Интеллектуальные и культурные устремления - Коммунистические руководители. От сына народа к учителю масс - Б. Пюдаль - Политика в разных странах - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Политические войны
Политика в разных странах
Основы политической теории
Демократия
Революция
Анархизм и социализм
Геополитика и хронополитика
Архивы
Сочинения

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 10      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.

    Интеллектуальные и культурные устремления

     

    Задолго до того, как они стали заниматься политикой главным делом их социальной жизни или их профессии будущие истинные интеллектуалы-коммунисты были вовлечены в процесс культурного развития, первым толчком которого для многих из них стало воздействие от пребывания (для иных совершенно чудесного) в начальной школе. В течение всей жизни это стремление к учебе будет их сопровождать и преследовать, некоторых неотступно одолевать. Приобретенную за школьной партой предрасположенность к учебе очень многие положили на службу необходимости освоения доктрины партии. Шарль Тийон в своих мемуарах иронизирует над школьными тетрадями, которыми Морис Торез, по своему примеру, советов л ему пользоваться для того, чтобы старательно делать заметки во время чтения. Подобное зачарованное отношение к начальной школе, безусловно, не разделяют все дети из народных классов, о чем позволяет судить свидетельство Н веля, этого изгоя начальной школы, который не может скрыть тягостный характер своего школьного опыт , в отличие от бывших отличников, отмеченных похвалами в их школьном прошлом и порой совсем забывших или полностью не ведавших о муках, которые испытывали одноклассники. Эмоциональному спонтанному возгласу Жоржа Лефебвра, вспоминающего свою «дорогую светскую школу», вторит горестное восклицание Жоржа Анавеля: «Эта школа меня очень утомляла, заставляла страдать и мне хотелось со всей детской злобой и со всей остротой страдая об этом прокричать». Ни в какой другой автобиографии, никакое другое свидетельство коммунистических руководителей не выражает подобных чувств.

    Только биография, написанная Люсьеном Монжови и посвященная Жан-Пьеру Тэмбо, упоминает о трудностях, с которыми последний столкнулся при обучении у исключительно авторитарной учительницы. Марсель Турель, учащийся школы Детей Иисус в Тулузе, признается, что ничего не сохранил от той школьной жизни, в которой надо было уметь смиряться: «От моей непосредственной школьной жизни, пишет он, у меня не ост лось глубоких воспоминаний, кроме того, что я не ощущал ни какого особого пристрастия к учебе, воспринимаемой как обуза, от которой нельзя было избавиться. Мои оценки похоже были самые скромные. Я никогда не был Пико де ля Мир ндол школы Детей Иисус , не будучи, однако, и в хвосте класса, более того, я был средним учеником, у которого было лишь одно стремление покинуть школу и начать работать». Стремление, разделяемое, впрочем, многими будущими активистами, для которых «настоящая жизнь» начиналась вне школы, как об этом свидетельствуют Марсель Турель, Люсьен Монжови, также Жорж Вогран и молчание тех, кому по поводу школы нечего сказать.

    Однако во многих случаях коммунистическим руководителям характерно острое сознание того, что они многим обязаны школьной институции или конкретному учителю, сознание, которое они прямо или косвенно выражают в своем желании стать учителями . Это последнее стремление, часто неудавшееся, остается незаживающей раной: Люсьен Молинье отмечает в концовке одной фразы: «Среди моих друзей всегда было много учителей... может быть потому, что я никогда не переставал выражать сожаление по поводу того, что не смог продолжить своего образования, чтобы им стать». Жак Дюкло утверждает что у него было «очень высокое представление об этой профессии» и он «очень хотел бы иметь позже возможность обучать других детей» тому, чему его обучил его «любимый учитель» . Он вынужден был, как и Фернан Гренье, ост вить эту недостижимую мечту. Жулио Серетти ждет, когда станет взрослым и сможет удовлетворить отцовское пожелание по этой части: «Мой отец хотел, чтобы я стал преподавателем, у него не было для этого средств, но я все же смогу сделать ему удовольствие видеть меня образованным». Культурная атмосфера родительской семьи, включая атмосферу милитантизма, и, соответствующие побуждения, объектом которых они были, видимо, сыграли не последнюю роль в школьных успехах будущих руководителей.

