8 - Скромный кондотьер. Феномен Че Гевары - Алексеев В.А. - Революция - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Политические войны
Политика в разных странах
Основы политической теории
Демократия
Революция
Анархизм и социализм
Геополитика и хронополитика
Архивы
Сочинения

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 21      Главы: <   4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.  12.  13.  14. > 

    8

    В конце мая 1957 года произошло самое крупное и самое кровопролитное сражение за два года революцион­ной войны: бой под Уверо. В этом бою с обеих сторон участвовали 133 человека, общие потери (убитыми и ранеными) составили 48 человек. Любителю военных мемуаров, претерпевшемуся к счету на тысячи (как будто только тысячи убитых и изувеченных придают историческим деяниям величие), можно лишь порекомен­довать внести поправку на разницу в народонаселении наших стран и тем самым перевести эти данные в при­вычный масштаб.

    Военный лагерь Уверо, с гарнизоном в 53 солдата, находился на берегу моря и с трех сторон окружен был кустарником, очень пригодным для окружения.

    «Мы знали,— пишет Че,— что вокруг казармы нет особых укреплений, если не считать сваленных в разных местах бревен».

    Из глубины Сьерры к лагерю вела извилистая гор­ная дорога, по которой на ближнюю лесопилку возили лес. Лагерь Уверо очень мешал герилье: он прикрывал выход в долины провинции Орьенте, куда рано или поздно нужно было спускаться.

    Бой продолжался три часа. Это была первая дневная атака Повстанческой армии — именно фронтальная атака, а не засада с поспешным отходом.

    «О степени плотности нашего огня свидетельствует и то, что три из пяти попугайчиков, которых солдаты держали в казарме, были убиты».

    Это обстоятельство настолько поразило воображение Че Гевары, что он включил критерий плотности огня (не обязательно прицельного) в перечень условий, не­обходимых для успеха фронтальных партизанских атак. Одна из пуль угодила в телефонный аппарат, и это тоже сработало на успех операции: гарнизон Уверо не смог вызвать подкрепления и самолеты. Четырнадцать солдат были взяты в плен, шестеро спаслись бегством.

    Че Гевара, мысливший континентальными категори­ями, понимал скромность и ограниченность этого успеха, однако в его личной судьбе победа под Уверо сыграла кардинальную, поворотную роль. Комплекс иностранца, связавший его в действиях во время первого конфликта с равниной, вновь отбросил его на второстепенные позиции, и, уходя из Уверо, «хефе максимо» предписал ему остаться с ранеными — в качестве, естественно, врача. Раненых было семеро, из них четверо не могли передвигаться самостоятельно, еще двоих, совсем тяже­лых, пришлось оставить в Уверо вместе с ранеными батистовцами. Когда в Уверо прибыли правительствен­ные войска, оставленных герильерос не уничтожили, как это нередко случалось, один скончался в военном гос­питале, другой вышел из тюрьмы на острове Пинос после свержения диктатуры. Этот урок обоюдного великодушия Че Гевара усвоил на всю свою оставшуюся жизнь — и впредь с ранеными и пленными поступал точно так же, как и Фидель: раненым оказывал первую помощь и остав­лял их на месте боя, пленных же, после надлежащей беседы и конфискации обуви, отпускал. Что любопытно: к местным крестьянам, пытающимся уклониться от сот­рудничества с герильей, Че рекомендовал относиться куда строже, чем к пленным врагам, и не выпускать «предателей, доносчиков и изменников» из-под надзора.

    Маленький отряд Че Гевары не мог уйти от места сражения далеко: неходячих раненых приходилось нести в гамаках, а местами просто перекатывать вниз по склону — от дерева к дереву. Вдобавок начались пролив­ные дожди, и идти стало совсем сложно: даже крестья­не, согласившиеся за определенную плату выполнять роль носильщиков, не могли ускорить передвижение. Были такие дни, когда километр удавалось пройти лишь за три часа.

    К счастью, батистовцы, напуганные атакой на Уверо, не рискнули углубиться в горы, и через несколько дней, решив, что его походный лазарет вне опасности, Че разбил лагерь и энергично занялся выхаживанием бойцов. Целью его было, не потеряв ни одного человека (а по возмож­ности и пополнив состав), привести к Фиделю боеспособ­ный отряд лично преданных ему людей. О своей хвори Че Гевара заставил себя забыть: раненые смотрели на него как на спасителя, как на свою единственную на­дежду, поддаваться приступам он просто не имел права.

