6 - Скромный кондотьер. Феномен Че Гевары - Алексеев В.А. - Революция - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Политические войны
Политика в разных странах
Основы политической теории
Демократия
Революция
Анархизм и социализм
Геополитика и хронополитика
Архивы
Сочинения

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 21      Главы: <   2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.  12. > 

    6

    В те июньские дни 1955 года, когда Ильда, счастли­вая новым сближением со своим запальчивым другом, строила планы на ближайшие десять лет, Геваре светили уже другие маяки: в его жизнь шумной и напори­стой толпой вошли кубинцы. Если верить Рикардо Рохо, первое знакомство его с кубинским зарубежьем произошло в конце 1953 года, когда, отослав письмо Альберто Гранадосу, заложив медицинские книги и освободив­шись, таким образом, ото всех обязательств, он сидел в ко­ста-риканской кофейне и слушал, как за соседним столи­ком кубинцы-изгнанники рассказывают впечатляющую историю о неудачном штурме казармы в кубинском городе Сантьяго.

    «Их было около тысячи,— говорил один из них, самый горячий,— а нас всего 165 человек. Все наше оружие уместилось в двух чемоданах: мелкокалиберные винтов­ки, пистолеты, охотничьи ружья, патронов тоже было в об­рез, а у них там, в крепости,— пулеметы и пушки. Мы вышли на рассвете, в четверть шестого, тремя группа­ми: Абель со своими людьми занял Центральный госпи­таль, Рауль — Дворец правосудия, ни крыше он установил пулемет и ждал от основной группы сигнала. А мы, основная группа, двинулись на казарму, нас было девя­носто пять вместе с Фиделем. Фидель послал восемь чело­век вперед, они без стрельбы захватили форпост, а осталь­ные разделились на два отряда — штурмовой отряд и арь­ергард. Хотели подойти к крепости с разных сторон. Но арьергард заблудился на незнакомых улицах, а у машины Фиделя отказали тормоза, и на перекрестке мы столкну­лись, в самом буквальном смысле слова столкнулись с патрульным джипом. Солдаты приняли нас за карна­вальных гуляк, в городе шел праздник, но кто-то из другой нашей машины, не выдержав, выстрелил. Это предупре­дило казарму, и началась бойня... Надо было видеть, как падают наши ребята, один за другим. Батиста в тот день объявил, что тридцать два нападавших убиты, а позже, че­рез неделю, оказалось, что восемьдесят. Значит, сорок во­семь раненых были добиты, когда стрельба уже кончи­лась и мы стали отходить в горы...»

    Волнение рассказчика было вполне объяснимо: со дня этой вылазки прошло всего лишь несколько месяцев. Эрнесто вслушивался в рассказ, пересыпанный кубински­ми словечками, очень мешала непривычная для арген­тинца дикция: кубинцы говорят по-испански с невероятной быстротой, проглатывая согласные и почти не смыкая губ, так что вместо «Гавана» у них получалось «Ауа-а». Когда эта долгая история кончилась, Эрнесто насмешли­во (и со скрытой завистью) произнес:

    «Ну ладно, ребята, все хорошо, а теперь расскажите что-нибудь ковбойское».

    Реакция кубинцев, надо полагать, была бурной...

    Что знал Эрнесто о Кубе в те времена? Для выход­ца из «страны травянистых корней» Куба была не менее экзотична, чем для нас, россиян, Ленкорань. «Куба, пенный цветок, искрометный сахар, жасминовый сад» — таким видел этот остров Пабло Неруда. Страна доколумбова рая, последняя цитадель Испании в Западной полушарии, носившая почетный титул «Неизменно верно­го острова»... Война за Независимость не коснулась ее берегов, и только в самом конце прошлого века испанское иго было там сброшено, а независимость провозгла­шена лишь в 1902 году. Республика, в которой ничего не происходит, веселый музыкальный бордель для севе­роамериканских туристов, три с половиной тысячи ки­лометров просторных пляжей, страна, где правит дикта­тор-мулат, исповедующий языческий культ и решающий государственные вопросы но рекомендации личного колду­на... О каких битвах за свободу может идти речь в стране, где оппозицию возглавляет Партия ортодоксов? Лидер этой партии Чибас известен был всей Латинской Америке тем, что застрелился на трибуне после слов: «Товарищи ортодоксы, вперед!..» Пленку с его предсмертной речью и несли бойцы штурмового отряда, чтобы передать ее по радио — и воспламенить народ. Все это выглядело не слишком серьезно, во всяком случае на трезвый и скепти­ческий аргентинский взгляд.

    Ильда уверяет, что все было не так, что это она впервые рассказала Эрнесто о событиях 26 июля 1953 года, получивших название «штурм казармы Монкада», по ее словам, он выслушал ее рассказ с уважением, без каких бы то ни было саркастических замечаний. Впрочем, она признает, что где-то при других обстоятельствах, но по тому же поводу Эрнесто мог произнести шутливую фра­зу о «ковбойской истории»: ей слишком хорошо известна была склонность Эрнесто подтрунивать над чужой горячно­стью, если эта горячность не затрагивала его убеждений.

    Ближе с кубинскими изгнанниками Эрнесто познако­мился, когда вместе с ними ездил по гватемальским дерев­ням, занимаясь торговлей вразнос. Сказать, что он сразу проникся к этому народу любовью и уважением, означало бы погрешить против истины. Ильде он жаловался:

    «Эти фанфароны невыносимы! Неужели они не могут говорить помедленнее и потише? Прямо глохнешь от них!»

    Его смешила петушиная манера кубинских молодых людей распускать хвост перед каждой встречной женщи­ной и осыпать ее цветистыми словесными пассажами («Небо души моей!», «Радость всей моей жизни!»), включающими настоятельное требование немедленно, тут же пожениться. Высмеивал Эрнесто и маниакаль­ную приверженность кубинцев к гигиене: по окончании трудового дня все они бросались принимать душ (где это было возможно) и менять белье.

    «И это будущие бойцы,— брюзжал Эрнесто, сам не слишком щепетильный в этом вопросе.— Что они будут делать в горах?»

