IV. ПЕРИОД 1871-1890 ГОДОВ - ОЧЕРКИ ПО ИСТОРИИ АНАРХИЧЕСКИХ ИДЕЙ - Макс Неттлау - Анархизм и социализм - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Политические войны
Политика в разных странах
Основы политической теории
Демократия
Революция
Анархизм и социализм
Геополитика и хронополитика
Архивы
Сочинения

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 7      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.

    IV. ПЕРИОД 1871-1890 ГОДОВ

    Парижская Коммуна (Март - Май 1871) была огромным, событием, изменившим направление развития Интернаци­онала, всего социального движения Европы и развития анархизма. Париж в руках социальной революции, бро­сивший вызов всему государственному механизму, вдох­новляемый всеми социалистами того времени, от продол­жателей парижских традиций Французской Революции, бланкистов и других бунтарей 1848 года, до федералистов-прудонистов и интернационалистов коллективистско-анархического направления, — все это вместе взятое было не виданным подтверждением требований социализма и до­казательства его силы и способности к мощному действию, его боевой энергии. Но ужасное поражение в мае, убийство многих тысяч, обращение всех других защитников восста­ния Парижа в узников, согнанных в одно место, подвер­гавшихся грубому обращению и тысячами отправляемых в ссылку, в Новую Каледонию, или выделенных из массы для предания показательным и грубым судам, а затем расстреливавшихся непрерывно до 1873 года, с промежут­ками, достаточными для того, чтобы держать нервы в напряжении, — все это было жесточайшим из поражений революции. За этим поражением последовал период безжа­лостной мести побежденным и отвратительнейших клевет­нических выступлений политиканов, в их печати, против рабочего дела.

    На деле Коммуна оказалась преждевременным восста­нием, логически вытекавшим из недовольства народных масс в Париже, организованных и вооруженных за время месяцев осады. Этому восстанию легко удалось собрать запасы пищи и низложить ненавистное правительство в день 18 марта. Это было правительство г-на Тьера, предпочетшего ускользнуть в Версаль в тот день, чтобы быть в состоянии вернуться назад с целой армией и раздавить Париж. Таким образом, победа была чрезвычайно легка, ибо все ненавидели правительство, но эти настроения только подтолкнули социалистов к занятию ответственной и рискованной позиции в качестве избранных членов Ком­муны (26 марта), но не заставили их предпринять подлин­но социалистические действия, выступления против част­ной собственности. Социалисты знали неподготовленность общественного мнения к таким действиям и воздержались от решительных мер. Таким образом буржуазия сделала их ответственными за социальную революцию, которая не была совершена. Им было трудно защищаться, ибо они сами воздержались от подлинно социалистических мер.

    То же самое произошло в смысле политической органи­зации. Для масс и для всего населения Коммуна была лишь протестом Парижа, вызванным лишениями осады, протес­том против трусливого и реакционного правительства. Для бланкистов и якобинцев, стоявших за традиции 1793 года, это было мощное городское самоуправление, подняв­шее голову против государства. Для прудонистов это была первая из сорока тысяч общинных единиц Франции, дол­женствовавших образовать постепенно Федерацию и таким образом занять место в государственной администрации во всей стране. Для интернационалистов типа Варлена только Париж был социальной коммуной, будущей живой социалистической единицей. И, опять таки, все эти далеко идущие идеи не способны были развернуться и проявить себя более активно в силу того факта, что население в целом не разделяло ни одной из них, как не стремилось оно к социализму, а понимало только гневный протест сего­дняшнего дня против надменного правительства, опирав­шегося на провинциальных реакционеров и стремившегося унизить Париж.

    При таком положении дел было бы вполне возможно придти к соглашению на основе муниципальных свобод, которых Париж того времени еще не добился. Это было бы возможно, если бы правительство г. Тьера не стремилось нанести сокрушительное поражение всему, что было соци­алистического, уничтожить социалистические поколения 1848-1870 годов, стереть с лица земли социализм, как об­щественную силу во Франции, что и было на самом деле совершено в период до 1880 года. Эта жестокая воля утопила Коммуну в крови и придала безнадежный вид борьбе против капитализма, каким он выглядел после бар­рикадной борьбы в Лионе 1834 г., после парижских барри­кад июня 1848 г. Это третье поражение французского пролетариата оказывает свое влияние и до сегодняшнего дня, 60 лет спустя, ибо ни одна значительная попытка во­оруженного восстания не имела места во Франции с 1871 г.

    Таким образом перед Интернационалом и перед всеми рабочими Европы был факт героического выступления социализма и федерализма в дни 18 и 26 марта и факт кровопролитного безжалостного выступления капитализ­ма, милитаризма и государственной власти, плававших в крови парижского народа в мае 1871 года. Все они придали себе храбрый вид и объявили себя теоретически и лично солидарными с Коммуной — и так же поступил Карл Маркс в своей "Гражданской войне во Франции", признав коллективное управление вещами более решительным шагом, чем государственное управление людьми. Так же поступили все анархисты и; конечно, все эмигранты Коммуны в Женеве и в Лондоне. Некоторые из них, как Ж. Лефрансе, разработали теорию федерального социалистического коммунализма, как систему, среднюю между авторитарным социализмом и анархизмом.