    Внизу, у побережья, гулял со своим отрядом Санчес Москера: под предлогом кары за укрывательство и пособ­ничество он грабил крестьянские усадьбы, забирая все подчистую, от кухонной утвари до скота. Это, есте­ственно, усилило приток новобранцев: молодые деревен­ские парни, озлобленные грабежами, уходили в горы и, поскольку до главной базы Повстанческой армии добрать­ся было нелегко, оказывались в расположении лагеря Че Гевары. С каждым новичком аргентинец проводил политическую беседу, прощупывая степень решимости и раскрывая, в меру необходимости, цели повстанческой борьбы.

    «Герильеро — это своего рода ангел-хранитель, спу­стившийся в данный район, чтобы всегда оказывать помощь бедняку и—в начальный период развития герильи — по возможности не трогать богатого... Идеал герильеро прост, бесхитростен и вместе с тем настолько ясен, что за него не колеблясь отдают жизнь. Почти для каждого крестьянина этот идеал — собственный клочок земли, воз­можность его обрабатывать и социальная справедли­вость».

    Очень скоро Че обнаружил для себя, что попытки выйти за пределы этого идеала если не опасны, то неве­роятно трудны. Был такой день, когда в лагерь-лазарет явились сразу одиннадцать добровольцев. Среди них Че запомнил одного, звали его Бандерас. За недисципли­нированность, проявленную буквально в первые же дни, и в порядке назидания остальным, не привыкшим к воин­ским порядкам, Че лишил Бандераса звания полноправ­ного бойца и объявил сочувствующим, то есть лицом, которое имеет право оставаться в лагере, но без оружия. Че провел немало времени в беседах с этим строптивым гуахиро, который казался ему сообразительным и любо­пытным, но на редкость наивным.

    «До войны Бандерас обрабатывал небольшой, отвое­ванный у леса участок земли, повисший почти на са­мой вершине горы, и его небогатое хозяйство состояло из землянки, нескольких поросят и собаки. Он страстно любил лес и крестьянский труд... Я говорил с ним о кооперативах, но он не очень меня понимал. Он хотел обрабатывать собственную землю своими собственными силами. Однако постепенно я стал убеждать своего бойца, что лучше работать на земле совместно и что приме­нение машин может облегчить его труд и улучшить резуль­таты. Вне всякого сомнения, Бандерас был бы сегодня передовым тружеником... Он погиб, так и не увидев нашей победы...»

    Ох, вряд ли аргентинцу удалось убедить этого кре­стьянина, познавшего нехитрую радость работы на соб­ственной земле: могучие машины и коллективный труд на крохотном участке, прилепившемся к склону горы, должны были представляться ему неумной фантазией горожанина. Че прощупывал психологию единоличника и, убеждаясь в том, насколько прочен инстинкт собствен­ника, одновременно укреплялся в уверенности, что этот инстинкт может и должен быть преодолен путем бесед, воспитательной работы или, если потребуется, насилия. Здесь нет противоречия: многие революционеры сто­летия исходили — и исходят — из убеждения, что истин­ные цели революции могут существенно отличаться от тех, за которые человек поднимается на борьбу, и в этом вроде бы нет ничего предосудительного. Бандерас не подозревал о «тайной доктрине» герильи, а Эрнесто Ге­вара постоянно держал эту доктрину в уме и работал на будущее. Ему казалось, что Бандерас поддается гипно­тическому воздействию революционной логики, между тем как скорее всего хитрый гуахиро только поддаки­вал говоруну.

    Лечение раненых и обучение новобранцев продолжа­лось около месяца. Че самозабвенно отдавался работе с живым человеческим материалом, он был и пропа­гандистом, и военным инструктором, и хирургом, и тера­певтом, и даже зубодером (при этом вместо анестезии он прибегал к крепким словцам, которые помогали его жертвам претерпеть адскую боль). Когда наконец пришло время выступить на соединение с Фиделем, в распоря­жении Че Гевары было уже тридцать пять вооружен­ных бойцов. Обобщая свой личный опыт, он рекомен­дует такое «отпочкование» как вернейший способ по­полнения герильи:

    «Это похоже на пчелиный улей, который в опреде­ленный момент выпускает новую матку, и та с частью роя отправляется на новое место. Партизанский улей во главе с наиболее способным командиром остается в менее опасных местах, в то время как новая партизан­ская группа проникает на вражескую территорию, повто­ряя описанный уже цикл».