    Вместе с тем эгоцентризм и скепсис не помешали ему оценить веселую дружескую спайку кубинцев, их тер­пимость в расовом вопросе: аргентинцу, выросшему в расово однородном обществе, было в новинку то, что меж­ду «самбо прието» (негром с восьмой частью крови белого человека) и просто белым кубинцем могут быть самые сердечные дружеские отношения. Смешанная группа ку­бинцев являла собой в его глазах прообраз будущего об­щечеловеческого братства.

    Задушевным приятелем Эрнесто стал кубинец по прозвищу Ньико. Ньико обожал своего вождя Фиделя Кастро и считал его благороднейшим и величайшим из кубинцев после апостола Независимости Хосе Марти. За Монкаду Фидель Кастро был осужден на 15 лет тюрьмы, но какие-то надежды на его досрочное освобождение (или побег) все же имелись, потому что по поводу и без повода Ньико лихорадочно повторял:

    «Мы здесь ненадолго! Скоро Фидель нас позовет!»

    Этот не остывший еще азарт участника живого ре­волюционного действия должен был вызывать у Эрнесто ревность и горечь, как у мальчика-калеки, к которому подбежал запаленный беготней сверстник. Охотно расска­зывая аргентинцу о своей революции, Ньико даже не помышлял о том, чтобы кого-то постороннего в эти игры вовлечь. Ущербность положения Эрнесто заключалась еще и в том, что он, упорно сторонившийся и своей родины, и аргентинской политической эмиграции, был для Ньико и его товарищей просто никем, странствую­щим дилетантом от революции. Еще острее и горше ощу­тил Эрнесто свое одиночество, когда шумная стая кубин­цев, повинуясь таинственному зову, дружно снялась с места и покинула Гватемалу незадолго до падения Арбенса.

    Пишут иногда, что в Мексике кубинцы вышли на Эрнесто по чистой случайности. Кто-то из них страдал от аллергии, и Ньико привел его в больницу, где как раз дежурил ассистент Эрнесто Гевара. Это произошло в июне 1955 года. Встреча была бурной и радостной. Ньико со­общил своему аргентинскому другу, что Фидель и его брат Рауль освобождены по амнистии и в самом скором време­ни прибудут в Мехико. Вот тогда-то Эрнесто и попросил Ньико познакомить его с Фиделем.

    Ильда рассказывает, что все произошло не так. Еще в феврале, когда в Мексике шли Панамериканские игры, Эрнесто, подрабатывавший фотографированием для Лати­ноамериканского агентства новостей, отдавал свою пленку на обработку в фотолабораторию, принадлежавшую ку­бинским эмигрантам, и пропадал там целыми сутками, к большому неудовольствию ревнивой Ильды. Однажды, преодолев свою гордость, перуанка пришла туда выяс­нить отношения — и была встречена кубинским «фанфаро­ном», обрушившим на нее огневой вал предложений са­мого матримониального свойства. Ильда была ошеломлена таким натиском и не знала, что делать, а за портьерой слышались крики:

    «Эрнесто! Где ты, Эрнесто? К тебе Ильда пришла! Ну ты счастливец, Эрнесто!»

    Тот вышел, смеясь, и не сразу помог Ильде выпу­таться из нелепой ситуации...

    Есть и другие свидетельства того, что Эрнесто встре­чался с кубинцами задолго до освобождения Фиделя Кастро. Вот что рассказывает Рауль Роа, ставший впослед­ствии министром иностранных дел Кубы:

    «Я познакомился с Че однажды ночью, в доме его соотечественника Рикардо Рохо. Он только что прибыл из Гватемалы и еще остро переживал поражение. Че казался и был молодым... Ясный ум, аскетическая бледность, аст­матическое дыхание, выпуклый лоб, густая шевелюра, решительные суждения, энергичный подбородок, спокой­ные движения, чуткий проницательный взгляд, острая мысль, говорит спокойно, смеется звонко... Уже тогда Че возвышался над узким горизонтом креольских национализмов и рассуждал с позиций континентального революционера...»

    Последняя фраза особенно примечательна: пришелец с далекого юга, добровольный беглец с собственной роди­ны, человек, погруженный в историю, чуждый всякой партийности и отстраненный от локальных тираноборче­ских движений, Эрнесто искал свое собственное полити­ческое лицо. «С позиций континентального революцио­нера» и боливийская реформа Виктора Пас Эстенсоро, и гватемальский эксперимент полковника Арбенса, и «Дви­жение 26 июля» доктора Фиделя Кастро Рус являлись лишь фрагментами континентальной (и в конечном счете глобальной) борьбы. Такой подход был пугающе и притя­гательно нов для сторонников Кастро, поскольку прида­вал планам свержения диктатора-колдуна глубокий смысл и широкую перспективу. И в качестве проповедника кон­тинентальной идеи Эрнесто был для кубинцев интересен. Кроме того, он объявлял себя коммунистом, не будучи свя­зан ни с одной компартией континента, и это окружало его ореолом странствующего полпреда коммунистического движения в целом, не опутанного никакими локальными партийными обязательствами, обладающего неясными полномочиями и, кто знает, быть может, подчиняющегося лишь указаниям из далекой Москвы. Известно было, меж­ду прочим, что он посещает Культурный центр Посоль­ства СССР в Мехико, берет там книги на испанском языке («Как закалялась сталь», «Повесть о настоящем человеке»)... поведение почти вызывающее. Репутация опасного мятежника и подстрекателя, занесенного в чер­ные списки ЦРУ, также работала на этот облик. Стремясь заинтересовать кубинцев, Эрнесто умело пользовался сво­им знакомством с марксистскими тезисами, трактуя их го­раздо острее и проще, чем это делали пропагандисты Народно-социалистической партии Кубы: этот «безумный аргентинец» предлагал им не «теорию электричества в общем виде», а разомкнутые концы оголенного прово­да — и сам, казалось, был готов их сомкнуть.