    Эти специфические факторы принимают различные формы: обстановка причастности к движению (чтение газеты, посещение собраний и т.п.), царившая в родительской семье, например, у Мориса Тореза, Альбера Круиза, Роже Коду, Фернана Гренье, Жулио Серетти, Шарля Тийона, Жоржа Бограна; привилегированная культурная среда у Жана Шэнтрона, отец которого был большим любителем чтения, или у Бену Франшона, отмечающего, что его семья была единственной в квартале, которая выписывала еженедельник; принадлежность семейного клана скорее к средним классам, нежели непосредственно к рабочему классу у Альбера Ригаля (воспитывавшегося у дяди, земельного собственника и хозяина гостиницы), у Эдуарда Обера, Вениза Госна (у которого в семье помимо него и сестры учились в школе и стали конгреганистками), у Люсьена Монжови, Леона Фигюйера, Флоримона Бонта, Рене Аррашара. Многие из них подчеркивают, что пользовались заботой и вниманием учителя, стремившегося продлить их обучение, однако, эти планы не могли реализоваться, поскольку экономические или семейные препятствия нередко заставляли прерывать обучение. Кроме того, некоторым из них «несчастье» помогло получить стипендию, которой бы иначе они не добились; так произошло с Анри Гурдо, которому после гибели его отца на производстве был присужден учебная стипендия. Семейные воспоминания, которые мы смогли собрать, подтверждают тот факт, что эти активисты часто принадлежали к элите учеников начальной школы. Марк Дюпон в детском возрасте считался в семье "интеллектуалом», Жан Шемтрон единственный из 8-ми братьев и сестер посещал профессиональное училище.

    Для всех активистов успешное обучение грамоте составляет минимальный уровень образования, особым транслятором которого, безусловно, является начальная элементарная школа, причем доступ в нее добиваются все, порой собственными усилиями. Некоторые свидетельств об активистах, чья учеба в начальной школе не была завершена, акцентируют внимание на том, что этим людям пришлось впоследствии восполнять пробелы в учебе (Эжен Энафф, Шарль Мишель, Жан-Пьер Тэмбо, Марта Дерюмо, Эмиль Дютийель). Как только активист включается в иерархию, начинает сказываться то, что требования к уровню культуры, необходимой для профсоюзной и политической работы, составляют один из основных скрытых механизмов селекции к дров. Некоторые активисты, быстро продвинувшиеся благодаря только преданности и своей классовой принадлежности, не смогли исполнять тех обязанностей, которые им были доверены. В частности, так обстояло дело у Рене Ад м , депутат от округ Сены с 1924 по 1928 г., который обязан своим избранием тому факту, что в избирательных бюллетенях 1924 г. кандидаты располагались по алфавиту.

    Самоучки

    Уже говорилось, что многие активисты располагают довольно существенным школьным к пит лом продолжительного начального образования, который им открыл доступ в более широкое образовательное и культурное пространство. В рамках дополнительного обучения (т.е. продолжительного начального) преподавание истории ведется шире, помимо знаний по истории Франции, представляющих костяк этой дисциплины в начальной элементарной школе, оно намечает контуры так называемой «универсальной» истории; одновременно, в отличие от начальной школы, в этом цикле образования программ обучения включает более разнообразных авторов, кроме того, здесь начинают преподавать иностранный язык. Фернан Гренье именно в этом цикле учит немецкий язык. Преподаватели, занимающиеся развитием этого сектора начального образования, часто здесь развертывают «бесплатную, на общественных началах деятельность», которая свидетельствуют о том, что свои профессиональные и идеологические усилия они вкладывают в те каналы школьного обучения, выходцами которых, также венцом которых и всего здания начального образования или, говоря проще, венцом их собственной карьеры они предстают .