    Однако, на практике и взглядах революционеров поражение Коммуны отразилось очень сильно. Перед глазами всех была немее молчание Парижа на протяжении многих лет, полное отсутствие Франции на советах социализма, жестокий пробел, напоминавший упадок движения на протяжении 50-х годов в результате событий 1851 года.

    Теперь авторитарные социалисты стали проповедовать неверие в вооруженную революцию. Исключение составля­ли только бланкисты, которые, однако, никогда не облада­ли ни силой, ни верой, ни волей приступить к бунтарским действиям и, позднее, слились с политическими социалис­тами Франции (гедистами) или были вовлечены в движе­ния патриотических социалистов (буланжистов). Социа­листический парламентаризм 60 годов существовал на деле только в Швейцарии и Германии, теперь же он стал универ­сальной социалистической панацеей. Маркс навязал его авторитарной части Интернационала (1871-1872) и этим вызвал раскол всей организации, которая могла быть еди­ной лишь до тех пор, пока каждое социалистическое воз­зрение уважалось и ставилось в равные условия с другими и ни одно из них не делалось обязательным, как того захотел Маркс в вопросе о "политической борьбе", т.е. о борьбе с помощью избирательного вотума.

    Либертарные социалисты, этим желанием Маркса навя­зать свои личные идеи Интернационалу, вынужденные от­делиться от авторитарных федераций, составили одну группу в качестве реорганизованного свободного интерна­ционала 1873 года (Женевский Конгресс). Им помогали лишь несколько личных противников Маркса в Англии и несколько французских коммунистов. В качестве анархис­тов-коллективистов они имели в своей среде всю испан­скую федерацию, которая осенью 1873 года насчитывала около 50 тысяч членов в 500 секциях, организованных по отраслям промышленности. Сюда входила также итальян­ская федерация, бесконечно менее многочисленная, так как она ждала революционного подъема и не имела ни досуга, ни желания привлекать значительные массы членов, орга­низованных по отраслям промышленности. Здесь же была федерация швейцарской Юры, где идеи и защита труда были соединены, но где не было ни революционных задач, ни перспектив, как это и подобает Швейцарии. Находилась здесь и бельгийская федерация, где, однако, некоторые теоретики, как Цезарь де Пап и фламандская секция, проделали обратную эволюцию в направлении к коммуниз­му, а затем к политическому социализму. Та же ретроградная эволюция имела место и в Голландии. Сочувствую­щие были также в тайных секциях юга Франции.

    Затем здесь был Бакунин, который немедленно понял всю огромность поражения, но сохранил бодрость духа и оказал очень большую услугу де­лу в 1871-1872 г.г. своей защитой дела коммуны и Интернационала против низких нападок Мадзини в его речах к итальянскому юно­шеству и рабочим. Этим самым Бакунин содействовал тому вели­кому собиранию вокруг Интернационала интеллигентных и энер­гичных элементов из числа сторон­ников Мадзини и Гарибальди. Это движение привело к созданию конституции итальянской феде­рации в Ремини в августе 1872 г.

    Бакунин также очень много содействовал этому движе­нию во время своего пребывания в Цюрихе летом 1872 года и своим непрерывным сотрудничеством с М. П. Сажиным, а также (1872-1873) с Гольштейном, Элсвицем и Ралли. Совместно с ними он рассеял предубеждения, воз­никшие под влиянием действий Нечаева в русских органи­зациях. Нечаев был типом бланкистского заговорщика, ультра-авторитарного централиста. Его идеи и тактика, без жестокости, свойственной лично Нечаеву, нашли лишь очень немногих сторонников, вроде Турского, Ткачева и других. Другие русские социалисты отчасти вдохновлялись учением Бакунина в 1872-1874 г.г., частью же оставались умеренными и удовлетворялись умеренной политикой Лав­рова из "Вперед" (1873-1876, 1877) — органа, посвятив­шего себя пропаганде среди крестьян ("народники"). Нес­колько позднее, раздраженные жестокими преследования­ми, главным образом против политических террористов, убивших Александра II в марте 1881 года, многие соци­алисты примкнули к террористическим организациям. Эта позиция, укрепившаяся вследствие преследований, отодви­нула личные взгляды социалистов на второй план. Много ростков анархизма в 1872-1874 гг. выросли под личным влиянием Бакунина и под влиянием его русских книг, глав­ным образом "Государственность и Анархия" и его знаме­нитого Прибавления II, о деятельности русских револю­ционеров. Эти ростки не совсем погибли, и только рост их временно приостановлен был вследствие преследования террористов. Женевская "Община" 1878-1879 гг. была их последним и хорошо прочувствованным выражением в течение некоторого времени. Сам Кропоткин, столь пре­данный анархическим идеям в русских вопросах, воздер­жался от вмешательства с точки зрения, теоретически рас­ходившейся с геройской террористической борьбой. Каждый, кто не мог помочь этой борьбе непосредственно, наблюдал за ней в безмолвном почтении, воздерживаясь от критики.