    Право, есть что-то беззащитное, детское, трога­тельное в таком абсолютном доверии к личному опы­ту. Трогательное — и таящее обещание трагического конца...

    На марше к отряду присоединялись все новые и но­вые добровольцы, и в основной лагерь Че Гевара привел уже 75 человек. Это была внушительная колонна, раз­деленная на три взвода, каждый во главе со своим капи­таном. Сам Че Гевара мог также рассчитывать на капи­танское звание, поскольку команданте в Повстанческой армии командовали более крупными соединениями, со­стоявшими из 100—150 бойцов. Однако появление Че Гевары с целым отрядом произвело на «хефе максимо» такое впечатление, что он присвоил аргентинцу майор­ское звание. Это произошло 26 июля 1957 года, когда командование Повстанческой армии составляло текст поздравительного письма товарищам из «Движения-26» на равнине. Когда дошла очередь до подписи Че Ге­вары и писарь обратился к Фиделю с вопросом, какое проставить звание, Фидель сказал ему:

    «Пиши — команданте».

    Друзья поздравили Че Гевару, а связная с равнины, ангел-хранитель Фиделя Селия Санчес, прикрепила к его черному берету майорскую звездочку...

    Это был триумф иностранца, совсем недавно считав­шегося в отряде «тормозом» и обузой: своими собствен­ными руками Че вылепил свой крестьянский отряд, подобрал человека к человеку, отделил злаки от плевел и сумел внушить своим бойцам безграничную веру в свое верховенство. Если смотреть объективно, то не воен­ными успехами (их пока еще не было), не пропагандист­ским гением (крестьяне уследить за логикой его не мог­ли) и не талантом наставника аргентинец расположил сердца людей, а своим усердием медика, искренним и страстным желанием поставить на ноги раненых бой­цов. Бывшие раненые составляли ядро его отряда, пусть небольшое, но свято ему преданное, и все остальные прониклись верой, что Че не бросит, не даст пропасть... Именно в тот период, когда в нем проснулся профес­сионал (а но идеолог-любитель), Эрнесто Гевара пере­ломил свою судьбу — уже навсегда...

    Отряд Че Гевары базировался у подножия горы, которую партизаны называли «Эль-Омбрито» («Челове­чек»): два камня на ее вершине напоминали маленькую человеческую фигурку. В задачу отряда входило «атако­вать любую колонну противника, которая попытается вторгнуться в районы Сьерры». Речь шла, разумеется, не о лобовой атаке, а о засадах и разного рода обходных и отвлекающих маневрах — на выигрыш времени до под­хода (или, напротив, отступления) основных сил Повстан­ческой армии.

    «Можно провести аналогию между этой войной и известным танцем — менуэтом,— пишет Че Гевара, не умевший сделать в танце ни одного верного па.— Отряд-приманка втягивает врага в бой, а крупные силы все это полностью окружают по пять или шесть человек с каждой стороны...»

    Удивительна склонность людей к теоретизированию в тех областях, где у. них нет специальной подготовки:

    надо полагать, любому военному специалисту рассуж­дения Че о стратегии и тактике покажутся дилетант­скими и ребяческими. Это не относится, впрочем, к чисто практическим советам, которых в книге «Партизан­ская война» множество.

    «Одним выстрелом из ружья 16-мм калибра, заря­женного картечью, можно поразить цель на площади до 10 кв. м. Например, можно уничтожить и ранить оккупантов, едущих в грузовой машине, и вызвать, таким образом, общее замешательство... Надо наносить удар по головной машине, тогда среди солдат станут распространяться слухи об имеющихся там огромных потерях».

    Горя желанием ввязаться в бой внизу, на равнине, Че Гевара тем не менее усердно налаживал оседлую жизнь в своей зоне и проявлял при этом незаурядные администраторские способности. Одной из главных его забот было обеспечение продовольствием. Окрестные горы, кишевшие птицами и буквально гудевшие от обилия диких пчел (Куба экспортировала мед в Соединенные Штаты), давали возможность разнообразить рацион от­ряда, однако охота и собирательство не могли служить основным источником пропитания. Надежные крестьяне, оставшиеся в зоне «Эль-Омбрито», выращивали для герильи рис, бобы, маис. Кофе в Сьсрра-Маэстре имелся всегда, а вот соли временами недоставало. Мясо полу­чали, конфискуя скот у «предателей» и крупных ското­промышленников.