    Нет ничего удивительного, что младший брат вождя кубинских изгнанников Рауль Кастро, первым прибывший в Мехико после амнистии, был заинтересован рассказа­ми о бледнолицем южанине и пожелал познакомиться с ним лично. Как это произошло, при посредничестве Ньико или на одном из собраний кубинских эмигрантов, на которых Эрнесто часто бывал, в точности не известно. Ильда пишет, что Эрнесто сам привел Рауля в свой дом и что они уже были по-дружески расположены друг к другу.

    «Мне кажется, этот не такой, как все,— словно оправ­дываясь, сказал ей Эрнесто.— По крайней мере, говорит лучше других и не оглушает. А кроме того, он думает».

    Рауль, невысокий, худощавый, светловолосый, был на три года моложе Эрнесто и показался Ильде похожим на мальчишку-подростка. Впрочем, держался он раскован­но, был обаятельным собеседником, о старшем брате рас­сказывал с восторгом и, видимо, был безгранично ему предан. Разговоры его с Эрнесто носили характер взаим кого поддакивания, подбадривания и поощрения. Оба еди­нодушны были в своем убеждении, что Латинская Аме­рика — это не то место, где можно взять власть на демо­кратических выборах (о парламентском пути к социализму тогда еще только-только начинали заговаривать), и что без вооруженной борьбы не обойтись. Рауль принес своему но­вому другу текст речи, которую его брат произнес в Чрез­вычайном трибунале. Этот текст, распечатанный в ста ты­сячах экземпляров, озаглавлен был «История меня оправ­дает» и представлял собой развернутый политический памфлет, обвинявший диктатора Батисту в многочислен­ных преступлениях против нравственности и человечно­сти.

    «Однажды собрались 18 авантюристов, они решили ограбить республику, бюджет которой равнялся 350 мил­лионам. Один из них сказал другим: «Я вас назначаю министрами, а вы меня назначьте президентом...» Это были знакомые кубинцам когти. Народу были знакомы эти пасти, эти косари смерти, эти сапоги...»

    Диктатура диктатуре, однако же, рознь, и Фиделю Ка­стро удалось не только подготовить в тюремной камере эту многочасовую речь, уснащенную цитатами и ссылка­ми на философов и юристов, не только произнести ее и «поставить печать на жалкий лоб диктатора, дабы он носил ее до конца дней своих и всех времен», но и передать текст речи на волю, чтобы его сторонники рассылали ее по почте, разносили по адвокатским конторам, оставляли в приемных врачей и в холлах творческих ассоциаций.

    Нет слов, Фульхенсио Батиста был мерзавцем, каких мало, но, должно быть, существовала черта, которую он не смел переступить, и амнистия участникам вооружен­ного выступления 26 июля, последовавшая через два года, это подтверждает. Нам, притерпевшимся к иной закрытости судебных заседаний, к иной степени мстительности наших собственных «косарей смерти» и к иным, покаян­ным речам, следует объективности ради учитывать эту разницу...

    Встреча двух мятежников, почти сверстников (Фи­дель Кастро был старше Эрнесто на два года) состоя­лась в июле 1955 года, вскоре после Дня независимости Аргентины. Эрнесто, надо полагать, волновался и придавал этой встрече судьбоносное, как это принято теперь гово­рить, значение: ему выпал шанс войти в историю «вне конкурса», и упустить этот шанс означало поставить крест на всей своей жизни. Это волнение ощущается даже в записях, сделанных им годы спустя, когда положе­ние обоих участников встречи почти уравнялось и Че Ге­вара стал, наряду с Фиделем и Раулем Кастро, признан­ным вождем кубинской революционной войны:

    «...Автор этих строк, подхваченный волной социаль­ных движений, потрясающих Америку..., получил возмож­ность встретиться с другим американским изгнанни­ком—Фиделем Кастро».

    Здесь все было бы верно, если бы Эрнесто Гевару действительно изгнали из Аргентины и если бы он был ув­лекаем волною, а не спешил за ней вслед. Впервые в своей жизни Эрнесто соприкоснулся с латиноамериканской историей, воплощенной в живом образце человеческой породы — и великолепном, надо сказать, образце. В кро­хотной эмигрантской квартирке, загроможденной раскла­душками и матрацами (для тех кубинцев, кто не имел в Мехико другого пристанища), этому статному великану просто негде было повернуться. На Кубе его любовно на­зывали «кабальо» («конь»), рядом с ним Эрнесто, вообще предпочитавший водить дружбу с людьми мелкорослыми, казался себе щуплым юнцом.

    Сын галисийца-плантатора, владевшего тринадцатью тысячами гектаров сахарного тростника в кубинской про­винции Ориенте, вождь молодежного крыла Партии орто­доксов, Фидель Кастро получил блестящее гуманитар­ное образование, великолепно владел речью, свободно пере­ходя с изысканного «кастельяно» на простонародный кубинский диалект... После Монкады он стал фигурой национального масштаба, более того, любимцем своего ост­ровного народа, а кто был тогда Эрнесто Гевара? Кто его знал и любил?

    Вместе с тем в лице Фиделя Кастро (тогда еще без­бородом и оттого, на наш теперешний взгляд, ординар­ном) то и дело проглядывало что-то кроткое, даже роб­кое. Вот впечатление наблюдательной женщины, фран­цузской журналистки, которая имела возможность к нему присмотреться: «Он очень высок, и кажется, что он сте­сняется своего огромного роста... Он мне напоминает Хри­ста на некоторых иконах, Христа с черными миндале­видными глазами, внимательными и всевидящими... Он очень скромен, даже застенчив, в нем, пожалуй, чувствует­ся какая-то беспомощность, хрупкость, возможно, это ощу­щение создает его детская улыбка...»

    Эрнесто не мог и предполагать, что вождь молодых ортодоксов, наслышанный о теоретической вооруженности «безумного аргентинца», тоже волнуется и многого ждет от этой встречи. Кастро уже тогда предчувствовал, что ему самому будет тесно в рамках тираноборческого дви­жения, и искал новые политические ориентиры.