    Антиавторитарный Интернационал имел очень активных и способных защитников в лице Джемса Гильома, чья работа в юрском "Бюллетене" (1872-1878) и особенно в его книге "Мысли о социальной организации", написанной осенью 1874 г. и напечатанной в 1876 году, затем в лице Поля Брусса, очень активного молодого студента, в то время бывшего эмигрантом, активно выступавшего в Бар­селоне в 1873 году и в Швейцарии (начиная с осени 1873 года до конца 1878 года). Он отстаивал идеи революцион­ного коллективистического анархизма, а с 1877 года — анархический коммунизм. В числе защитников Интерна­ционала был также Рафаэль Парга Пеллисер, очень искус­ный печатник, и Хозе Барсия Биниас, студент медицины в Барселоне, Андриа Коста, Эррико Малатеста, Карло Кафиеро, Эмилио Ковелли и много других социальных бунтарей, ранних коммунистических анархистов, группа которых существовала осенью 1876 года. Затем Элизе Реклю, Франсуа Дюмартерэ, Андриан Перрарэ, ранние французские коммунисты-анархисты (начиная с 1876 го­да), находившиеся в швейцарском изгнании: Поль Робен в Лондоне, Петр Кропоткин в Лондоне, Бельгии, Швейца­рии, Франции и Испании, в Женеве, в Лондоне и вблизи Женевы, в Савойе; бельгийские анархисты в Вевей, русские анархисты: Бакунин, Сажин, Ралли, Эльсвиц и другие, первые германские сторонники анархизма в Берне: Рейнсдорф, Эмиль Вернер, Ринке и другие, приблизительно с 1876 г. Эти люди и многие другие, имена которых достой­ны упоминания — Швицгебель, Шпихигер, Луи Пинди (член парижской Коммуны), Мораго, Сориано, Франциско Томас, А. Лоренцо в Испании, Ф. С. Мерлино, А. Фаджиоли, Ф. Натто, Г. Грасси и еще много других добрых товарищей в Италии, — все они поддерживали пропаганду в пользу коллективистического анархизма. Некоторые из них, глав­ным образом итальянцы и французы, начиная с 1876 года, стали развивать идеи коммунистического анархизма.

    Они действовали как революционеры, когда это было возможно: испанцы — в 1873 году при Алькойи и Сан Люкар де Барромедо, итальянцы в 1874 году в Болонье, Флоренции и Акулийских горах, а в 1875 г. в провинциях Неаполя и Беневенто. Они поддерживали связь между секциями Интернационала в качестве запрещенной под­польной организации в Испании (1874-1881) и в Италии и были близки к революционному восстанию в Испании в 1877 году и к аграрным бунтам по всей Андалузии, этой Испанской Ирландии. Конгрессы, конференции, газеты, брошюры — всеми этими путями преданные и настойчи­вые сторонники анархических идей распространяли их в период глубокой революционной депрессии в 1871-1878 г.г.

    Мало ли, много ли, но это все, что могло быть сделано в те годы сокрушительного поражения Парижской Комму­ны и падения Испанской республики. Парламентарное от­ступничество социалистов равнялось полному неверию их в дело революции, — неверию, ставшему символом веры вплоть до русской мартовской революции 1917 года, ко­торая научила их тому, что революции все еще являются реальными возможностями, а не пережитками прошлого и не галлюцинацией анархистов. В те дни торжества ми­литаризма и дипломатических интриг, подготовлявших "реванш" в дни балканского национализма, вызвавшего первый ряд войн, войн Греции и России против Турции, в дни роста капитализма, создания государства Конго, борьбы за Африку, французского и германского колони­ального империализма, постоянного расширения англий­ских владений в южной Африке, Египте, Судане, Бирме, и т. д., — большего достигнуть нельзя было. В те годы подлинно либертарный дух, пробудившийся в 60-х годах, снова упал. Я могу привести лишь очень короткий эпизод — выступления Евгения Дюринга в Германии, универси­тетского преподавателя экономических наук, который в 1872-1873 г.г. выступил против государственного соци­ализма и в защиту системы федеративных ассоциаций, очень сходной с экономической организацией, предлагаю­щейся анархистами-коллективистами. На мой взгляд, тео­рия Дюринга и возникла под их влиянием и под влиянием Парижской Коммуны, которая была первым крупным вы­ражением недоверия государству и попыткой обойтись без него. Однако Дюрингу самому не доставало либертарного духа и воли. Хотя он оказал влияние в качестве противо­ядия против марксизма в Германии и, хотя Маркс и Энгельс чувствовали это влияние, как занозу в боку, но как раз та часть этого учения, которая здесь упоминается, меньше всего была понята. Сам автор не очень занимался этой частью своей теории в позднейшие годы, хотя некоторые даровитые его последователи вновь открыли ее и выдви­нули ее на первый план 20 лет спустя, в начале 90-х годов, и тем еще раз помогли поколебать веру в марксизм (к этому я вернусь еще позднее).

    Другим, достойным упоминания, событием была большая забастовка железнодорожников линии Пенсильвания-Огайо в 1877 году, приведшая к столкновению в Питтсбурге и бунтам, которые Элизе Реклю приветствовал, как Питтсбургскую Коммуну, и которые, хотя и не долговечные, отметили собой пробуждение американских рабочих от веры в личный успех и в политическую борьбу. С тех пор социалистическое движение в Соединенных Штатах выд­винуло левые течения, сторонники социальной революции стали выступать против защитников избирательной борь­бы и шаг за шагом, более интенсивными стали усилия борцов, пока годы 1881-1886 не принесли с собой расцвет социально-революционной борьбы. Сознательные коллек­тивисты-анархисты, сильнее всего бывшие в районе Чикаго и быстро возраставшие в числе, развивали свое движение быстрым темпом вплоть до трагического периода, начав­шегося в мае 1886 года, когда капиталистическая репрес­сия снова раздавила надежды рабочих на процессе 11 нояб­ря 1887 года.

