлен даже в региональных школах (осень-зима 1935), но «эта неразумная практика ничему не служила, если только он не заставляла, порой, сомневаться в своих силах активистов, для которых школа оказывалась особенно плодотворной, даже если они провалились на финальном экзамене». Эта практика, привнесенная школьной институцией, в дальнейшем будет упразднена, тем самым оказывается снятой связь между, с одной стороны, интеллектуальными и школьными способностями и, с другой, продвижением активистов. Подготовка в партийных школах не могла заменить первоначальную образовательную подготовку и одним из основных видов такого обучения, учитывая его краткость, становится подготовка активистов к работе по самообразованию. «Ночные школы» по выражению Бенца Франшона были настоящими школами активистов, как это способны проиллюстрировать выводы, к которым приходит как Фернан Гренье, так и Жак Дюкло после того, как они проучились в школе Бобиньи (1924). Всему или почти всему надлежало учиться: «Я очень быстро осознал, пишет Жак Дюкло, что самое важное, прежде всего, было в том, чтобы учиться читать разные тексты, делать заметки и научить себя заниматься самостоятельно». «Школа мне показала, как мало мы знаем из того главного, что совершенно необходимо знать коммунистическому активисту, и что нужно ежедневно обогащать себя как чтением литературы, так и практической деятельностью». Если школы ФКП, как отмечает Даниэль Тартаковски, «не стали местом привилегированной подготовки ФКП», то это происходило потому, что их функция не была и не могла быть таковой. Их роль заключалась в том, чтобы направлять подготовку по самообучению активистов, а не заменять ее. Там обучались, например, необходимости ежедневно изучать «Юманите», искусству составления заметок и изучения отчетов Центрального комитета или Коммунистического Интернационала, привычке обращения к избранным текстам и заимствованию «научных» цитат при составлении письменных или устных выступлений. Если существует порог культурного минимума, в пределах которого подготовка активистов может оказаться действенной, то равным образом, существует и порог максимума, который очень быстро достигается. Можно вычленить два типа «плохих» учеников: «Первым, вынужденным зарабатывать на жизнь на заводе при наличии зачаточных знаний, не хватало образования и умений в интеллектуальной работе; вторые, которым благоприятствовали в подростковом возрасте, были более привыкшие к изучению текстов и письменному изложению мыслей, но их суждения были порой деформированы направлением их прежних занятий». Одних можно упрекнуть в недостатке их школьного багажа, других, с точки зрения партии, в «самодостаточности», которую им может обеспечить их школьный багаж. Между бесполезностью подготовки, не адаптированной к школьному уровню активистов, будущих учеников центральных школ, и уклоном в интеллектуальность, который угрожает тем, чьи школьные способности выше и кто рискует в этом обрести источник самонадеянного поведения, неприемлемого в коммунистической институции, руководящий педагогический состав обязан точно отыскать то самое местоположение и те самые кадры, которые способны приспособиться к содержанию предлагаемого образования и не обнаружить при этом ни малейшей самонадеянности. Если судить на основе ряда оценок учащихся (центральных школ подготовки учителей-коммунистов в период между двумя войнами), о которых нам удалось узнать, то оказывается, что поведение в школе служило тестом для суждения о наличии тенденции к «самонадеянности». Похоже, что отметки, получаемые учениками, тщательно анализировались, как и их поведение в школе, о чем свидетельствуют следующие заметки: «Активистка N 3: очень серьезная в своей работе, немного не хватает доверия к себе. Во время чтения делает обширные и точные заметки. Правильного направления. Активистка N 4: очень мелкобуржуазная. Никакого доверия к себе; заметки делаются правильно. Круг чтения не широкий; активист N 20: правильно записывает лекции и правильно ведет заметки при чтении. Немножко фразер». Манер делать заметки становится показателем степени понимания активистом материала, также показателем его отношения к слову партии. Исключительно ценимый дух серьезности противопоставляется безжалостно изгоняемому духу самонадеянности. Нет ни одного доклада об образовательной политике ФКП, который бы не предостерегал от риска «уклон в интеллектуализм» , который заключается в «эпатировании товарищей приобретенными знаниями, в превращении в болтливых теоретиков, демонстрирующих показную ученость и возносящихся над массами». Даже преподаватели обязаны были подчиняться указанному положению. Нужно отстранять «тех, кто привык придираться к пустякам при чтении текстов, тех, кто верит, что тирада цитат может изменить мир, тех, кто заявляет о себе как о «теоретике» и считает себя оракулом, всем им никогда нельзя доверять вести занятия. И, напротив, всегда можно доверить занятия товарищу, который бодр, наделен живым умом и рассудительностью и который сможет усвоить содержание брошюры».

