5 - Скромный кондотьер. Феномен Че Гевары - Алексеев В.А. - Революция - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Политические войны
Политика в разных странах
Основы политической теории
Демократия
Революция
Анархизм и социализм
Геополитика и хронополитика
Архивы
Сочинения

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 21      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11. > 

    5

    Мексика, великая демократическая держава Испаноамерики, в те годы предоставляла приют доминиканцам, бежавшим от тирана Трухильо, противникам никарагуан­ского диктатора Сомосы, перуанским апристам, испан­ским республиканцам, гражданам США, попавшим в спи­сок неистового сенатора Юджина Маккарти, беженцам из Гватемалы. Эрнесто нашел там и своих кубинских товарищей, борцов против диктатора Батисты, вместе с которыми он странствовал по гватемальской провинции. Вся эта разноплеменная публика, в большинстве своем лишенная средств и связей, перебивалась случайными заработками, ютилась в меблированных пансионах, со­биралась в одних и тех же дешевых барах и вела беско­нечные споры о путях и формах немедленного переустрой­ства мира. Город Мехико наводнен был тайными аген­тами диктатур, старавшимися проникнуть в замыслы тираноборцев, детективная возня с похищениями, подсад­кой провокаторов и политическими убийствами самым прихотливым образом переплеталась с сыскной работой мексиканской полиции, которая следила за тем, чтобы деятельность изгнанников не приводила к международ­ным осложнениям, и с кропотливой работой северо­американских секретных служб, преследовавших свои геополитические цели. Не проходило и месяца без какого-либо сенсационного разоблачения, и в эмигрантских кру­гах с волнением толковали о том, что такой-то оказался двурушником, такой-то — подсадной уткой ФБР... Одним словом, шла нормальная жизнь зарубежья.

    Сказать, что Эрнесто с головой ушел в эту жизнь, было бы преувеличением. Гватемальское дело было бес­поворотно проиграно, борьба против Перона и перонизма его никогда не вдохновляла, что же касается освободитель­ных планов других латиноамериканских землячеств, то эти замыслы представлялись ему ограниченными и про­винциальными: креольский национализм не выходил за пределы своих крошечных майоратов и генерал-капитанств. В большинстве тираноборческие организации за­мыкались на одном тезисе: «Вот покончим с Трухильо (Сомосой, Батистой) — и тогда...» А что же тогда? Под­разумевалось, что тогда наступит царство свободы и спра­ведливости. Ну, допустим, что так и случится... хотя практика Испаноамерики свидетельствовала об обратном. А в других уголках континента? А во всем остальном мире? На эту тему мало кто желал разговаривать. Кроме того, борцы-изгнанники из какой-либо латиноамерикан­ской страны очень неохотно посвящали в свои дела чу­жаков, иностранцев — из соображений конспирации и стремления не допустить, чтобы их упрекали в форми­ровании наемнического корпуса. Была в этом даже своя провинциальная гордость: «Свобода Перу—дело самих перуанцев». Эта локальность, замкнутость интересов очень сердила Эрнесто, который ни в одном кружке не был своим. Раздражало его и то, что суть дела чаще всего утопала в многоречии и разногласиях, пожирав­ших жизни не то что отдельных людей, но целых поко­лений.

    В поезде Эрнесто познакомился с беженцем из Гва­темалы, щуплым мелкорослым человечком по прозвищу Эль Патохо, что на гватемальском наречии означает «маль­чишечка, мальчуган». В нашей традиционной литературе Патохо представлен как убежденный коммунист, не слом­ленный поражением, веривший в конечное торжество своих идей и во многом повлиявший на формирование жизненной позиции Эрнесто Гевары. Однако сам Эрнесто рассказывает, что это был забитый недалекий паренек, который не мог даже внятно объяснить, что же, соб­ственно, произошло в его стране... да и коммунистом, то есть членом ГПТ, он стал уже после отъезда Эр­несто на Кубу.

    Как бы то ни было, Эрнесто и Патохо подружились в дороге и договорились делить все невзгоды пополам. В Мехико они на последние деньги приобрели подержан­ную фотокамеру и, найдя сговорчивого местного жителя, владельца небольшой фотолаборатории, согласившегося за скромную плату проявлять пленку и печатать снимки, принялись за обслуживание иностранных туристов США, Канады и Старого Света, толпы которых бродили по мексиканской столице в поисках материальных сви­детельств своего пребывания на этой земле. Как расска­зывает Эрнесто, они с Патохо, стараясь не попадаться на глаза полиции, ограждавшей иностранцев от назой­ливого сервиса, фотографировали туристов в парках, на площадях, на фоне памятников и живописных трущоб — и продавали им фотокарточки.