    Продолжительное начальное образование, будучи связанным с успешным начальным элементарным обучением, сообщает своим обладателям склонности и способности, которые управляют траекторией самообразования. Тягу к чтению, которую иллюстрирует вплоть до карикатуры роман Анри Пулайя «Ежедневный хлеб», разделяют, по их собственным заявлениям, многие активисты: Жак Дюкло, Жюлио Серетти, Лео Фигьер, Фернан Гренье, Шарль Тийон, Рене Аррашар, Эмиль Дютийель, Жан Шэнтрон, Люсьен Молинье и др. Интеллектуальная любознательность этих активистов, увлекающихся телелюбительством или малой авиацией (Бертолини, депутат 1935 г.), посещающих порой, не без некоторой робости, музей или занимающихся на вечерних или заочных курсах профессиональной подготовки, предполагает чаще всего обретение того самого минимального школьного капитал . И хотя бесполезно искать точную информацию о том, что они прочли, несомненно то, что они были большими любителями чтения. Лео Фигьер (окончивший два курса высшего учебного заведения) с подросткового возраста имел библиотеку в несколько сотен томов. «Я буквально проглатывал все книги, что мне попадались под руку, пишет он, и шедевры, и книги, не представляющие никакого интереса». Эмиль Дютийель по воскресеньям устраивал семейные сеансы чтения вслух. Во время службы в морском флоте Шарль Тийон заказывал доставку почтой г зет, технической литер туры и энциклопедий. Свидетельств о чтении очень много, но то чтение, которое себе приписывают, оказывается слишком образцовым, чтобы не быть объектом личной вольной или невольной цензуры.

    Все же некоторые тенденции можно обнаружить: техническая литература или романы составляют основу их чтения в подростковом возрасте (упоминаются часто Гюго, Мюссе, Жюль Верн, Дюма, Золя, Анатоль Франс). Далее, эту фазу сменяет вторая, характеризующая переход к социальной литературе, чаще всего анархистской. Что касается прессы, часто упоминаемая «Волна Бризона", видимо, сыграла решающую роль для многих активистов. Нет ссылок ни на классических писателей, таких как Бальзак, Флобер, Стендаль, ни на французских энциклопедистов, таких как Дидро или Руссо, ни, тем более, на современных романистов, таких как Жид, Валери, Клодель или Пруст. Это пестрое чтение Бену Фрашона говорит о «лавке старьевщика" вписывается в реестр общепринятой литературы, свойственной начальному образованию, к которой присоединяется социальная литература начала века и еще, видимо, чтение, связанное с так называемой «народной» литературой, которая оказывается объектом некоторой самоцензуры.

    Особые встречи

    Следует принять во внимание и другие формы культурного обучения. Связанная или нет с планами на продвижение и профессиональное совершенствование установка на самообразование подпитывается множеством источников, начиная от занятий вечернего и заочного обучения вплоть до особых форм общения с людьми умственного труда. В процессе взаимосвязей бывший школьный отличник включается в неформальные педагогические отношения с представителем умственного труда, в которых последний выполняет роль обучающего.

    Албер Вассар изложил во всех подробностях свою «встречу» с инженером Раффэном: «Помимо моей работы и моих занятий жизнь в Конфлаке был однообразной. Я использовал воскресенья для посещения окрестных городов. Во время одной из таких поездок в Вердэне я познакомился с инженером-строителем дорог и мостов Раффэном. Это был анархист, который мне показался очень образованным и который обладал, во всяком случае, настоящим талантом в том, как он умел объяснять свои представления (...) Наша первая дискуссия заняла всю вторую половину дня. Я его достаточно заинтересовал, и поэтому он предложил мне переписку. Он мне посоветовал книги, которые могли дополнить то, что он обобщенно обрисовал. В то воскресенье я возвращался в Конфлан полный смятения... До сих пор я читал только книги об основах учения. Инженер, который дав л мне советы, смотрел шире, он не был сектантом. Он считал, что первый долг активиста состоит в обретении солидной культуры. Именно в Конфлае я начал читать такие произведения как «Происхождение видов» Дарвина, сокращенный Девийем вариант «Капитала" Маркса, "Предтеча" Ромен Роллана и др. Мне не всегда было просто полностью усвоить некоторые из этих произведений. Среди прочего я испытывал серьезные трудности в понимании первой части сокращенного варианта «Капитала».