    «В зонах латифундий,— простодушно прибавляет Че,— скот держат обыкновенно в огромных количествах... Частная собственность в военных зонах должна служить общественным интересам. Следует сказать, что излишки земли и скот, не являющийся необходимым для бога­той семьи, должны перейти в руки народа и подверг­нуться пропорциональному и справедливому разделу».

    Так, нигде не апеллируя к нашему советскому опыту, Че Гевара нащупывал общие положения, из которых вывел концепцию перестройки кубинского хозяйства уже после войны.

    В «Эль-Омбрито» имелось все необходимое для пар­тизанской жизни: медпункт, оружейная мастерская, по­шивочный цех, табачная фабрика, в конце 1957 года начал работать радиопередатчик. Подумывали даже о строительстве собственной ГЭС: проектом занимался сту­дент инженерного факультета из Гаваны. Правда, Че скромно признавал, что сигареты в «Эль-Омбрито» весьма низкого качества, первая кепка, сшитая специально для Фиделя, была поднята на смех (оказалось, что такие в Гаване носят «гуагуэрос» — водители автобусов), самодельные мины на пружинках и гвоздях, расстав­ленные на подходе к лагерю, не срабатывали... Но зато громкоговорители у дороги при появлении автоколонны врага начинали говорить из зеленых зарослей звучными голосами: «Сдавайся, каскито! Ну, что ты ищешь в этих горах? Подумай о жене и детях!»

    Стараниями Че Гевары в «Эль-Омбрито» появилась своя газета. Печаталась она на мимеографе, называлась «Эль Кубано либре» и замечательна тем, что в ней появи­лась первая политическая статья Че Гевары, новый на­бросок сформировавшейся в его сознании картины мира.

    «Итак, мы читаем и слышим о волнениях и убий­ствах на Кипре, в Алжире, Ифни и Малайзии... Как весь мир похож на Кубу! Всюду происходит одно и то же... Коммунистами называют всех тех, кто берется за оружие, ибо они устали от нищеты, в какой бы стране это ни происходило... Демократами называют себя все те, кто убивает простых людей: мужчин, женщин, детей. Как весь мир похож на Кубу!»

    Безусловно, это было пропагандистское упрощение, рассчитанное на огрубевшего от тягот герильи бойца:

    «Тебе тяжело? Но иной жизни нет сейчас на нашей планете*. Однако ни одно упрощение не проходит бес­следно — во всяком случае, для человека, который не привык отрекаться От собственных убеждений и слов... Превыше всего на свете Че Гевара ценил свою цель­ность: ради ее сохранения он готов был пожертвовать своей головой. Другие, быть может, относятся к декла­рациям проще. У этого человека любая из его декла­раций становилась фактом его души. Отныне Че Гевара был обречен повсюду искать подтверждения прин­ципиальной однородности мира. Искать — и находить.

    В июле 1957 года для переговоров с командованием Повстанческой армии в Сьерра-Маэстру прибыли пред­ставители Ортодоксальной партии: Рауль Чибас и Фелипе Пасос. Первый держался отчужденно, загадочно и, как предполагает Че, тяготился пребыванием в партизанском лагере (а может быть, на него падала трагическая тень его брата, покончившего с собой на трибуне, и он не мог нащупать подобающей линии поведения), что же касается второго — то этот видный экономист с безупреч­ной репутацией стал объектом пристального и ревни­вого внимания Че Гевары, как будто предчувствовав­шего, что не за горами то время, когда ему и Фелипе Пасосу придется отстаивать свои права на один и тот же государственный пост.

    В результате переговоров был подписан «Манифест Сьерры», содержавший призыв к созданию широкого Революционно-патриотического фронта. Этот лозунг на­ходился в полном соответствии с тогдашними убежде­ниями Фиделя Кастро, не противоречили взглядам вождя и другие программные установки «Манифеста»:

    отделение армии от политики, проведение в течение года демократических выборов, освобождение политзак­люченных, гарантии свободы информации, восстановление устойчивости национальной валюты.