    * * *

    В конце 70-х годов особые обстоятельства, вроде пре­следования издававшейся Полем Бруссом газеты "Аван­гард" и отсутствия сильной группы, которая могла бы принять этот вызов, понудили Кропоткина взять большую часть работы на "свои плечи и основать журнал "Револьте" (февраль 1879 г.). В то время существовали лишь чрезвы­чайно слабые секции в нескольких странах, очень слабые газеты, очень небольшое число активистов, из которых многие были уже истощены тягостями личной жизни, а другие потеряли бодрость духа или соблазнились иллюзия­ми избирательной борьбы. Правда, велась также борьба, направленная к социальному бунту: недовольство ирланд­ских земельных арендаторов, приведшее ко многим жесто­ким столкновениям, затем обострившиеся бедствия анда­лузских рабочих, совершивших несколько отчаянных актов аграрного террора; подобные же настроения замечались среди голодавших тогда итальянских рабочих. Кроме то­го, налицо была деятельность русских террористов, со­средоточившихся на борьбе против царя, но никогда не перестававших надеяться на восстание крестьян.

    К этим реальным факторам следует прибавить, особен­но по мнению Кропоткина, твердую веру в то, что возвра­тившиеся французские коммунары и французские рабочие, пробудившиеся от уныния после сокрушительного удара 1871 года, создадут движение, которое вновь приведет к Коммуне, и что на этот раз Коммуна будет настоящей социалистической Коммуной, и не только в Париже, но и в каждом большом городе Франции. От такой Коммуны можно было ожидать, что она будет самодеятельным организмом для целей экспроприации и что она создаст мно­жество таких же коммун. Такова была надежда и вера Кропоткина в 1879-1882 годах, почерпнутые на француз­ских митингах, где такие надежды действительно находи­ли себе выражение. Кропоткин пришел к заключению, что приближается французская революция, масштаба Великой Революции. Это побудило его высоко поднять знамя и выдвинуть задачи непосредственной экспроприации, вслед за которой должен был придти коммунистический анар­хизм. Он сделал это впервые в своей статье "Парижская Коммуна", напечатанной 20 марта 1880 года (позднее эта статья вошла в качестве главы в его книгу "Речи Бунтов­щика"). В октябре 1879 г. на Юрском Конгрессе он провоз­гласил: "Коммунистический анархизм, как цель, и коллек­тивизм, как переходная форма собственности" ("Револьте," 18 октября 1879 г.).

    Таким образом, в марте 1880 года он отбросил мысль о коллективизме, как переходной форме, т.е. мысль о соз­дании нового порядка вещей путем организации распреде­ления в соответствии с количеством работы, выполненной каждым производителем. Он стал на точку зрения, что меры и расчеты должны быть отброшены и что коммунизм, т.е. работа и вознаграждение по усмотрению каждого, должен быть немедленно осуществлен. Сказалось ли здесь влияние Реклю, с которым Кропоткин как раз тогда начал сотрудничать над выпуском, посвященного Сибири тома "Географии" Реклю (том 6-й, 1881, 918 стр.), — этого я не могу сказать. В начале осени Кропоткин, посовето­вавшись со своими женевскими друзьями Дюмартерэ, Герцигом, Кафиеро и Реклю, предложил Юрскому Конгрессу 1880 года, состоявшемуся в Шо-де-Фон 9 и 10 октября, принять для Юрской Федерации коммунистический анар­хизм. Это было принято, и с того времени обвинение в отсталости, в сохранении системы наемного труда и авто­ритарной организации для подготовки и поддержания этой системы, — это обвинение стало выдвигаться многими против коллективистического анархизма, который в тече­ние 13 лет был гордостью анархистов и который сам Кропоткин защищал в октябре 1879 года, как переходную форму к более высокой цели, к анархическому коммунизму. Теперь стали утверждать, что применение мерки к труду приводит обратно к власти и что путем накопления сбере­жений теми, кто выполнял бы больше работы, общество пришло бы обратно к капитализму. В этом усмотрены были зародыши реакций, которые следовало отринуть.

    Эта перемена произошла после ухода Джемса Гильома в мае 1878 года. Иначе он мог бы сказать, что лишь очень узкое понимание коллективизма превратило его в. теорию постоянного наемного труда, тогда как для него, а также для испанских товарищей, эта теория была бы лишь системой, обеспечивающей рабочему "полный продукт его труда", иными словами — без вычетов в пользу государ­ства и капиталистических эксплуататоров и паразитов, хотя и с вычетами в пользу народного образования, об­щественных работ, содержания инвалидов и стариков местной единицы или федерации таких единиц. Вне этого, ассоциация или группа свободна была бы в выборе между коллективистической, коммунистической или средней меж­ду ними организацией, в зависимости от решения своих членов. Кроме того, Гильом в своих "Мыслях" 1874 г. (1876 г.) определенно рекомендовал постепенный прогресс от вознаграждения за выполненную работу к совершенно свободному пользованию продуктами труда. Он лишь обу­словил это зависимостью от производительности, так как свободное пользование продуктами предполагает изоби­лие их.