    «Я познакомился с ним в одну из холодных мексикан­ских ночей», — почти в унисон Че Геваре, отрешаясь от конкретного времени и тем самым задавая взволно­ванно-эпический тон, рассказывает об этой встрече Фидель.

    Холод, разумеется, был относителен. Ильда тоже жало­валась на мексиканские холода:

    «Мы привыкли к вечной гватемальской весне... Наша квартира на первом этаже была очень сырая, и, хотя дом был новый, стены покрылись плесенью. Пришлось купить небольшой обогреватель и множество одеял...»

    Беседа двух молодых людей продолжалась десять ча­сов: с восьми вечера до шести утра.

    «Помню, наш первый спор был о международной политике»,— пишет Эрнесто... А о чем еще они могли раз­говаривать, чем еще задыхающийся от волнения аргенти­нец мог заинтересовать робеющего вождя кубинских мятежников?

    Эрнесто спешил: с первого же раза ему нужно было убедить своего собеседника, что он знает нечто лежащее за пределами знаний креольского революционера, ортодокса по воспитанию, бунтовщика скорее по складу души, чем убеждений. Это был звездный час Эрнесто Гевары, встре­ча с Кастро выводила его на историческую быстрину, на уровень личных решений, от которых зависит ускоре­ние исторического процесса, и надо признать, что со своей задачей он справился: взволнованный и напористый его монолог произвел впечатление на Фиделя Кастро, которо­го трудно было бы упрекнуть в молчаливости.

    На фотографиях, где они вместе, чаще всего один и тот же расклад: Гевара яростно говорит, Кастро упорно и сосредоточенно слушает. Слушает, потупив взгляд, скло­нив к плечу лобастую голову и вертя в пальцах то ка­рандаш, то сигарету.

    «Че имел более зрелые, по сравнению со мной, рево­люционные идеи. В идеологическом, теоретическом плане он был более развитым. По сравнению со мной он был более передовым революционером».

    Для Фиделя Кастро, дочитавшего «Капитал» до 370-й страницы (это его собственное признание), теоретические познания Эрнесто были огромны, и, надо думать, аргентинец использовал все свое красноречие, чтобы это впечат­ление не спугнуть.

    «Фидель Кастро,— пишет Дэниэль Джеймс,— ценил острый ум своего «лейтенанта», но чувствовал, что его младший друг — догматик, самонадеянный и запаль­чивый. И других кубинских лидеров нередко раздра­жали его надменные интеллектуальные манеры, снисхо­дительность по отношению к товарищам и претензии на идеологическое руководство кубинской революцией». Здесь, безусловно, неверно одно: если бы Фидель Кастро разглядел в Че Геваре догматика, вряд ли он доверил бы ему (по возрастающей) все самые ключевые функции в герилье и позднее в государстве: подбор кадров, политра­боту, карательные функции, планирование, индустриали­зацию и контроль над финансами. Это свидетельство­вало о безграничном доверии Фиделя к Че Геваре — при том еще условии, что Че был на Кубе не своим. Именно на эрудицию, теоретическую подготовку и широту взглядов аргентинца Фидель Кастро и полагался. Встре­тились два романтика от революции, и каждый нашел в другом то, чего недоставало ему самому.

    «Меня, любителя приключений,— писал позднее Эрне­сто Гевара,— связали с ним узы романтической симпатии и мысль о том, что стоит умереть на чужом берегу за столь чистый идеал».

    Эту фразу, навеянную, быть может, строками Пабло Не­руды, посвященными именно кубинскому берегу («...пока не заспорили крабы о костях твоих сыновей...»), Эрне­сто любил повторять. И в письме донье Селии, пере­данном через Рикардо Рохо в начале следующего, 1956 года, мы находим почти те же слова:

    «Иду лбом на стену; но стоит умереть на иностран­ном пляже за такой чистый идеал».

    Не так-то просто было аргентинцу, чужаку, добиться этого почетного права, и одного его согласия было не­достаточно: Фидель, как и другие вожди националистов, избегал включения в свою бригаду иностранцев, пусть даже единомышленников, он, например, без колеба­ний отказал Патохо, также загоревшемуся желанием умереть на чужом берегу, и прямо заявил, что не желает интернационализации борьбы. Для Эрнесто было сделано исключение (справедливости ради надо признать, что не для него одного), и он был принят в команду как теоре­тик, выступающий под развернутым флагом континен­тальной коммунистической революции.

    Вскоре Эрнесто решил познакомить нового друга со своей будущей женой, которая тогда еще снимала квартиру вместе с Лусилой. К назначенному часу Фидель прийти но смог: дела его задержали. Строптивая Лусила, в который раз уже убедившись, что у ее соседки нена­дежные друзья, поднялась к себе и закрылась на ключ. И когда гость наконец явился, она отказалась выйти, хотя сам Фидель через запертую дверь ее уговаривал. Позже, правда, Лусила сменила гнев на милость и явила себя на­роду. Похоже, могучий кубинец произвел на венесуэлку впечатление: когда Ильда и Эрнесто, поженившись, пере­ехали па улицу Наполес, Лусила часто виделась с Фиде­лем у молодых, выбирала его себе в провожатые и допы­тывалась у Ильды, как это ей удалось подцепить своего...

    Ильде Фидель показался  похожим   на   элегантного, респектабельного буржуазного туриста. Видимо, восторженные рассказы Эрнесто о кубинском «хефе максимо» ( «верховном вожде») сделали свое дело и молодая женщина  слегка оробела в присутствии великого человека. Во всяком случае, первый вопрос ее был совершенно детским:

    «Почему вы здесь? Ваше место на Кубе». «Хороший вопрос,— похвалил ее, как примерную де­вочку, Фидель.— Я объясню».

    Его объяснение продолжалось четыре часа... Эрнесто еще ни разу не попадал в тюрьму и, должно быть, с мальчишеской завистью слушал Фиделя, когда тот, посмеиваясь, рассказывал о своем пребывании в темни­це на острове Пинос.