    Че Гевара отнесся к «Манифесту» отрицательно. Особое возмущение у него вызвала содержащаяся в тексте оговорка, что впредь для обсуждения любых вопросов чибасам и пасосам нет необходимости приезжать к Сьерра-Маэстру: можно встречаться в Мехико, в Кара­касе, где угодно. А чего стоил туманный абзац о главе будущего правительства? «Это должен быть лидер, кото­рый соединит в себе беспристрастность, цельность, решительность и скромность, он должен быть назначен всеми патриотическими организациями страны, стоя­щими вне политики, поддержка которых освободит Вре­менное правительство от любого партийного обязатель­ства. Людей, способных выполнять эту роль, на Кубе имеется в избытке».

    «Конечно,— саркастически замечает Че Гевара,— кто-кто, а Фелипе Пасос прекрасно понимал, что избытка в таких людях нет и что в этой конкретной обстановке самым подходящим человеком для этой роли является только он».

    Дальнейшие события развивались таким образом, что у Че Гевары появились основания доказать вождю, что он стал жертвой мошенничества: ты сиди здесь, в горах, а они будут действовать на свободе от твоего имени, но в своих целях.

    В начале ноября того же 1957 года в Майами состоя­лось совещание семи кубинских политических органи­заций, находившихся в оппозиции к режиму Батисты. На этом совещании Фелипе Пасос по собственной ини­циативе представлял «Движение 26 июля» и, не имея от Фиделя на то полномочий, подписал от имени «Дви­жения» так называемый «Пакт единства», в котором объявлялось о создании Хунты кубинского освобожде­ния. Хунта наделялась правом одобрять состав прави­тельства, на пост временного президента предлагалась кандидатура Фелипе Пасоса, что же касается Повстан­ческой армии, то она должна влиться в регулярные вооруженные силы республики.

    Че Гевара назвал это совещание «отвратительным актом мужеложества», а Фидель Кастро направил всем его участникам гневное письмо: «Одни сидят за границей, в уютном городе, распо­ложенном за пределами нашей страны, другие находятся на Кубе и сражаются за реальную революцию... все это представляет собой гнусную ловушку».

    Верховный вождь торжественно заявил, что «Дви­жение-26» не намерено участвовать во Временном пра­вительстве и отказывается от каких бы то ни было бюро­кратических постов, но «никогда не откажется вести народ и руководить им из подполья, из Сьерра-Маэстры или из могил, откуда нам шлют свои заветы погиб­шие товарищи... Чтобы умереть с честью, компания не нужна».

    Че Гевара был очень доволен тем, что верховный вождь герильи так четко отреагировал на «Пакт Майами» и спутал карты «предателей дела революции» (которых сам же Че определял как «цвет кубинской олигархии», что предполагало, что никакого дела революции они не предают, а, напротив, оперативно делают собствен­ное дело... впрочем, этого противоречия запальчивый аргентинец никогда не замечал). Авторитет теоретика возрос настолько, что он уже мог себе позволить от­крытое противопоставление своей позиции и взглядов вождя.

    «По своей идеологии, это знает и Фидель, я принад­лежу к тем, кто считает, что спасение мира находится за так называемым «железным занавесом», и рассмат­риваю наше «Движение» как одно из многих, вызван­ных стремлением буржуазии освободиться от цепей империализма. Я всегда рассматривал Фиделя Кастро как подлинного лидера левой буржуазии, хотя по своим личным качествам он столь блестящая фигура, что стоит намного выше своего класса... Чего я никогда не ожидал, так это столь радикального поворота в его высказыва­ниях по поводу «Пакта Майами».

    Зоркий взгляд непримиримого помог Че Геваре заме­тить и другую опасность, которая угрожала монолитности герильи — теперь уже не со стороны попутчиков и вся­ческих «друзей народа», а со стороны равнинных орга­низаций «Движения 26 июля». Впервые Че столкнулся с оппозицией «равнинных товарищей», когда принимал под свое командование отряд Хорхе Сотуса. С тех пор противоречия углубились, и на то были серьезные осно­вания. Равнинные организации вели свою борьбу с дик­татурой в условиях глубокого подполья, они вербовали сторонников среди городской бедноты, интеллигенции, среди сельскохозяйственных рабочих, занятых на сахар­ных плантациях и заводах.

    «Революционеры из равнинных районов стояли на позиции организации во всех городах массовых выступ­лений трудящихся, которые со временем выльются во всеобщую забастовку и приведут к свержению батистовской диктатуры. На первый взгляд эта позиция каза­лась даже более революционной, чем наша; но это лишь на первый взгляд. В действительности же политическое сознание сторонников этой точки зрения было недоста­точно высоким, и всеобщая забастовка в том виде, как они ее понимали, не соответствовала требованиям мо­мента».