    Таким образом свобода группы устраиваться по своему усмотрению и серьезное соображение о количестве явились возражениями, выдвинутыми, вероятно, коллективистами (От имени которых говорил Швицгебель), но Конгресс 1880 года не согласился с ними, ибо, как я уже сказал, с коллективизмом казались связанными все возможные опас­ности реакции. После революции, когда в работу вложен был огромный прилив свежей энергии, а быстрый ход изоб­ретений и сберегавших труд машин привели к накоплению огромных запасов продуктов, были сметены все сомнения, вызванные постановкой вопроса о количестве.

    На Кропоткина, кроме того, повлияло принятие термина "коллективизм" французскими марксистами и Бенуа Малоном, а также решительное признание термина "комму­низм" бланкистами. Он ненавидел марксистов, но, подобно многим социалистам тех дней, питал слабость к бланкис­там, когда Бланки был еще жив (он умер в конце 1880 года) и считался одним из наиболее уважаемых революци­онеров тех лет. Так или иначе, но этим путем, совместными усилиями Реклю, который был коммунистом всю свою жизнь, Кафиеро, итальянского коммуниста с 1876 г., и Кропоткина изменение было сделано и не встретило ника­кой оппозиции во французских, бельгийских, франко-швей­царских и итальянских группах. В Испании же этой пере­мены не замечали в течение годов. Эта перемена совершенно не привлекла внимания Иоганна Моста, когда он приступил к изложению своего понимания анархизма.

    Означала ли эта перемена забвение коллективизма, как единоспасающего средства? При том положении, какое существовало в годы 1880-1-882, когда усиленная револю­ционная агитация велась во Франции анархистами, наибо­лее широко охватывающая, наиболее решительная доктри­на казалась наиболее способной разбудить народ и заста­вить его действовать. Коммунистическая идея была в высокой степени приспособлена к этой цели, она представ­ляла все дело таким простым, изображала его так, что все будет достигнуто единым порывом и что никто не остановится на полпути. В своем письме к Юрскому Кон­грессу 4 июня 1882 года Кропоткин — впервые, по-видимому, — ссылается в печати на изречение Бланки, что рево­люцию надо считать неудавшейся, если в течение 24 часов рабочие не почувствуют улучшения в своем положении вполне осязательным образом, и что немедленная экспро­приация, переселение в лучшие квартиры, свободный дос­туп к пище — должны осуществиться в срочном порядке. Отсюда возникли бы неслыханное воодушевление и порыв к работе и, таким образом, положено было бы начало орга­низации нашего общества на началах свободного коммунизма, и уже никто не стал бы думать о возвращении к индивидуальным расценкам и вознаграждению за испол­ненную работу.

    В этом историческом очерке я могу только вкратце изложить мой вывод, что это чарующее изображение анар­хизма, осуществляемого единым махом, ускоренного го­лодными массами, которые получают немедленные выгоды и после этого всегда уже работают с неослабным рвением и потребляют без корыстной заинтересованности, — все это было рассчитано так, чтобы привлечь к анархизму много людей, настроенных так же, как и сам Кропоткин. Однако, эта теория показалась, вероятно, неудовлетвори­тельной тем, кто не пылал подобным оптимизмом. Знако­мясь с социалистическими доктринами и жизнью и харак­терами их творцов, мы находим в них поразительно сходные черты. Так обстоит дело и в данном случае. Кто трудился так неутомимо, как Кропоткин, и пользовался вознаграждением с такой неприхотливой умеренностью, как Кропоткин? Он был типом коммуниста-анархиста, о каком он сам мечтал. Столь же бескорыстным был Кафиеро, таков же был Реклю. Они часто жили одним рисом и сливами и были неприхотливы так, как никто из нас. Те же качества бескорыстия и неприхотливости свойственны Малатесте, но он имел и имеет гораздо большее соприкос­новение с подлинной жизнью, чем любой из названных товарищей, поэтому Кропоткинский оптимизм никогда не удовлетворял его, как мы увидим. На ораторов парижских митингов это производило огромное впечатление, они спе­шили навстречу анархической идее, никогда не позволяя ей застояться ни на минуту и подвергнуться загрязнению при столкновении с действительностью. Если кто-нибудь говорил, что достаточно 4 часов ежедневной работы, то другой возвещал, что достаточно двух часов. Говорят, что таким образом они дошли до 20 или 30 минутного рабочего дня и что неслыханное изобилие накопленных продуктов сделало бы всякую организацию для продолжения работы ненужной уже в самые ближайшие годы.

    В 80-х годах мы наблюдаем кипение нового анархического коммунизма. Принцип ассоциаций по необходимости ослабел под этим импульсом, а принцип организации был поколеблен на долгие годы. Если все доступно в изобилии при минимуме труда, то ассоциация и сотрудничество становятся лишь новым бременем и препятствием к свободному пользованию общественным запасом продук­тов. Организация становилась оковами автономии, ав­торитарной помехой. Лондонский Интернациональный Со­циально-Революционный Конгресс 1881 года (с 14 по 20 июля) отмечает собою отвержение какой бы то ни было организующей формы, как, напр., Интернационал либертарного типа, какой придал ему Женевский Конгресс 1873 года. Тот же Конгресс признал лишь номинально и против желания некий призрак организации, а в сущности не более, как комиссию с функциями лишь передаточного пункта для переписки в качестве способа интернациональ­ной связи между группами разных стран. Эта организация исчезла, год спустя, и имела лишь кратковременное су­ществование в течение 1881-1882 годов. Другими словами, группы пользовались независимым существованием и счи­тали себя притесненными при одной мысли о задаче, выполняемой по постановлению коллектива групп.