    Золотым правилом такого обучения является соединение теории и практики, причем теория имеет только прикладное значение. Избежать отрыв теории от практики это становится лейтмотивом политики подготовки. Практические работы как раз и предназначены для того, чтобы напомнить об этом требовании. Все происходит так, чтобы активист не строил себе никаких иллюзий относительно назначения знаний, которые ему передаются: его учат глубоко усваивать отношение к знанию, которое ему запрещает пользоваться им как личным капиталом. Знание представляет собой угрозу для коммунистической институции так же, как выборные посты несут собой угрозу, которую следует предотвращать. Морис Торез в 1935 г. провозглашал: «Если активисты воображают, что после того, как они стали мэрами крупных поселений, они превратились в великих людей, то они серьезно ошибаются! Они стали бы жертв ми буржуазии и они принесли бы много неприятностей своей Партии». Прилежный ученик коммунистической школы должен быть способен учиться без того, чтобы принимать себя за «великого человека». Со многих точек зрения коммунистическая школа является своего рода Эколь нормаль, где обучают знанию при условии глубокого внутреннего усвоения отношения к знанию, которое превращает активист не в угрозу заведению, в одного из его учителей, теряющего голову от признательности зато, что ему было позволено смиренно приобщиться к безмерности знания: «Школа Партии это существенное событие в жизни активиста, пишет Жанетт Торез-Вермерш. Мне кажется, я не много понял в то время из того, чему меня учили, но я усвоила главное, то есть то, что борьба коммунистов есть сознательная борьба, основанная на знании. Наука показывает, что наше дело правое и за ним будущее» (Центральная двухмесячная школа в 1932). Учитель Этьена Фажона превосходно покажет себя в роли директора центральных школ ФКП, бессознательно воплощая латентную модель знания, предоставляемого институционно при условии выражения непременной признательности институции, модель, которая является ничем другим, как моделью Эколь нормаль, при этом многие активисты играют роль учителей «масс», не осознавая, что своим поведением они лишь воспроизводят черту за чертой (но предварительно адаптировав ее к институции, которой они служат) положение светского учителя.

    Для того, чтобы обратиться к одному из тысячи примеров той идентичности положения, которая связывает учителя и руководящие коммунистические кадры, достаточно прочесть похвальные слова о Мариусе Вазейсе Мориса Тореза в «Сыне народа», похвальные слова, которые обретают смысл примера, которому нужно следовать и которые приводятся в этом учебном пособии для безупречных руководителей: «В то время, когда буржуазное искусство склоняется к деградации в своей бессодержательности, банальности, порнографии, коммунисты занимаются раскопками для того, чтобы вскрыть руины галло-романской вилы, зондировать кельтское надгробье или погребальную яму варваров, отыскать сквозь век свидетельств ушедших цивилизаций, которые отмечают вехами дорогу Человечества. Один из наших лучших активистов, Мариус Вазейес, избранный в 1936 депутатом от Коррез, ссылаясь на вскрытые в лимузинских горах развалины, объясняет крестьянам своего района эволюцию, которая от античного общества к феодальному и от феодального общества к буржуазному вечные жертвы всех режимов, где существует эксплуатация человека человеком, ведет к обществу коммунистическому, к бесклассовому обществу будущего...».

    Культурный «досуг» Мариус Вазейлис является тем же самым, что и соответствующая практика сотен учителей фольклористов. Это совпадение в действительности обязано гомологии положения истинных интеллектуалов коммунистов и светских учителей, и те и другие обречены на культурную скромность, которой они были обучены, также им назначено своими институциями творить историю своего родного края, поддерживая тем самым концепцию истории, которую продвигают в одном случае Церковь, в другом коммунистическая институция.