    «Мы гонялись за покупателями и уговаривали их не поскупиться на один песо за какую-нибудь дрянную фото­графию с изображением, скажем, ребенка, которого мы расхваливали на все лады, убеждая, что он дивно освещен и что есть смысл потратить деньги на такого чудесного малютку».      

    Снимки уличной Детворы и столичных лачуг Мехико пользовались определенным спросом: нищета «третьего мира» — ведь это тоже товар, который потребляют ту­ристы, желающие, как говорит уругваец Галеано, «позд­равить себя с тем, как хорошо им удалось устроиться в этой жизни». Эрнесто, надо думать, понимал, что вы­ступает в невыгодной роли торговца нищетой. Именно этим (а также врожденной аргентинской склонностью подтрунивать над сантиментами) объясняется несколько пренебрежительная интонация по отношению к безвест­ному «малютке».

    Есть свидетельства, что уже в эти месяцы Эрнесто вел дневник, где отмечал события каждого дня, коммен­тируя их с неподражаемым юмором. Ильда, несомненно, видевшая этот дневник, рассказывает, что в нем Эрнесто высмеивал своих праздных клиентов и забавно сетовал на прискорбную склонность своего компаньона Патохо запаздывать с обработкой снимков, отчего время и пленка нередко тратились впустую, а клиентура рассеивалась в огромном городе, оставляя на память о себе лишь убытки и ненужные дурацкие фотографии. Записи велись бес­системно, Эрнесто собирался когда-нибудь привести их в порядок, но так и не сделал этого. Впрочем, отдельные фрагменты мексиканского дневника были включены им в книгу «Эпизоды революционной войны».

    Сама по себе потребность делать каждодневные за­писи «для себя», фиксировать событийный ряд своей жизни свидетельствует не только о понимании неповто­римости собственного опыта, но и об определенном историзме мироощущения, который Энрике Сальгадо назвал «ретроспективным чувством», отражающим стре­мление вернуться вспять, к истокам в широком смысле этого слова: к младенчеству, к предкам, к народу и родине. Серьезное и методичное ведение дневника (а Эрнесто Гевара предавался этому занятию — с перерывами — до конца своих дней) — это явление двунаправленное. С одной стороны, в этой деятельности проявляется стрем­ление включить свой сегодняшний день в общую связь времен и оправдать злобу дня логикой предшествующего развития, а это, в определенном смысле, означает само­вольное присвоение прошлого и приспособление его имен­но для обслуживания злобы дня. Но существует и об­ратная связь: каждая новая запись, становясь объектив ным фактом, обязывает к экстраполяции и задает направ­ление для последующих записей, а значит, и для ана­лиза наступающей действительности, тем самым подчиняя себе будущее,— направление, нередко уводящее да­леко в сторону от реального хода событий.

    Несколько месяцев Эрнесто и его новый друг Патохо бились в тенетах безденежья на глазах у равнодушной и сострадающей публики. Медицинским образованием аргентинца никто в Мехико не интересовался, в госпи­талях нужны были рекомендации, а для частной прак­тики не было ни опыта, ни клиентуры, ни связей. Мек­сиканская кинопромышленность не то что отвергла Эр­несто Гевару, но, по всей видимости, не приняла всерьез, хотя Эрнесто и предпринял попытку «пройти вне кон­курса». Он появился в доме де Мюрата, познакомился с его роскошной кухней и очаровательной дочерью, но дальше дело не пошло. Фотографию этой юной красавицы в купальнике Ильда обнаружила между страницами книги Эйнштейна, которую они вместе с Эрнесто пере­водили, и перуанка, естественно, была возмущена. Эрне­сто объяснил ей, что девушка помолвлена, так что ни о чем серьезном речи быть не могло, и прибавил зага­дочную фразу — совершенно в аргентинском духе:

    «Вот увидишь, между этой сеньоритой и ростбифами в скором времени что-то произойдет».

    Больше сеньорита в купальнике на жизненном пути Эрнесто Гевары не появлялась, пропал и его интерес к кинобизнесу. А жаль: известно, как мало художнического чутья требуется, чтобы стать в мире кино своим челове­ком, Эрнесто же этим чутьем и вкусом к переоформлению жизни обладал в достатке. Но тогда Америка потеряла бы одну из самых волнующих легенд, воплощенную Че Геварой в материале собственной жизни. Свою роль здесь сыграло и то, что по воздействию на реальность кино намного медлительнее и беднее возможностями, чем не­посредственное революционное действие, а Эрнесто спешил.