    «Не знаю, что сказал бы Маркс о таких, как мы, плен­ных революционерах. Обилие воды, электрический свет, еда, чистая одежда — и все бесплатно! Никаких перекли­чек, спи сколько хочешь, загорай в шортах на галерее. Мор­ской ветер, душ два раза в день.... Питался спагетти с кальмарами, на десерт — итальянские сласти, натураль­ный кофе и сигара «Аче  Упман». Все это из посылок и передач, которыми меня завалили...»

    Вскоре кубинцы стали чуть ли не каждодневными го­стями в квартире молодой четы на улице Нанолес, 40. Приносили ром, сигары. По свидетельству Ильды, Эрнесто. пил часто ( в нашей литературе он представлен человеком непьющим), и особых проблем это не вызывало, лишь однажды, когда в застолье смешались гаванский ром и мексиканский мескаль (настойка на кактусовом соке), последствия оказались невеселыми, в пришлось потом долги выводить из организма токсины овощной и фрукто­вой диетой.

    Как-то раз квартиру обокрали: унесли пишущую ма­шинку, фотокамеру, медицинские инструменты, скромные украшения Ильды, все в доме было перевернуто вверх дном. Эрнесто был уверен, что это дело рук ФБР, агенты искали какие-то бумаги, а кража была лишь прикрытием.

    «Это все янки, ихос де чингада, дети ошибки, как здесь говорят!»

    Его самолюбию такая версия льстила, и он даже не стал заявлять о краже в полицию.

    Если не ФБР, то, по крайней мере, агентура Батисты в столице Мексики должна была заинтересоваться со­циальной жизнью молодой семьи: во второй половине 1955 года кубинские друзья Эрнесто Гевары разверну­ли подготовку к высадке.

    Фидель Кастро исходил из убеждения, что, если бы 26 июля 1953 года у него было еще 200 бойцов или хотя бы 20 ручных гранат, операция могла бы завершиться победой.

    «Все наши расходы по подготовке штурма Монкады составили 20 тысяч песо. На миллион мы могли бы воору­жить 8 тысяч человек и атаковать не один гарнизон, а 50 гарнизонов».

    И, чтобы раздобыть этот миллион, Фидель отправился в Соединенные Штаты. В Майами, в Бриджпорте, в Нью-Йорке он встречался с состоятельными кубинскими эми­грантами и, как он сам позднее рассказывал, «просил милостыню для родины, собирал сентаво к сентаво ту сум­му, которая необходима для завоевания ее свободы». В ре­чах, с которыми он выступал перед кубинскими земля­чествами, мы не найдем коммунистических лозунгов:

    аудитория их не приняла бы, да и сам Фидель в то время был от них еще далек.

    «Движение 26 июля» — это революционная организа­ция чибасизма, уходящая своими корнями в массы. Мы всегда оставались верны самым чистым принципам, выдви­нутым этим великим борцом...»

    Сама внешность вождя тираноборцев внушала доверие состоятельным людям: элегантный темный костюм, стро­гий галстук, аккуратно подстриженные усики — словом, олицетворение надежности. И даже то, что Фидель обе­щал «нечто большее, чем простую смену власти, чем сво­боду и демократию в абстрактных терминах», не отпу­гивало спонсоров «Движения-26»: в конце концов, всякий вождь оппозиции сулит устроить такую революцию, какой еще не видел свет. «Состоятельные кубинцы,— пишет Сальгадо,— больше верили в падение Батисты, чем в со­циальную программу вождя повстанцев. Иными словами, когда они слушали, они думали о своем, видели лишь свое. Однако их расшевелила новизна системы, смелость намерений человека, геометрия стиля».

    По мнению Ильды, поездка Фиделя в США была чрезвычайно успешной. Миллион песо ему собрать не удалось, он привез наличными лишь 50 тысяч долларов, однако созданные в Штатах комитеты поддержки обещали ему финансовую помощь и в дальнейшем. Эрнесто при­держивался несколько иного мнения: ему. представ­лялось, что Фидель слишком уж подыгрывает потен­циальным жертвователям, в ущерб радикализму. Вообще Эрнесто очень ревниво относился к чибасистскому прош­лому Фиделя, к его контактам в Соединенных Штатах и позднее открыто выражал в этой связи свое неодо­брение...

    Рождество встречали вместе: Фидель приготовил рис с черными бобами по-кубински (это блюдо называлось «мавры и христиане»), жареную свинину в чесночном соу­се. Стол украшали виноград, яблоки, миндаль.

    «Все было изысканно!» — заключает Ильда, выдавая тем самым свою печаль по тем радостям жизни, которые ее мужа совершенно не интересовали.

    В тот вечер Фидель впервые приоткрыл завесу над своими планами высадки малыми силами... Однако на эту тему говорилось очень мало: рискованность предприятия была для всех очевидна.

    «Лучше не думать об этом,— так рассуждал Эрнесто, представлявший себе ощетинившиеся артиллерией батистовские берега,— работать, тренироваться — и выбросить эти вещи из головы».

    По правде сказать, он не любил многолюдные разно­речивые сборища: ему казалось, что разноречия пожирают время и вызывают сумятицу в умах, тоже требующую времени, для того чтобы ее преодолеть. Из всех видов человеческого общения он предпочитал встречи людей, согласных решительно во всем. Ильда вспоминает, как его огорчил отказ Фиделя пить терпкий мате: все нашли, что он слишком горчит, но из уважения к хозяину дома потяги­вали из общей бокильи. В конце концов и «хефе максимо» отпил, притворившись, что его обманули. Эрнесто ра­довался как ребенок.

    Собравшихся завораживала та уверенность, с которой Фидель говорил о проектах развития Кубы после победы, как будто революционная война уже триумфально завер­шена. Фидель верил, что честные специалисты придут к ним на помощь и будут добросовестно сотрудничать с революцией. В качестве примера он называл Фелипе Пасоса: видный экономист, президент Национального банка Кубы, он заслужил на острове всеобщее уважение тем, что оставил этот пост и отказался от всех почестей и привилегий в знак протеста против узурпации власти Батистой.