    В ходе одного из своих интервью Жан Шэнтрон, характеризуя свою встречу с Лиандра, военным метеорологом, готовившимся к экзамену агрегации по естественным наукам, употребил красноречивую формулировку: «Это был первый интеллектуал, с которым я вскоре завязал контакты». Этот последний заставил Шэнтрона прочесть "Манифест коммунистической партии» , «Огонь» Анри Барбюса, «Десять дней, которые потрясли мир», «Бравый солдат Швейк». Артюр Раметт, обладатель Удостоверения о профессиональном обучении, в одиннадцать с половиной лет, когда оказался в оккупированной зоне, живет три год (с 1914 по 1918) в уединении: «Я заполнил эту изоляцию бесчисленным числом прочитанных книг. Один товарищ, имевший аттестат, доставал мне книги из библиотеки при бирже труда. Я прочел все романы Гюго и, разумеется, читал и перечитывал «Отверженных», Золя, Мопассана и других. Я прочел «Энциклопедию социализма2 Брата Мореля и, главным образом, я поглощал все речи, все тексты Жан Жореса». Шарль Тийон пользовался поддержкой Луизы Бодэн, учительницы, которая его стимулировала к написанию воспоминаний о каторге в Дар Бель Амри для своей еженедельной газеты "Коммунистическая Британия» , также давала ему советы, когда он взялся восстанавливать на письме историю своей семьи, мятежным плодом которой он был. Множество других примеров свидетельствуют о формирующей роли этих неформальных отношений, к которым можно равным образом присоединить тот факт, что подругами или женами многих активистов были женщины с более высоким, чем у них самих, образовательным и социальным уровнем. Рене Юни, член Центрального Комитета, женится на учительнице; Гастон Монмуссо из Политбюро на директрисе ясель; Жорж Еслер, член Центрального Комитета, на бухгалтерше, обладательнице Свидетельства о начальном обучении; Жан Шэнтрон на обладательнице степени бакалавра; Рено Жан на имеющей степень агреже в естественных науках; Жорж Богран на учительнице.

    Итак, заимствовали они импульс к интеллектуальному обучению в своей вовлеченности в профсоюзную или политическую деятельность и/или эта вовлеченность усиливала стремление к самообразованию, подкреплявшемуся успешным начальным образованием и часто последующим завершенным или незавершенным продолжительным начальным, так или иначе для большинства руководителей коммунистов характерен процесс сложного освоения культуры. Эти будущие воспитатели «рабочего класса" отличаются, однако, от учителей, на которых они многими чертами походят. Будучи очень часто рабочего происхождения, и часто выходцами из среды тех, кто занимался активной политической деятельностью, они не порвали со своим классом по происхождению, хотя и вовлечены в похожий и близкий процесс. В отличие от учителей, они силой обстоятельств вынуждены отринуть мелкобуржуазный мир, к которому стремятся. Вместо того, чтобы быть наверняка последними в высшем сословии, они «кичливо» выбирают позицию первых среди «рабочего класса». Они также станут носить галстуки, но скорее с насмешкой и юмором, которые пристали борцу пролетарию, чем со скромностью, с оттенком покорности, характерных для выдвиженца в среду мелкой буржуазии. Как стигматизированные, которых анализировал Гофман, они будут пытаться переделать свои «костыли» в «клюшки для гольфа»: «Один рабочий стоит десятерых интеллектуалов» не перестанет повторять в течение всей своей жизни этот архитипичный самоучка, каким был Эмиль Дютийель.