    Ильда застала его в Мексике уже в добрые времена. После долгих мытарств ему удалось наконец получить место ассистента в аллергологическом отделении город­ской больницы, туда Ильда и позвонила, прибыв в мек­сиканскую столицу. «Доктор Гевара?»

    Можно себе представить, каким трепетным голоском это было произнесено.

    Встреча оказалась более чем прохладной. Эрнесто выслушал долгий рассказ своей подруги о том, какие лишения она перенесла, пытаясь перебраться через гра­ницу: пограничные власти чинили беззащитной женщине всяческие препятствия, гватемальский офицер принуждал ее к сожительству, и в конце концов Ильде пришлось прибегнуть к помощи контрабандистов. На мексикан­ской стороне она связалась с Лимой, и родители пере­слали ей небольшую сумму — на авиабилет до Мехико и на обустройство.

    Эрнесто предложил ей остаться друзьями, это были именно те слова, к которым женщина никогда не бывает готова. Разговор между ними сразу стал натужным, со­вершенно в духе наших послевоенных фильмов.

    «Как ты считаешь,— спросил ее Эрнесто,— стали бы коммунисты в годы революции бороться за права на­рода?»

    В те дни, оставаясь по-прежнему беспартийным, Эр­несто убежденно считал себя коммунистом — может быть, даже более коммунистом, чем самые активные партий­ные функционеры: ситуация не столь уж редкая, нахо­дятся люди, даже кокетничающие этим обстоятельством, когда это бывает им выгодно. Эрнесто к таким людям не относился; видимо, членство в партии чем-то его отпу­гивало, противоречило его неукротимой натуре, и хотя он писал матери, что рано или поздно станет членом ком­партии (не уточняя, какой именно, вряд ли аргентинской, с аргентинскими коммунистами его ничто не связывало, равно как и с мексиканскими, да и с кубинскими тоже), сама оговорка «рано или поздно» свидетельствует о том, что определенности в этом вопросе у него не было.

    Вопрос, заданный Ильде, с нашей точки зрения пред­ставляется странным (а как же иначе? коммунисты прос­то обязаны бороться за права народа, тем паче в годы ре­волюции): видимо, у Эрнесто, встречавшегося с комму­нистами разных стран, определенные сомнения в этом плане имелись... хотя можно было бы уточнить, что имен­но он понимает под «правами народа». Но для Ильды «права народа» были чем-то простым и понятным, и она (желая, возможно, угадать новое настроение Эрнесто и в какой-то степени ему подыграть) ответила:

    «Да, в революции коммунисты всегда должны быть на переднем крае».

    На что Эрнесто промолвил:

    «Да, я тоже так думаю».

    Разговор совершенно заумный, с двумя положитель­ными ответами на один и тот же, ничем не связанный с ситуацией вопрос... Удивительно, как Ильда вообще о нем вспомнила: ведь раньше, в Гватемале, они беседовали на подобные темы часами и все, что только возможно, успели обговорить. Может быть, Эрнесто хотел показать Ильде, что взгляды его еще больше радикализовались, и ждал апристских возражений на этот тезис, чтобы при­дать возникшему между ними отчуждению идейный ха­рактер... Но не исключено, что Ильда, поглощенная в тот миг своими печалями, запомнила только предмет раз­говора и позднее, работая над своей книгой, не сумела его должным образом восстановить. Сразу после этого Эрнесто ушел, сославшись на то, что ему еще нужно проявлять пленку, а завтра утром у него дежурство в госпитале. Должно быть, ассистентская зарплата была не слишком высока, и фотоохота за туристами оставалась в качестве подспорья. Кроме того, нельзя было бросать на произвол судьбы беднягу Патохо, которого Эрнесто, как он признался Ильде, любил словно родного сына.

    В мемуарах Ильды много места отведено странностям поведения Эрнесто в первые месяцы после ее приезда:

    даже на Рождество, которое они договорились встречать вчетвером, вместе с Патохо и новой подругой Ильды, вене­суэлкой Лусилой (в целях экономии они снимали одну крохотную меблирашку на двоих), Эрнесто не пришел, оправдавшись тем, что ровно в полночь он должен был сменить Патохо, который устроился ночным сторожем. Лусила была в ярости: ради этого праздника в узком кругу она отклонила прочие предложения. А Эрнесто смеялся:

    «Что за мания у женщин отмечать праздники?»