     

    Доминируемая культурная позиция и политическая подготовка

    Навязывание этой позиции происходило тем более легко, что он усиливал отношение к знанию, которое эти активисты унаследовали, и что она была, безусловно, материально единственно возможной. Во время одного из интервью, которые с ним велись, Жан Шентрон, описывая техническую профессиональную подготовку, которую он вынужден был приобретать самостоятельно, чтобы иметь возможность работать техником, непроизвольно сделал сравнение о своей политической подготовкой: «Систематическую заочную учебу, которая был очень рациональной, хорошо обучающей, с прогрессивными подходами, я вынужден был оставить ради того, чтобы обратиться к знаниям, непосредственно необходимым мне для выполнения моей профессии. Например, когда я, сталкиваюсь с задачами на сопротивление материалов, мне уже не до того, чтобы начинать учить элементарную математику. Мне приходится себя подгонять и заставлять себя эмпирически, по публикуемым «конспектам», по справочным изданиям серии Дюно узнавать всякие штучки, такие вещи, которые немедленно дают мне средств работать по моей профессии. Таким образом, я скоро получаю техническое обучение, несистематизированное, очень практическое, очень прикладное. Это почти то же самое, что потом произойдет в плане политическом. Нужно, чтобы я тут же имел применение, даже если я абсолютно ничего не знаю из теории. В этом нет проблем. Я обязан быть полезным».

    Учитывая материальные ограничения, которые его лимитируют (подготовка после окончания рабочего дня, необходимость немедленно превращать полученное знание в рентабельное), процесс подготовки включает отношение к знанию, основанное на бессознательном устранении теоретических предположений, которые это знание образуют. Будучи реальным знанием, приобретенное знание тем самым не становится в меньшей степени знанием, искаженным условиями его приобретения. В таком контексте любое знание, которое слишком противостоит схемам восприятия здравого смысла, любое знание, не обладающее непосредственной полезностью, оказывается неизбежно исключенным в интересах знания, выверенного с точки зрения практической полезности, в интересах знания, распространяемого в популяризованной форме, то есть предварительно интерпретированной в логике активистского здравого смысла. Воздействие, которое оказывает чтение «Манифеста коммунистической партии», вытекает из этой логики образования. «Когда я читаю «Манифест», говорит Жан Шентрон, у меня возникает впечатление, что это то, о чем я уже давно думал, что есть человек по имени Маркс, который высказал это и высказал лучше, чем я когда-либо был бы способен высказать, но это именно то, о чем я думал. Это именно то, чему верят. Однако, по-сути это не верно». Упорядочивая все навыки социального и политического опыта, предоставляя логическое изложение и философию истории, которой приписаны добродетели науки, «Манифест» обеспечивает активистам общее видение. «Долго анализируемый и изучаемый «Коммунистический манифест», пишет Марсель Турель, это было первым из моих серьезных чтений активиста. Он придал моей жизни новое измерение, так как он мне открыл такие вещи, что до сих пор лишь смутно ощущались. Он мне предоставил важнейший ключ от множества тайн». Метафоры, к которым прибегают активисты для обозначения открытия ими «теории» , ключ, тайна, компас, откровение, спавшая или рассеявшаяся завеса, будучи соотнесенными с произведениями и учебниками, которые станут провоцировать эти открытия («Манифест коммунистической партии» , «Азбука коммунизма» Бухарина, «Теоретический и практический ленинизм» Сталина; последнее произведение по распоряжению Альфреда Куреллы, ответственного центральных школ ЦК в начале большевизации, должно было быть прочитано всеми активистами), становятся показателями специфических разновидностей их доступа к марксистской доктрине, главным образом по каналам политических и исторических учебников, последний из которых датирован периодом 1934-1939 гг. и является ни чем иным как «Историей Коммунистической (большевистской) партии СССР». Он был распространен в нескольких десятках тысяч экземпляров и представлен как произведение, которое каждому активисту требуется изучить и обдумать.