    Опыт деклассирования

    Если описанный нами процесс проявляется исключительно среди стипендиатов и самоучек, которые сумели закончить свое начальное элементарное образование, то он также касается, чуть в меньшей степени, всех тех, кого успешная начальная элементарная подготовка, сопровождаемая иногда в большей или меньшей степени завершенным продолжительным начальным обучением, подвела к границам рабочего класса, позволяя им увидеть, что они могли бы его покинуть. Но этот процесс социального продвижения, далекий от того, чтобы иметь вид беспрепятственного движения к верхним эшелонам общества, такого, каким его трактует республиканский миф о ребенке «из бедных, добившемся успеха», являет собой путь, усеянный препятствиями, где каждая «победа» ассоциируется с «поражением» или сама победа, социальный успех, может оказаться поражением. Тем стигматизации, которая по Гофману, для самого стигматизированного характеризуется «расширением сознательности» и «бдительностью особой, большей, чем бдительность нормальных людей», находится в центре очень автобиографичного роман «Антуана Блу", который Поль Низан публикует в 1933. Излагая подобное поражение школьного отличника, которому было назначено на протяжении всей жизни «погибать» ради химеры «успешного» социального восхождения, в «Антуане Блу «описывается карьера отца Низана и роман вводит нас в самую сердцевину противоречий, которые заключены в развитии этой иной карьеры, карьеры истовых коммунистов-интеллектуалов. Изданный в декабре 1933 год , в тот момент, когда вырабатывалось определение того, что есть долг писателя коммуниста, этот роман стал объектом критики Жана Фревиля, поскольку он не являлся тем «позитивным» романом, которого ждали от писателя коммуниста Низана, и который бы соответствовал роли, возложенной отныне на милитантистскую литературу, воодушевлять народ и его героев.

    В статье в «Коммуне» (март-апрель 1934) под пером Арагона и впервые в отношении французского произведения роман становится произведением социалистического реализма. Рассказывая историю сына рабочего, которому благодаря стойкости и ценой целой серии отречений от мира ручного труда, удается достичь должности инженера, роман начинается со сцены смерти и погребения героя в ледяной пустоте мелкобуржуазных условностей. К концу такой жизни все долги будут уплачены: «Ничто не исчезает, в конечном счете, со счет , предъявляемого этим миром». Именно как в мелкобуржуазной логике образцовой бухгалтерии, когда актив и пассив великолепно сходятся, каждая социальная ступенька, которую покоряет Лбу , сопровождается неизбежным «отступничеством» . Здесь тщательно исследуется оборотная сторон показухи республиканской мифологии и за кулисами этого театра вырисовывается индустриальная машинища с ее потребностью в подчиненных и надсмотрщиках, задающих ритм ре льной истории этого индивидуального приключения, этой драмы, исключительно ясное и документальное описание которой предлагает Низан. Этот роман дает нам понять, что выкачивание будущих экономических и интеллектуальных кадров нации из школьной элиты детей народного происхождение образует изъятие, значение которого состоит в соответствующем ослаблении класса по происхождению, из которого уходят те, кто в ином контексте могли бы им руководить. В несколько заходов Низан описывает этот способ социального восхождения и терзаний, которые с ним неизбежно связаны. К 16 годам Антуан Блу завершает цикл специального образования. Н этом перекрестке дорог, когда еще не все предопределено, именно голос начальника вокзала, этого символического представителя социального окружения, которое направляет каждого путешественника по своему назначению, был дан отцу Антуана Блу просвещенный совет «проталкивать» своего сына: «Ваш сын стоит того, чтобы его проталкивать... Досадно такому способному ребенку, как он, позволить поступить учеником подмастерья... Сделайся он рабочим, он был бы несчастным, он уже достаточно образован... это делает рабочих озлобленными... Вы можете попытаться поступить в Школу искусств и ремесел». Озлобленные рабочие, как известно, это будущие заводилы. Три год спустя студент Школы искусств и ремесел в Анжере Блу устраивается на каникулах работать рабочим на стройке в Луаре в Сан-Назере: «Однажды, на строительном дворе в момент окончания работы он поднимается на возвышение из балок и говорит своим собратьям о необходимости бастовать. Слова его переполнены глубоким гневом». Низан тем самым выступает не как простой забастовщик, а как потенциальный руководитель, легитимация которого состоит только в его сиюминутной классовой принадлежности и его способности обращаться с речами к «своим». Будучи временным рабочим, он провалится в своей попытке организовать забастовку и сиюминутный бунт, который мог бы превратиться в этап борьбы, будет иметь только те последствия, что ведут к продвижению по иерархии среди железнодорожников. Такую потерю потенциальных представителей класса, которая происходит взамен повышения по социальной лестнице «наиболее способных детей» , более или менее четко осознавали некоторые активисты рабочие. Свидетельствуя о поведении активистов департамента Севера в начале века, учитель социалист Жюль Брен вспоминает, что «с трудом допускалось, чтобы кто-то исключительный, какие-то привилегированные, в целом, могли персонально избежать общей для всех судьбы. Освобождение должно было прийти для всех одновременно: именно в этом присутствовало чувство, часто необъяснимое, плохо анализируемое, полуосознанное, но очевидное по своему воздействию и своим последствиям и которое отличалось исключительной силой. Ряд рабочих муниципалитетов в этом порыве идут вплоть до отказа от стипендий, обеспечивающих продолжение учебы сверх начального, или почти не предпринимают никаких усилий ради предоставления их тем, кого они касаются». Низан в» Антуане Блу «коротко описывает историю несостоявшегося руководителя коммуниста и он представляет собой уже другой роман, совершенно забытый сегодня, хотя он имел известный успех и был переведен на русский язык, это роман Жоржетты Геген-Дрейфус, многозначительно названный «Ты будешь рабочим». Он изображает портрет героя пролетария, описывая детство вождя, которое занимает достойное место в культе борца за рабочее дело.