    «Это поразило меня в самое сердце,— пишет Ильда,— я почувствовала, что Эрнесто ко мне безразличен, и этого мое чувство гордости не могло перенести. Мы оба были вдали от семьи, а этот праздник обычно встречают с теми, кого любят».

    Так продолжалось еще несколько месяцев. В конце апреля 1955 года в Мехико появился Рикардо Рохо. Не без любопытства спросил Ильду, когда же они с Эрнесто поженятся. Она отвечала Толстяку, что иностранцам здесь вступить в брак трудно: мешают всякого рода бумажные формальности.

    Первого мая Эрнесто, Рикардо и Ильда встретились у памятника Независимости: пришли смотреть празднич­ную демонстрацию трудящихся. День был солнечный, теплый, настроение у всех благодушное и оптимистиче­ское. Демонстрация, хоть и красочная, не произвела на изгнанников впечатления: должно быть, они ожидали увидеть всенародное ликование. Сошлись на том, что участники шествия скорее выполняют какой-то рутинный обряд, чем демонстрируют мощь солидарности и успехи классовой борьбы. Среди зрителей они увидели генсека ГПТ Фортуни и подошли к нему спросить, что же, соб­ственно, случилось в Гватемале, почему прекратилось сопротивление. Вопрос, если верить Ильде, смутил ген­сека, хотя времени обдумать происшедшее у него было более чем достаточно.

    «Мы увидели, что ситуация очень сложна,— неуве­ренно ответил Фортуни,— и решили выйти из прави­тельства, чтобы продолжать свою борьбу».

    «Да, товарищ,— вмешался Эрнесто, который не был знаком с Фортуни лично и впервые в жизни с ним раз­говаривал,— все это так, но, наверное, лучше было сра­жаться, когда власть находилась у вас в руках».

    Беседа сразу стала напряженной.

    «Что вы хотите этим сказать?»—спросил Фортуни.

    «Только то, что сказал,— дерзко ответил Эрнесто.— Если бы Арбенс покинул столицу, чтобы уйти в глубинку с группой истинных революционеров, исход мог бы стать другим. Его статус законного главы государства сделал бы его символом огромной моральной силы».

    Фортуни ничего не возразил: по мнению Ильды, ар­гумент попал в цель, но возможны и другие объяснения. Кажется сомнительным, что Фортуни был так уж за­стигнут врасплох этим вопросом: надо думать, после па­дения Арбенса ему часто приходилось все объяснять.

    «Мы небрежно с ним попрощались»,— пишет Ильда, явно переоценивая масштабы триумфа своего друга.

    Разговор, однако же, на этом не окончился. Рикардо и Эрнесто вдруг заспорили с таким ожесточением, как будто и не расставались на целый год.

    «Вы, ниспровергатели,— говорил Толстяк,— исполь­зуете преимущества своего положения в демократической системе для того, чтобы эту систему разрушить. Чуть вас тронь — поднимаете шум о репрессиях, о насилии, сами же на насилие только и уповая. А попробуйте вести свою игру, не выходя из демократических рамок, уважая общепринятые принципы и сложившиеся институты,— ничего у вас не выйдет. Вы же не учитываете иных кон­цепций, не желаете считаться с соперником, требуя лишь, чтобы система считалась с вами. Но ведь общество не может обслуживать одну-единственную идеологическую группировку!»

    Эрнесто яростно возражал. Ильда по мере сил его поддерживала: она убеждена была, что Толстяк, проси­девший весь этот год вдалеке от событий, не имел права никого упрекать.

    Несмотря на всю свою идейную несовместимость, Рикардо и Эрнесто оставались приятелями. При каждой встрече они, едва дождавшись повода, затевали пере­палку, причем Рикардо, похоже, получал от этих стычек больше удовольствия, умело поддразнивая Эрнесто Гевару и играя на его запальчивости и нетерпимости, как ни парадоксально, обострявшейся именно в тех случаях, когда разногласия были не полными, а частичными. Мо­жет быть, даже так: чем мельче становились их расхож­дения, тем яростнее спорил Эрнесто. Особенно его сер­дило то, что Гордо держался барином, имеющим нрав­ственное превосходство и привилегию поправлять и поучать. Ильда не переставала этому изумляться. Воз­можно, она не отдавала себе отчета, что для Эрнесто Тол­стяк был своего рода «негативным авторитетом», которо­му можно приписать ответственность за все поражения и невзгоды: «Вот из-за таких субъектов, как ты!..» В спорах с Толстяком Эрнесто становился совершенным маль­чишкой, он терял самообладание, переходил на личные выпады, и замечательная аргентинская манера подтру­нивать совершенно ему изменяла.