    Наступила пора военной подготовки. Для этой цели Фи­дель Кастро отыскал опытного инструктора герильи, это был 63-летний полковник Альберто Байо, кубинец с испан­ским прошлым, участник гражданской войны в Испании. Баио вырос в Мадриде, окончил Пехотную академию, опыт противопартизанской войны он приобрел в Иностранном легионе на территории Испанской Сахары. В Мексике квалификация этого служаки нашла применение: он пре­подавал в Кадетской школе ВВС в Гвадалахаре, но ради освобождения своей родины отказался от службы и посвя­тил себя обучению бойцов бригады Фиделя Кастро. Саль­гадо пишет, что Фидель встретился с этим одноглазым ветераном случайно, в каком-то мебельном магазине. Вряд ли это так: Альберто Байо был известен в эмигрант­ских кругах Мексики как убежденный сторонник и теоре­тик герильи, его инструкторскими услугами пользовались никарагуанцы, и пройти мимо такого человека Фидель не мог.

    Эрнесто, никогда не служивший в армии и испытывав­ший к военному делу затаенный, тщательно прикрытый напускным пренебрежением интерес, с мальчишеским усердием включился в тренировки. Первым делом он уста­новил для себя строгую диету, чтобы сбросить лишний вес:

    как он ни порицал кулинарные способности Ильды, се­мейная жизнь сделала его человеком довольно упитан­ным, а Фидель предупредил, что суда для экспедиции бу­дут небольшие и придется выбраковывать толстяков. Имен­но по причине избыточного веса самому Альберто Байо было отказано в праве участия в экспедиции. Возможно, впрочем, это было не причиной, а поводом: Фидель рассу­дил, что бойцовские качества старика на седьмом десятке сомнительны.

    Ежедневно в два часа пополудни прямо из госпиталя Эрнесто отправлялся в гимнастический зал, где учился приемам дзюдо, каратэ и вольной борьбы (совершенно, впрочем, не пригодившимся ему в дальнейшем), и возвра­щался домой поздно вечером, жесткий, раздраженный, чуждый семейному уюту. Стремясь хоть чем-то быть ему полезной. Ильда делала ему массаж, пользуясь при этом специальными кремами для атлетов и с тревогой прислу­шивалась к его словам о том, что скоро у них начнутся лагерные тренировки на выживание.

    С апреля 1956 года Эрнесто стал ездить за город на стрельбы. Как-то привез убитую им в горах индейку, Ильда приготовила ее на перуанский манер, гости хвалили. Нель­зя сказать, что Ильда радовалась тому, что с каждым днем военные увлечения ее мужа становятся все более серьез­ными. В ее воспоминаниях мы найдем шутливое выска­зывание Фиделя:

    «Ну, Че, тебе предстоит бой. Похоже, Ильда рассерди­лась».

    Неудовольствие перуанки вызывало и то, что ради стрельбы по индейкам Эрнесто отказался от загранкоман­дировки в Африку по линии Всемирной организации здравоохранения: он был однодумом, неспособным отвле­каться на побочные цели. Все было подчинено теперь од­ному: подготовке к высадке на чужом берегу.

    Для тренировок и стрельб в предместьях Мехико была арендована ферма под названием «Санта-Роса». На этой ферме, к изумлению окрестных жителей, собралось около сотни участников экспедиции, полковник Байо учил их стрелять из пулемета, изготавливать противотанковые мины и противобаррикадные бомбы, сбивать самолеты, камуфлироваться и маскироваться, пересекать незамечен­ными сельву и строить скрытые коммуникации... этот перечень мог бы продолжить любой, еще менее, чем Энрике Сальгадо, осведомленный в тактике герильи автор, а кроме того, вся эта наука изложена на страницах книги Эрнесто Гевары «Партизанская война».

    Эрнесто не без внутреннего сопротивления выполнял отведенную ему роль врача и даже составил инструк­цию по оказанию первой помощи раненым, которую Иль­да перепечатала во множестве экземпляров. Нет, он не отказывался ни от каких обязанностей в герилье и про­являл при этом истинное рвение. Многие товарищи его вспоминают, что он с готовностью предлагал себя в каче­стве «индейского кролика» для тренировочных инъек­ций: бывали дни, когда Эрнесто бестрепетно сносил до сотни уколов в день.

    Что касается Фиделя, то он почти не бывал на заня­тиях по военному делу, поскольку на это у него не остава­лось времени.

    «Сам же я,— пишет не без гордости Эрнесто,— зани­мался в то время и подбором кадров».

    Это говорит о многом: как бы ни были обширны обя­занности «хефе максимо», кадровый вопрос он мог пору­чить только самому доверенному человеку. Впрочем, Эр­несто сумел добиться расположения всех кубинцев. Това­рищи по оружию (с которыми Эрнесто, кстати, был ровен, терпелив и приветлив) привязались к «безумному арген­тинцу» и называли его фамильярно-ласково «Че»: так в Венесуэле и Колумбии зовут всех пришельцев с Ла-Пла­ты. Словечко «Че» довольно многозначно: на юге Латин­ской Америки оно означает «Эй, ты! Послушай, парень!», на севере — «Ай, ерунда, плевать!»

    «Ему был выдан аргентинский патент, превратив­шийся в собственное имя,— пишет Энрике Сальгадо,— «Че» представляло для него знак его родины, его расы, такой же специфический, как неумение танцевать танго и привычка пить мате». Прошлое осталось позади, новая жизнь проникала в кровь. Все равно что Савла перекре­стить в Павла. Мы не знаем в точности, в каком возрасте Савл сменил имя и душу. Че Геваре не было еще и двадца­ти семи».

    Что касается души, то, думается, она у Эрнесто переро­дилась намного раньше: в тот день и час, когда он написал короткую записку другу Альберто в Каракас. Он сам при­нял крещение в тот момент: сам отринул привязчивое прошлое и стал блуждающим апостолом новой, револю­ционной веры. Ну а если говорить об имени, то с обезли­чивающей кличкой «Че» справился бы далеко не каждый:

    нужно было обладать самобытностью Эрнесто Гевары, что­бы обратить ее в грозный знак своего настоящего «Я».