    В противоположность роману Низана, изучение этого пролетарского роман обнаруживает филигранную историю, посвященную краху социального выдвиженца, иначе говоря, самого писателя. Низан, рассказывая о тех, кто по образу его отца переходит на «другое поле» , и отмечая моменты, где будущий инженер соприкасался с будущим руководителем, приводит обоснованные размышления о противоречиях, свойственных судьбе руководителя. Примечательно отметить, что в действительности биография Антуана Блу походит на биографию одного из основных руководителей коммунистов Люсьена Мидола, члена Политбюро ФКП и руководителя профсоюза железнодорожников. И тот и другой были прекрасными учениками в начальной школе, стипендиатами, студентами Школы искусств и ремесел, учениками-железнодорожниками, затем машинистами локомотивов. Как тот, так и другой, были изгнаны из профсоюзного движения рабочих железнодорожников, поскольку в них видели только временных рабочих, перебежчиков, будущих руководителей. На этом сходство заканчивается. Если они оба скромного социального происхождения отец Люсьена Мидола был ремесленником-каретником, отец Блу рабочим на железной дороге, то все же, что касается Люсьена Мидола, ему благоприятствовал откровенно более политизированный идеологический семейный климат. Отец Люсьена Мидола, дрейфусар, антиклерикал, сторонник продолжительного образования способных детей-выходцев из народа (это любимая радикализмом тема), сочувствующий социалистам, он закончит жизнь членом ФКП. Выделяясь своими профессиональными качествами и именно будучи изобретательным ремесленником, он отправляет своего сын учиться в Высшую начальную школу в Мушар, в чем ему помогает учитель. Затем наступает время Школы искусств и ремесел, где в течение первых двух лет все подчинено желанию добиться успеха: «Я хотел «достичь» , остальное мне было безразлично». Свое «осознание» Люсьен Мидол относит за счет контакта со своими однокашниками. В своих воспоминаниях он описывает «приобщенческий» инцидент, жертвой которого он стал, настоящую притчу о трудностях выбиться в люди, интерпретированную затем как добровольный отказ. «Студент, практически не имеющий карманных денег, я чувствовал себя изолированно в кругу сыновей из мелкой и даже крупной, в основном промышленной и торговой буржуазии. Однако один банальный случай заставил пережить вновь это чувство неравенства; он предопределил быструю эволюцию моего душевного состояния. Однажды вечером, ветреной зимой, ряд учеников, у которых было полным полно карманных денег, решили устроить кофе перед вечерними занятиями. Так как у них не было воды, один из них сказал мне: «Если ты пойдешь и принесешь нам воду из колонки во дворе, ты получишь чашку кофе» . Я, ворча, согласился но, я не получил кофе, так как я сломал ногу, поскользнувшись на льду...». Молодой стипендиат делает для себя открытие, что его качества хорошего старательного ученика недостаточны для того, чтобы широко открыть перед ним двери в будущность высшего чиновника или руководителя, о которой он мечтал. Он поднялся «из низов» и должен оплатить своим раболепием право встречаться с детьми добропорядочной буржуазии. Так же как он чувствовал себя обязанным допускать издевательства, которым старослужащие подвергают новобранцев, так же он чувствует себя обязанным терпеть унижения, которым студенты, не испытывающие материальных затруднений, подвергают студентов, обучающихся на стипендию. Сломав себе ногу, он неосознанно показывает, что он «не движется больше» . С третьего курса он проявляет близкую к социализму ориентацию. «На стыке двух культур» стипендиат народного происхождения сталкивается со сложным процессом освоения узаконенной культуры, с серией действий по социальной адаптации, переживаемых субъективно как предательство, самоунижение и неудовлетворенность жизнью. Люсьен Мидол не единственный, кто упоминает об этом конфликте габитусов, ставкой и объектом которого он является.