    Впрочем, Толстяк пробыл в Мексике всего несколько дней, и приятели не успели как следует насладиться своими стычками. Рикардо любил покровительствовать и оказывать друзьям услуги, которые ему самому ни­чего не стоили. Он познакомил Гевару с влиятельным соотечественником, директором Фонда экономической культуры, и Эрнесто получил наконец возможность из­бавиться от проклятия уличной фотографии и, передав дело напарнику Патохо, посвятить свободное время более достойному, чем «торговля нищетой», занятию: Фонд доверил ему распространение экономической литературы, в списках которой значились Маркс и Ленин, Троцкий и Мао Цзэдун. Это не только упрочило материальное по­ложение ассистента-аллерголога, но и обеспечило ему доступ к серьезным книгам. По ночам Эрнесто читал, а утром складывал книги в кожаный портфель и об­ходил конторы и частные дома, где, по его предположениям, этой литературой могли заинтересоваться. По сути дела, это была та же торговля вразнос, на большее Эрнесто не мог рассчитывать, поскольку расположения директора Фонда ему так и не удалось добиться. Влиятельные люди любят, чтобы к ним обращались с покорнейшими прось­бами, а Эрнесто не умел просить — и вообще не умел де­лать то, чего не желал делать, это включало в себя и не­умение нравиться людям, которым он нравиться не хотел. Гордость вскипала в нем всякий раз, когда нужно было заискивать, личное обаяние пропадало, он становился угрюмым, молчаливым либо неприятно резким на язык. Естественно, это не способствовало его служебным успе­хам и укрепляло в неприязни к царящей в мире неспра­ведливости.

    И все же книготорговля давала устойчивый и суще­ственный приработок. В свой день рождения (14 июня 1955 года) Эрнесто вел с гостями разговоры о предпо­лагаемой поездке в Китай — разумеется, вместе с лю­бящей Ильдой. Их отношения стабилизировались: по рас­сказам Ильды, не последнюю роль в этом новом сбли­жении сыграл советский фильм-балет «Ромео и Джуль­етта», который они с восторгом смотрели, а после заду­шевно беседовали об универсальности гения Шекспира... Друзьям известно было, что Ильда и Эрнесто решили по­жениться и что единственным препятствием (материаль­ного и отчасти этического характера) является необхо­димость дать взятку должностному лицу, которое оформ­ляет подобные бумаги в департаменте иммиграции.

    В начале августа Ильда забеременела, и вопрос о свадьбе приобрел новую остроту. В провинциальном го­родке Тепоцотлан власти согласились оформить их брак, не требуя необходимых бумаг и удовольствовавшись лишь паспортами и медицинскими справками. Свадьба состо­ялась 18 августа, но Ильда попросила Эрнесто считать днем их бракосочетения 18 мая: чтобы ее родители, по­лучив извещение о рождении внука или внучки, не за­подозрили неладное с хронологией. Эрнесто согласился пойти на этот невинный обман и сам написал в Лиму за­бавное письмо, в котором извинялся перед тещей и тес­тем, людьми верующими, за то, что брак был граждан­ским, а не церковным («Таковы наши убеждения»), и информировал их о своих дальнейших планах:

    «Наши странствия еще не окончились, и до того, как мы обретем постоянное пристанище в Перу или в Арген­тине (это еще не решено), мы хотим немного посмотреть Европу и две чарующих страны — Индию и Китай. Я особенно заинтересован в том, чтобы познакомиться с Новым Китаем, поскольку это соответствует моим соб­ственным политическим идеалам».

    Эрнесто не был бы аргентинцем, если бы упустил случай понасмешничать над своей супругой:

    «Кухня Ильды — худшая сторона нашего дома в смысле порядка, чистоты и еды. В дополнение ко всему «Донья Петрона» (знаменитая в те времена поваренная книга.— В. А.) никого не сделала хорошим экономи­стом. Вот так я и живу всю свою жизнь, у моей матушки те же слабости. Неопрятный дом, посредственное пита­ние и подсоленный чай мате — вот и все, чего я хочу от жизни».