    Эрнесто уволился из госпиталя и остался без средств к существованию: зарплаты Ильды едва хватало на. домашние расходы и на оплату жилья... Двойственные чувства владели этой женщиной: ни на минуту она не забывала, что ее супруг готовится к святому делу, и в то же время слишком часто эта подготовка походила на обычную мужскую блажь, вроде охоты или туристических похо­дов. К этому все чаще примешивалась тревога: каждый новый уход Эрнесто мог оказаться последним. На ее воп­рос «когда?» муж, глядя ей в глаза, чистосердечно отве­чал: «Не знаю». И это была правда: о времени отплытия знал только «хефе максимо», и никто иной не смел претен­довать на это знание. Перед Монкадой все было точно так же: лишь накануне штурма соратники Фиделя узна­ли, куда они идут.

    Вскоре отлучки Эрнесто стали продолжаться по не­сколько дней. Во время одной из таких отлучек Ильда про­читала в газетах о том, что Фидель Кастро и четверо его товарищей арестованы мексиканской полицией — по той причине, что у них не в порядке иммиграционные бумаги. В скором времени и Ильду вызвали в Федераль­ное полицейское управление на Пласа де ла Революсьон. К тому Ильда была готова: после гватемальской тюрьмы «ужасами мексиканских застенков» ее было не запугать, в этом смысле Эрнесто был совсем домашним ребенком. Спрашивали, разумеется, где ее муж. Отвечала:

    «В провинции, занимается исследованиями аллергии».

    На дальнейшие вопросы отвечать отказалась — в от­сутствие адвоката, естественно. И окончательно все по­няла, когда ввели кубинца, ездившего на стрельбы вместе с Эрнесто. То, что он кубинец, стало ясно, едва он заго­ворил: бесполезно было отпираться.

    На другое утро мексиканские газеты объявили, что рас­крыт обширный международный заговор, во главе которо­го стоит доктор Фидель Кастро Рус, и что на загородном ранчо арестованы два десятка командос, среди которых был назван и аргентинский врач Эрнесто Гевара Серна. Это был провал, с какой стороны ни посмотри, а для батистовской береговой артиллерии — недвусмысленное указание, что самое время расчехлять пушки.

    «Две мексиканские полицейские организации, находив­шиеся на содержании Батисты,— рассказывает об этом происшествии Эрнесто,— охотились за Фиделем Кастро. Одна из них добилась успеха и задержала его. Однако она каким-то чудом не расправилась с Кастро сразу после ареста. Несколько дней спустя были схвачены многие другие участники движения. Полиция захватила также нашу ферму, расположенную в окрестностях Мехико и все мы попали в тюрьму».

    К этому Ильда добавляет, что у агентов Батисты име­лись фотографии и анкетные данные всех участников эк­спедиции, они подстрекали мексиканскую полицию взять ранчо штурмом, но Фидель, желая избежать бессмыс­ленного кровопролития, сам привел полицейских на ранчо, идя впереди, чтобы его люди не открыли огонь. Когда все это произошло, Эрнесто стоял на часах, а точнее, не стоял, а сидел на дереве и смотрел на дорогу, по которой при­ближались полицейские джипы. В переднем он увидел Фиделя, но сразу заподозрил, что что-то не так, и спустил­ся с дерева только тогда, когда ему просигналили, что «хефе» собирает всех.

    Должно быть, от волнения Эрнесто допустил какие-то резкие выпады, потому что ему единственному из всех на­дели наручники, чего в Мексике не делают даже при аре­сте уголовных преступников. Так, в наручниках, в прозрач­ном дождевике и в старой шляпе, которая делала его похо­жим на огородное пугало, его и доставили в тюрьму.

    Ильда слегка драматизирует ситуацию, утверждая, что в полиции ему угрожали:

    «У нас твоя жена и дочка, если не заговоришь — мы будем их мучить».

    А о чем тут было говорить, если почти вся бригада во главе с командиром оказалась за решеткой? Группа Рауля была в тот день в отлучке, за холмами, и избе­жала ареста. Не был арестован и полковник Байо: в откры­том письме в газету он предлагал свою явку с повинной в обмен на освобождение учеников, но его предложение осталось без ответа.

    Впрочем, у полиции к Эрнесто Геваре был особый ин­терес. От него требовали, чтобы он рассказал о междуна­родных связях герильи,— если рассудить, такой вопрос совершенно естествен в отношении аргентинца, который на мексиканской земле тренируется в лагере кубинских командос. Североамериканцы очень боялись коммунисти­ческого влияния на кубинскую активность и, видимо, на­стаивали на выяснении, не является ли Че Гевара агентом Москвы.

    Как бы то ни было, его не отделили от остальных заключенных и не оказали никаких особенных почестей, а наручники сняли, когда арестанты начали охранников стыдить. На другое утро после ареста мужа Ильда, узнав­шая через сотрудника аргентинского посольства (дальнего родственника дона Эрнесто Гевары Линча), что Че нахо­дится в тюрьме «Мигель Шульц», привезла ему чистое белье и еду. От готовой Ильдиной стряпни Эрнесто отка­зался и попросил впредь приносить сырое мясо и овощи, а готовить он будет сам.

    В первую неделю им не разрешали видеться, а затем объявили свидания по четвергам и по воскресеньям. Каждый раз, прощаясь с близкими в тюремном дворе, люди Фиделя собирались в круг, обнявшись за плечи, и хором пели Гимн 26 июля: «Аделанте, кубанос!» Это бы­ло очень трогательно, Эрнесто тоже пел, хотя и был совер­шенно лишен музыкального слуха. Как аргентинского гражданина с паспортом, его могли освободить в любую минуту, на этом настаивал его адвокат, бывший министр экономики в правительстве Арбенса, однако Эрнесто реши­тельно отверг эту идею:

    «Ни за что! Я хочу, чтобы меня считали кубинцем».