    Надо сказать, что возражения Че Гевары .против стра­тегии равнины не. представляются особенно внушитель­ными. Че исходил из убеждения, что герилья есть дви­жение исключительно крестьянское, психология наемных рабочих была ему незнакома, он недостаточно ясно пред­ставлял себе, какие интересы могут подвигнуть горожа­нина на борьбу с тиранией,— и медленно, но неуклонно шел к прямому противопоставлению деревни и города, к войне всемирной деревни против всемирного города. Это смещение не было заметно ему самому, но началось оно именно в Сьерра-Маэстре.

    И вновь развитие событий подтвердило его правоту. На 9 апреля 1958 года была назначена всеобщая заба­стовка. В тот день ровно в одиннадцать часов утра три кубинских радиостанции одновременно начали передавать песенку «Марселино, хлеб и вино». Это было сигналом к прекращению работы. Однако парализовать жизнь страны и нанести таким образом удар по режиму не удалось. Значительная часть кубинских трудящихся в те годы занята была на полукустарных предприятиях, под­польщики «Движения 26 июля» не сумели провести под­готовительную работу на каждом из них, а всеобщая забастовка — это грозное оружие лишь тогда, когда она становится именно всеобщей. Иными словами, равнина себя не оправдала, и как только стало ясно, что забастов­ка провалилась, руководители равнинных организаций были вызваны в Сьерра-Маэстру к верховному вождю.

    В совещании Национального руководства «Движе­ния-26», состоявшемся третьего мая, впервые участво­вал иностранец — гражданин Аргентины Эрнесто Че Гевара, непримиримое отношение которого к стратегии равнины было известно всем. Командующий равнинной милицией, считавший, что его отряды в состоянии занять Гавану, был обвинен в авантюризме, в недооценке сил тирании и отстранен от руководства. Такая же участь постигла товарища, отвечающего за связь с городскими рабочими: ему было предъявлено обвинение в сектант­стве, субъективизме и путчистских тенденциях. Смещен был и командующий боевыми дружинами, которые долж­ны были выступить в том случае, если Повстанческая армия спустилась с гор: с ним Че Гевара незадолго до забастовки вел ожесточенную переписку, упрекая его в узости кругозора и в прочих профессиональных болез­нях подпольщика. Короче, равнина была полностью раз­громлена и общее руководство «Движением» перешло к Сьерра-Маэстре.

    Вскоре после этого совещания, которое Че Гевара в своих «Эпизодах» назвал решающим, Батиста начал генеральное наступление на Сьерра-Маэстру. Против Пов­станческой армии, насчитывающей не больше тысячи бойцов, двинулись четырнадцать батальонов и семь от­дельных рот специального назначения. С самолетов раз­брасывались листовки с предложением прекратить сопро­тивление: «Соотечественник! Если ты оказался замешан­ным в антиправительственном заговоре и в настоящее время продолжаешь находиться в горах, у тебя еще есть возможность одуматься и вернуться в лоно своей семьи, приходи к командиру ближайшего воинского под­разделения с винтовкой на плече и с поднятыми ру­ками». Ниже помещались фотографии добровольно сдав­шихся в плен, чаще всего это была грубая фальсифи­кация. В других листовках за голову Фиделя Кастро предлагалось сто тысяч песо — в сочетании с гарантией, что имя Гражданина, получившего эту сумму, на­всегда останется в тайне. В ход пошли и напалмовые бомбы: диктатор взялся за дело всерьез. Однако насту­пательный азарт его генералов был в значительной мере напускным: за спиной Батисты военные переговарива­лись с Фиделем по радио, предупреждали Сьерра-Маэстру о начале боевых операций, предлагали совер­шить совместный военный переворот. Даже секретный шифр армии кто-то передал в Сьерра-Маэстру. В числе потенциальных союзников герильи оказались генерал Кантильо (он планировал генеральное наступление на Сьерру) и полковник Нейгарт, начальник юридического управ­ления вооруженных сил. Все это было превосходно, но Эрнесто Гевара бдительно следил за ситуацией: как бы не случилось так, что «хефе максимо» пойдет на согла­шение с этими кандидатами в гориллы и они уведут у него из-под носа победу в самый последний момент.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 21      Главы: <   4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.  12.  13.  14. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.