    Личная точка зрения Кропоткина была совсем не такова. В тесном контакте с юрскими секциями и французскими секциями Юга, Востока, лионскими и сент-этьенскими группами долины Роны, он всегда стремился вдохновить к совместному действию и организации, но был бессилен сделать это по отношению к парижским группам, группам Юго-запада и Юга Франции, к району от Бордо и Пиренеев до Марселя, где антиорганизационные течения и самые категорические, безусловные формулировки свободного коммунизма менее всего были общепризнанны в движении 1880-1882 годов. То же самое еще в большой степени наблюдалось в годы 1883-1885, когда Кропоткин, Готье и пропагандисты Лиона и Сент-Этьена были в тюрьме, а Жан Грав, никогда не бывший организатором, но никогда не стоявший за полное отрицание организации, отсутствовал в Париже, живя в Женеве в течение многих месяцев и работая над "Ле Револьте". Когда Кропоткин был осво­божден (январь 1886 г.), он вообразил, на основании того, что он видел в Париже за время своего короткого пребы­вания там, что описанные здесь тенденции уже исчезли. Однако это было не так, они продолжали существовать и всегда шли параллельно с его собственными усилиями.

    Эррико Малатеста усиленно добивался на Лондонском Конгрессе 1881 г. (душою которого он был и в недолговечной комиссии которо­го он был самым активным чле­ном) содействия интернациональному сотрудничеству, но группы, стоявшие против всякой органи­зации, главным образом француз­ские группы, оказались сильней. В качестве революционера и ком­муниста, стоявшего за экспропри­ацию, он в своих итальянских ста­тьях 1884 года защищал, разуме­ется, идеи коммунистического анархизма, но совсем не в фор­ме той исключительности, которая считала местный или временный коллективизм реакционной тенденцией. Он никогда не стоял за ту нетерпимую форму, которая соглашалась допустить лишь одну форму и устраняла все разнообразие организационных форм. Никогда он не был пропитан тем духом отрицания организаций по принципу, который ожидал всего от самопроизвольных, моменталь­ных комбинаций усилий и считал планомерность, подготов­ку недопустимыми авторитарными принуждениями. Ни широко распространенный народный диалог "Среди рабо­чих" и "Программа и организация Международного Об­щества Рабочих" (оба изданы во Флоренции в 1884 году), ни доктор Мерлино в своих книгах "Анархия" (Флоренция 1887) и "Социализм или монополизм" не высказываются за описанный выше ничем не ограниченный неорганизованный коммунизм, а наоборот, предостерегают против него. В статьях Мерлино того времени такое понимание называет­ся "аморфия," т.е. аморфизм (отсутствие форм). Такое состояние может быть достигнуто на позднейших этапах, когда все станут анархистами, когда полное доверие ста­нет преобладающим среди людей и когда изобилие про­дуктов будет обеспечено. Но единым прыжком перескочить к этому совершенству прямо от капитализма казалось не­реальностью, слишком неправдоподобной, чтобы на неё можно было рассчитывать. Невозможно ожидать, что миро­вое движение", накопляющее силы для разрушения совре­менного строя, разовьется на почве такого утверждения веры или чаяния. Мерлино выступал в защиту договорных соглашений, на первых шагах соглашений, которые обес­печивали бы более или менее совершенное применение ком­мунизма в соответствии с местными условиями и по мере постепенного продвижения к более совершенным формам на этом базисе.

    Мерлино не слушали. Всякий такой совет, рекомендо­вавший осторожность, очень многими считался антирево­люционным. Тем не менее в 80-х годах движение на началах коллективистического анархизма или на основах коммунизма (движение Малатесты) были реальными и широкими движениями во многих странах. Укажу на Ис­панский Интернационал и Испанскую Районную Федера­цию Рабочих, непрерывно существовавшую с 1870-1888 года, затем на германское движение, образовавшееся вок­руг Иоганна Моста. Несколько позднее возникло движе­ние рабочих, говоривших на немецком и английском язы­ках в районе Чикаго, в Америке (до трагического перио­да 1886-1887 годов). Укажу также на большое общест­венное движение в Австрии с 1881 г. до начала 1884 г., на немецкие группы в Швейцарии в 1881-1885 годах, на итальянские секции, реорганизованные Малатестой и дру­гими в 1883-1884 г., на британское социалистическое дви­жение 80-х годов, созданное анархистами вроде Джозефа Лейна и бывшее, на протяжении многих годов (1883-1890), в тесной солидарной связи с Вильямом Моррисом и Соци­алистической Лигой (1885-1890). Сюда же относятся группы юго-восточной Франции того времени, когда Кропоткин был в тесной связи с ними (1881-1882); эти группы мало расходились с его взглядами и тактикой, которые никогда не были направлены в сторону антиорганизации и никогда не были аморфистскими, подобно взглядам парижских и других групп.