    Жорж Коньо, например, дает в своей автобиографии, возможно невольно, превосходную иллюстрацию того анализа, что Ричард Хоггард посвящает патологическому состоянию стипендиатов: «‘Деклассированные’ в силу того, что удерживаются ‘наверху’, не все являются невротиками, но все они познали опыт тревоги, который, возможно, кого-то из них приводит к патологической неуравновешенности и который, во всяком случае, остается скрытым даже у индивидов, ведущих самую нормальную с виду жизнь и происходит это на почве самых обыденных ситуаций». Жорж Коньо — образцовый стипендиат, отличный ученик в лицее, принятый в Высшую Эколь Нормаль, — познает одиночество, присущее судьбе того, кто очень рано отдаляется от ему подобных людей. Он пишет в «Предвзятом мнении»: «Я страдал от предельной эмоциональности, от которой я так до конца и не вылечился, и я испытывал в дни сочинений страх, тошноту и другие расстройства. Я звал как можно сильнее на помощь сверхъестественную силу». Предназначая себя в начале в духовный сан, затем привлеченный «обольстительной властью» самоубийства, «неотесанный увалень», пишущий «тяжелым деревенским стилем», он заупрямится в Высшей Эколь Нормаль: «Что касается нас, мы отказывались делать карьеру. Мы желали опровергнуть знаменитое изречение Александра Рибо ‘формировать элиту руководителей — такова роль высшего образования’». Карьеризм определенной части выпускников Эколь Нормаль, их снобизм, их консервативный дух послужит выигрышным фоном для того, кто с этого времени изберет себе блестящую карьеру борца.

    Многими чертами схожа с предыдущей, траектория Флоримона Бонта, который благодаря рекомендациям своего дяди, сельского священника, продолжил среднее образование в католическом коллеже в Туркуане. При непосредственном общении с детьми «влиятельных господ» он становится, на их глазах, более пролетарским, чем он был в действительности. «Мои однокашники были богаты. Я беден. Они были очень хорошо одеты: костюм из шерстяного очень мягкого драпа, сделанного на ткацких фабриках их отцов, хорошо сшитый пиджак с бархатными отворотами, укороченные штаны до колен, белый жилет по праздникам или в дни церемоний, чулки из тонкой шерсти, элегантные кожаные черные туфли с лакированными носами. Я же был одет, разумеется, очень чисто, но скромно, в костюм из грубого драпа, купленного в Бельгии, поскольку там он во много раз дешевле, чем во Франции; рядом с папиными сынками я имел вид дунайского крестьянина». Это унижающее общение помогает понять радость, которую он испытывает, при зачтении Боссю панегирик Святого Франциска Асизского, в котором епископ из Мо осуждает «безжалостную жесткость богатых».

    «Люди, вырванные из своей социальной среды, и самоучки представляют собой, в некотором роде, чувствительные антенны сообщества: мы часто их не хотим замечать, однако симптомы, которые они регистрируют, касаются нас всех», утверждает Хоггард. Трудности, связанные с тем, чтобы вписаться в новый социум, которые сначала проявляются в виде отторжения от своей социальной среды, порождают рационализацию, способную придать смысл этому антиконформизму, одной из форм которого становится политическая борьба на стороне «униженных».

     

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 10      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.