    Наконец по ходатайству общественности (за кубин­цев вступились бывший президент Мексики Ласаро Карденас, художники Сикейрос и Ривера) Фидель Кастро и 18 его бойцов были освобождены, за решеткой остались толь­ко Че Гевара и кубинец Каликсто Гарсиа: первый — добровольно, второй — потому, что у него были не в поряд­ке иммиграционные бумаги. Чтобы уладить дело, Фидель был вынужден дать взятку мексиканским властям.

    «Я сказал Фиделю,— пишет Че Гевара,— что из-за меня ни в коем случае не должна задерживаться револю­ция. Я помню также решительный ответ Фиделя: «Я не оставлю тебя!» Так и вышло: пришлось потратить время и деньги, чтобы вызволить меня из мексиканской тюрьмы».

    Нам, привыкшим воспринимать революцию почти рели­гиозно, как великий и, несомненно, естественный, почти природный катаклизм, кажется странным даже предпо­ложение, что революция может задержаться, как отправле­ние поезда из-за отставшего пассажира. Отношение Че Гевары к революции было, разумеется, личностным. Что же касается вызволения из заключения, которое было фактически добровольным, то рассказ об этом подан в библейском ключе не из желания исказить истину, а пото­му, что к моменту написания книги Че Гевары «Эпи­зоды революционной войны» (откуда и взят этот рассказ) все события, связанные с житием апостолов революции, прошли уже этап канонизации и по-другому изложены быть не могли.

    Освобождение мужа было для Ильды радостной неожи­данностью: она пришла с работы домой, а Эрнесто уже в детской, разговаривает с дочуркой. Сохранилась очень славная фотография: безбородый, молодой и красивый Че Гевара в тонкой шерстяной «водолазке», подаренной Ильдой, сидит рядом с кроваткой маленькой Ильды Бе­атрис и, нежно и отстранение глядя на свою узкогла­зую дочку, слушает, что она лепечет ему, протягивая свою игрушку... Эрнесто любил девочку, часто разговари­вал с ней, читал ей свои стихи, и оба потом смеялись. Ильда пытается воспроизвести один из его обращен­ных к дочке монологов:

    «Моя доченька, мой маленький Мао, ты не знаешь, в каком трудном мире ты будешь жить. Когда вырастешь, весь континент, а возможно, и весь мир будут бороться против большого врага — империализма янки. И ты тоже будешь сражаться. Меня, возможно, больше не будет, но борьба воспламенит весь континент».

    Для русского уха, привыкшего к иным модуляциям, эти слова могут показаться натужными и надуманными, но надо знать психологию испаноамериканца, вклады­вающего в свой «кастельяно» нечто большее, чем простой смысл.

    Ильда рассказывает, что незадолго до экспедиции Эрнесто сочинил прекрасное стихотворение, озаглавлен­ное «Ильде Беатрис, когда она вырастет». Он читал это стихотворение жене и дочери вслух, сам был растро­ган почти до слез, что с ним редко бывало. В стихотво­рении рассказывалась вся история его жизни: как он ски­тался по дорогам Америки без направления и цели, как остановился в Гватемале — узнать, что такое революция, и там встретил подругу, которая стала его поддержкой и вдохновительницей его идеалов. Оба они защищали ма­ленькую страну, ставшую жертвой нападения империа­лизма янки, а позднее, в Мексике, он решил пойти сра­жаться за другую маленькую страну, часть нашего конти­нента, чтобы уничтожить эксплуатацию и бедность и по­мочь построить новый мир для своей Ильдиты Беатрис, «лепестка самой глубокой любви». Оригинал этого сти­хотворения не сохранился: Ильда рассказывает, что в Лиме у нее, ошеломленной известием о разгроме экспедиции, украли все бумаги и документы. Но даже ее пересказ передает впечатление трогательной и совсем еще детской игры в революционные куклы, которой предавался Че Ге­вара на пороге совсем не придуманной, а самой что ни на есть всамделишной гибели...

    Но мере приближения часа отбытия на Кубу внима­ние мексиканской полиции становилось все более нежела­тельным, и Фидель Кастро принял решение рассредото­чить своих людей. Бригада была разделена на группы, разъехавшиеся по провинциальным городкам. Че Гевара оказался в Куаутла, где зарегистрировался в местной гостинице под фамилией Гонсалес. Конспирация, однако, была весьма относительной. Ильда с дочкой ездила к нему в Куаутла на три дня, и при этом произошел забавный инцидент: портье стал допытываться, к которому Гонсалесу сеньора приехала, поскольку в гостинице их двое, а конспиративного имени мужа Ильда не знала...

    Накануне высадки люди Кастро затаились в ожидании сигнала. Эрнесто вместе с Каликсто Гарсиа поселился в частном доме, где в ту же ночь была совершена кража, и полиция стала обходить квартиры. Мулат Ка­ликсто своей внешностью и выговором мог натолкнуть полицию на какие-то размышления (хотя весь квар­тал наверняка уже знал, что в доме появился темно­кожий кубинец), и, когда постучали в дверь, Эрнесто приказал ему лечь в постель и с головой накрыл его одеялом.

    «Мой товарищ болен»,— объяснил он полиции.

    Вся эта засекреченность была совершенно младен­ческой и свидетельствовала лишь о том, что предотвра­щать экспедицию никто не пытался: для мексиканской стороны, притерпевшейся к такой активности, никакой опасности бригада Кастро не представляла, североаме­риканцы предоставили кубинцам возможность до поры до времени делать все, что заблагорассудится, что же каса­ется агентуры Батисты, то у нее были коротки руки. Даже в эти последние дни, во всяком случае по субботам и воскресеньям, Эрнесто приходил домой поиграть с дочкой, в другие дни присылал с нарочным записки. Вот одна из этих записок:

    «Ильда, податель сего — тупой гуахиро. Не трать на него времени, только покажи ему девочку, чтобы он мог оценить качество поголовья. Большое объятье и маленький поцелуй от Че».

    Этот самый гуахиро и явился однажды в субботу, когда Че Гевара был дома, принимал ванну. Че собрал кое-какие вещи, не глядя на Ильду, пробормотал что-то насчет полиции, которая идет по следам,— и ушел из дому. Как оказалось, ушел навсегда.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 21      Главы: <   2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.  12. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.