    Сравнительно с 70-ми годами, когда существовали лишь редкие разбросанные, подпольные секции, эти большие открытые общественные движения в Испании, части Фран­ции, Австралии, Англии, части Соединенных Штатов и части Италии являются чрезвычайно замечательными дви­жениями. Анархические идеи и дух были подлинно живы в 80-х годах. Было бы необходимо развивать движение по тем же линиям и прививать этот дух все растущим массам населения. Но общим явлением было то, что такая спокойная и постоянная работа никогда не считалась достаточно успешной с точки зрения тех, кто верил только в пропаганду идей в их самой неограниченной форме и в принятие самых бескомпромиссных способов борьбы. От­сюда возникло равнодушие и даже вражда, как принци­пиальная, так и личная по отношению к умеренным и орга­низованным движениям. Некоторые участники движения сочли себя вынужденными прибегнуть к актам, которые, хотя и давали им личное удовлетворение, зачастую ценою их собственной жизни, но навлекали репрессии, преследо­вания и приводили к подрыву всего движения в данной местности. По причине этих все усиливающихся пра­вительственных репрессий все движение распалось, загна­но было в подполье и уже не возродилось. Позднее, в кон­це 80-х годов, наступило время, когда осуществилось по крайней мере это желание: анархисты достигли миниму­ма организованности и желали не быть организованными вовсе.

    Оглядываясь назад на эти 50 лет, прожитые с 1880 года, нельзя не видеть в настоящее время, что пламенные революционные чаяния того времени выросли из ошибоч­ных суждений. Во Франции, когда установлены были, начиная с 1880 года, свободы слова, собраний, союзов, все социалисты поспешили уйти в политику. Никто и пальцем не шевельнул для борьбы за новую коммуну, зато возник спор за места в муниципальных советах. Аграрные движе­ния в далеких Андалузии и Ирландии были подавлены или отведены в политические каналы, как в Ирландии. Царизм фактически раздавил террористические группы в течение 80-х годов, как это столь патетически показывает Вера Фигнер в своих воспоминаниях.

    Изолированные акты социальной мести по отношению к отдельным жестоким работодателям во Франции, изо­лированные акты индивидуальной экспроприации в раз­ных странах, изолированные случаи убийства единичных полицейских чиновников в разных местах, даже события огромного масштаба, вроде Хеймаркетских событий в Чи­каго 4 мая 1886 года, — все это не вызвало коллективных действий, не привело к широким народным движениям сочувствия. Самыми большими событиями были восстание шахтеров в Бельгии весною 1886 г. и бунт лондонских безработных в 1886 году, а также столкновение на Трафальгарском сквере в ноябре 1887. года, — но роль анархис­тов в этих вспышках недовольства, вызванных острой нуждой, была мала, и они чувствовали это повсеместно, в каждом отдельном случае. Таким образом возможности революции в действительности еще не существовали и было бы благоразумно перейти к прямой пропаганде са­мого открытого и широкого характера вместо того, чтобы попытаться ускорить события путем нескольких индивиду­альных актов, воображая при этом, что дело близится к социальной революции, что обыкновенная пропаганда едва ли еще нужна. Это отсутствие правильного понима­ния было тем более роковым, что в 80-х годах авторитар­ные социалисты сделали очень большие успехи, создали свои рабочие и социалистические партии, организовали Широкие массы для завоевания свободы и избирательных прав и объединили рабочих в их социалистических синди­катах.

    Таким образом, в течение этих 80-х годов большинство анархистов, вольно и невольно, вынуждены были вести существование в форме разбросанных групп, свободных, конечно, от всяких посторонних влияний или вмешатель­ства, но зато отделенных от масс, с которыми, во время Интернационала, они старались быть в тесном соприкосно­вении. Авторитарные социалисты, слабые и достаточно дис­кредитированные в течение первых годов упомянутого пе­риода, выдвинулись на первый план и завоевали массы, до которых голос и протесты анархистов доходили со все возрастающими затруднениями. Я не упускаю здесь из вида, что анархисты делали героические попытки вернуть себе утерянную почву, но после таких попыток те же самые причины — отвращение к коллективному, согласо­ванному усилию — опять привели их к изоляции и умень­шили их численность.

    Итак, последний период коллективистического анархиз­ма в Испании, особенно в годы 1886-1893, представляют собой прекрасное зрелище. Коммунисты-анархисты, в лице некоторых групп, относились к коллективистам с насмеш­кой и пренебрежением, называя их ископаемыми, но их самих считали чрезвычайно односторонними и примитивными фанатиками. Сами коллективисты, ознакомившись в 1886 году с более соответствующими изложениями коммунизма, — с английскими произведениями Кропоткина, главным образом, — и услышав позднее, в конце 1891 года, Малатесту во время его испанского лекционного тура, когда он излагал коммунизм в указанном выше духе, пришли к тому, что стали считать это понимание равноправным с их соб­ственным пониманием и сделали заключение, что только будущий опыт сможет решить, кто был прав. Поэтому многие из них придерживались того, что они называли "анархизмом без эпитета", просто анархизма, отказыва­ясь связывать себя и тех, кого привлекала их пропаганда, с какой-нибудь экономической доктриной, еще не проверен­ной на опыте. Каждую доктрину должны проверить на будущем опыте деятели грядущих времен, и только они могут решить, что правильно, а что неправильно, что сле­дует принять, а что отвергнуть.