    Привилегированные слушатели «Народной школы», руководители коммунисты именно ей обязаны отношением к знанию «сформированном, неразрывно, уважением к господствующим культурным иерархиям и представлением о своей культурной позиции как о позиции доминируемой». Навязывание культурной позиции как позиции доминируемой не вступает в противоречие с усвоением предлагаемых знаний. Однако, будучи глубоко интериоризированным, это навязывание скорее запрещает любое критическое отношение к условиям усвоения знаний. Такое «образование» более фундаментальное, чем то, что относится к идеологии, имеющей хождение в светской школе, представляет, вероятно, одно из «наследств», которым активисты обязаны своему посещению «начального обучения». Они усвоят «революционное» знание, представляемое школами ФКП, знание, которое более соответствует их классовой позиции и рационализации, в которой они нуждаются, но произойдет это в рамках доминируемого отношения к знанию. Им будет достаточно на условия усвоения этого нового знания перенести отношение к знанию, интериоризованное на школьной скамье. Потребность в таком переносе порожден тем, что им будут представлять «марксизм-ленинизм» как науку и станут ей обучать таким способом, который связан с изучением по краткому курсу и по учебникам, единственным легитимным положением по отношению к такой науке является положение «примерного ученика». «Педагогизация» «марксизма» (почти карикатурный пример которой мы находим в Истории ВКП(б) СССР в форме изложений материала, которые, начиная с определения того или иного «закона», разворачивают следствия, с неизбежностью из них вытекающие) еще более активизирует такое отношение к знанию, когда в реальности ученик познает вместе с «научными законами» миф о некой науке, который отторгает его из рамок науки в тот самый момент, как ученик ее усваивает.

    Таким образом, у отобранных в соответствии с их способностью усваивать политическую доктрину ФКП, также после того, как они предъявили доказательств своей интеллектуальной покорности, у истинных интеллектуалов коммунистов (и некоторых интеллектуалов по образованию, которых с ними объединяют и которых в большинстве отбирают среди педагогов народного происхождения) нет другой альтернативы как положиться на коммунистическую институцию. Эта последняя их выдвинула, помогая им преодолеть их культурную нелегитимность, но при условии использования этой нелегитимности только в свою пользу. Ставя вопрос о Возрождении, Эрвин Панофски отмечал: «что можно предположить, что если люди Возрождения, вместо того, чтобы описывать новый расцвет искусства и литературы как простое renovatio, прибегали к таким сравнениям как «возрождение, озарение, пробуждение», они испытывали чувство возобновления, причем настолько радикальное, что его можно было выразить только на языке Писания». Коммунисты руководители также часто прибег ли к языку Писания, чтобы выразить «это блаженство...» быть коммунистом. Так, вторя Евангелию от Иоанна «если человек не родится заново, он не сможет увидеть царствие божие», Жанетт Торез-Вермерш (сошлемся хотя бы на один пример) писала: «Я рассказывала, порой, публично, потому что это совершенная правда, что вплоть до моего открытия Партии, я никогда не видела цвета неба»; «открытие для себя Партии это как второе рождение. Тайна этой связи с Коммунистической партией, связи настолько взаимопроникающей, что ее можно описать только в регистре страсти, объясняется, по крайней мере, частично только будучи отнесенной с бессознательными, скорее чем сознательными стратегиями, которые, завершая противоречия личной социальной биографии руководителей коммунистов, подвели этих последних к тотальной поддержке общего дела. Большие усилия и труд по повышению своей культуры и социальному продвижению, с которыми руководители-коммунисты столкнулись, они заменили гармоничной миссией «культивирования» того, что они есть «сыновья народа». Избрав такую карьеру, где они могли «сделать профессией» свои стигматы, иначе говоря, демонстрировать классовые признаки, образуя класс, можно понять, почему они испытывали страсть к коллективному существованию Партии, которой они приписывали это социальное чудо. Даже если это чудо оказывается миражом, который коммунистическая институция эксплуатировала в ответ на их доминируемое отношение к знанию и жившее в них чувство незаконности, то это уже другой аспект этой истории, истории связанной со скрытой обратной стороной властолюбия, полностью обреченного на то, чтобы посвятить себя делу «сталинизированной» партии, истории, когда отказ от себя тем более свободно осознан, чем более глубоко он пережит по принципу преодоления отчуждения.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 10      Главы: <   3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.