    Эта беспристрастная позиция, рекомендованная всем группам международного объединения на конференции ее 1889 и 1897 годов, не была принята, и на это предложение даже редко обращали внимание анархисты других стран. Они стояли за единое экономическое решение, считая необ­ходимым бороться со всеми другими экономическими взглядами. Религиозные люди поступили бы так же, как они поступили, наука же рассматривала бы все такие пред­видения будущего, как простые гипотезы. Она стала бы на сторону испанских товарищей, которые 40 лет тому назад придерживались экономического агностицизма, хо­тя лично они при этом имели свои собственные экономи­ческие убеждения, близкие их сердцу. Однако, они не счи­тали, что их желания или предпочтения были свободны от возможных ошибок.

    Те же самые испанские коллективисты-анархисты доб­ровольно отказались от своей старой организации, которая, в сущности была организацией Интернационала 1870 г., — в пользу экономической организации агрегата различных антикапиталистических организаций — "Федерация Сопротивления Капиталу", — и агрегата групп различных анархических течений — "Анархической Организации".

    Они были единственными анархистами, которые, начи­ная с 1886 года, примкнув к американской инициативе, стали подготовлять первомайские выступления не как про­стые демонстрации, а по примеру широко распространив­шихся знаменитых генеральных стачек в Каталонии, в мае 1890 и 1891 г.г. Репрессии после андалузского аграр­ного бунта в январе 1892 г., равнодушие многих анар­хистов к согласованным усилиям и жестокие преследова­ния с применением пыток, последовавшие за некоторыми индивидуальными террористическими актами в последние месяцы 1893 года, подорвали дальнейшее развитие этого прекрасного и широкого движения.

    Другая сочувственная попытка была сделана Малатестой после его возвращения из Аргентины, где он провел время с 1885 до середины 1889 года, после его побега из Италии. Он вернулся и стал издавать газету "L'Assoziazione". Он же предложил объединить анархические группы в новый интернационал — "Интернациональную Социалистическо-Анархическую Революционную Партию". Уже это название показывает, что он был противником всяких од­носторонних доктрин. В социалистическом анархизме бы­ло место для коммунистов и коллективистов. Слово "со­циалистический" было прибавлено в качестве указания на то, что речь шла об анархистах, признававших социа­лизацию частной собственности, так как школа американ­ских индивидуалистов-анархистов (Б. Р. Таккер) состояла из анархистов, стоявших за частную собственность и отвергавших все, что носило социалистический характер.

    Это предложение Малатесты, благоприятно встречен­ное в Испании, не нашло никакого отклика в других стра­нах. Даже в Италии, после 1 мая 1891 года и позднейших преследований, принцип организации был отвергнут, хотя и не так решительно, как во Франции. Не следует думать, что я чересчур высоко ценю организацию. Я — последний, кого можно в этом обвинить. В очень многих случаях обычные дружеские отношения между группами делают организационные связи совершенно бесполезными: здесь налицо взаимное доверие, сходство взглядов, личные отно­шения. Отсюда само собой возникает соответствующее сотрудничество, когда к тому представляется случай, со­вершенно так, как два друга не имеют никакой нужды и формальной связи для того, чтобы помогать друг другу при определенных условиях. Никто не может возразить против этого. Но были также и анти-организационисты, настроенные против даже таких дружественных отноше­ний. Они считали, что их автономии причиняется ущерб каким бы то ни было соглашением или обязательством, требовавшим точного выполнения. В каждом, кто пытался согласовать усилия, они видели диктатора, общественную опасность. Такие преувеличения вставляли палки в колеса всякой солидарной работе.

    В общем, эти тенденции к распылению были сильнее в 80-х годах, чем тенденции к координации. Существует, по-видимому, противоречие между этим чрезмерно осто­рожным скептицизмом, видевшим в наиболее активных товарищах прежде всего будущих начальников и дикта­торов, и чрезмерной доверчивостью тех, кто считал, что после социальной революции люди станут продуктивно сотрудничать и что вся задача производства и распреде­ления будет почти автоматически выполняться без даль­нейших препятствий и затруднений. Да, это противоречие существует, и оно объясняется склонностью к абстракт­ным рассуждениям, доводившим до предельных крайнос­тей, какие может построить мысль в каждом вопросе.

    Этот ригоризм, пренебрегавший предостережениями Малатесты и Мерлино, подстегнутый несравненным опти­мизмом Кропоткина и укрепленный молчаливым согласием Реклю, хорошо понимавшим, что это была лишь переход­ная ступень, которая будет пройдена тем скорее, чем меньше будет вмешательства со стороны, — все это характерно для 80-х годов, когда анархизм, до тех пор развивавшийся в маленьких группах, стал известным и приемлемым для значительно более широких слоев народа, главным образом среди французских, немецких, англий­ских и американских рабочих, которые вложили в него иное понимание, чем малочисленные группки ранних его сторонников.

    Я пытался объяснить все это путем ссылок на подлин­ные источники в моей книге "Анархисты и социальные революционеры" (издана на немецком языке в 1931 году, 409 стр.), дающей изложение периода 1881-1886 годов, а также в моей рукописи такого же объема, если не боль­ше, почти законченной и доводящей изложение до периода 1886-1894 годов в разных странах. Изложенное выше представляет собою некоторые из моих выводов. В следую­щей статье я добавлю еще изложение французского дви­жения периода 1886-1894 годов, а затем перейду к рас­смотрению периода 1895-1914 годов в истории наших идей.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 7      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.