    Печатая на машинке это письмо под диктовку Эрнесто, Ильда бурно протестовала, настаивая на том, что она хорошая кухарка и умеет готовить острые перуанские блюда, которые Эрнесто не приемлет из-за своей аллер­гии. Кто виноват, что у ее мужа дикие вкусы и он пред­почитает мясо на угольях и пучок травы?

    Что касается астмы, то в Мехико она о себе почти не напоминала, и у Ильды составилось впечатление, что страдания Эрнесто остались далеко позади. Однако во время медового месяца в Паленке, во влажной тропиче­ской зоне, жестокий приступ свалил его с ног. Эрнесто неистовствовал, кричал на Ильду, упрекая ее во всех бедах. Она терпела, понимая, что он вновь ощутил на своих плечах всю тяжесть своего жизненного креста и пережил горькое разочарование.

    Сентябрь 1955 года принес новости из Аргентины. Популизм терпел крах, газетные заголовки кричали о неизбежности падения Перона, флот выдвинул ульти­матум, требуя отставки президента, перед «Розовым до­мом» собирались многотысячные толпы перонистов, тре­бовавших оружия... Эрнесто никогда не считал себя про­тивником Перона, но и сторонником его тоже не мог себя назвать, феномен перонизма вообще совершенно не вписывался в ту картину мира, которая сложилась в его голове, логика бинарных оппозиций здесь не сра­батывала — и вдруг сверкнула, как молния в низко на­висших тучах. Эрнесто, по свидетельству Ильды, потеп­лел к Перону, он выражал надежду, что народ получит оружие и поставит военных на место... Однако все обер­нулось почти так же, как и в Гватемале: Перон не пошел на братоубийственную войну.

    «Ты оказалась права,— с горечью говорил Эрнесто своей молодой жене,— он подал в отставку, он не поже­лал сопротивляться. Но люди хотели драться, хотели! Они собрались на Пласа дель Майо, ждали оружия, а их разогнали пулеметными очередями...»

    Для Рикардо Рохо, вновь появившегося в Мехико, такое развитие событий открывало новые перспективы:

    всем антиперонистам разрешено было вернуться в Арген­тину. Но для Эрнесто это ничего уже не меняло:

    «Как хочешь, а я остаюсь. Где правят военные — там мне нечего делать. Этих типов я не терплю».

    Впрочем, Рохо предпочел более спокойный вариант:

    новые власти предложили ему отправиться послом в Скандинавию.

    «Я знал, что так и будет,— сказал, услышав об этом, Эрнесто.— Гордо должен был кончить компромиссом».

    Более практичная Ильда возражала, что дипломаты тоже приносят пользу стране.

    «Какую пользу? — отвечал ей Эрнесто.— Если бы он думал о пользе, он вернулся бы в Аргентину».

    15 февраля 1956 года Ильда родила дочку. Задолго до этого между будущими родителями было решено: если дочка — имя ей дает отец, если сын — выбирает имя мать. Эрнесто назвал девочку Ильда Беатрис: второе имя — в честь своей пожилой тетушки, которую он очень любил. Странно, что испанский психоаналитик обошел эту под­робность своим вниманием: в семье, где мама занята об­щественной деятельностью, тетушка оказывается ближе и нужней, чем мать. Донью Селию Эрнесте известил о событии коротким письмом:

    «Старушка, сообщаю тебе, что отныне ты бабуля. У меня дочка, ее зовут Ильдита, как мою жену».

    Крохотная китаяночка с лентой на шее, к которой была прикреплена табличка с фамилией «Гевара», уми­лила молодого отца:

    «Вот чего не хватало в нашем доме!»

    И начались беспокойные родительские будни. Чело­век прогрессивных убеждений, Ильда не желала бало­вать свою дочь и настойчиво приучала ее спать по ночам «от и до».

    «Послушай,— возмущался Эрнесто,— ну как это может быть, чтоб ребенок кричал всю ночь? Если у тебя есть молоко — вставай и корми!»

    Но Ильда была непреклонна — и добилась-таки сво­его: в полтора месяца девочка уже привыкла к режиму и не беспокоила мать своим криком. Маленькая победа, которой так гордятся женщины и в которой, бывает, кроется причина их будущего поражения.

    Ильда устроилась на работу неподалеку от дома, ее отпускали на часы кормления. Все остальное время с девочкой сидела приходящая няня. Шла обычная не­спешная жизнь. Что еще надобно человеку? Любящая жена, уютная в своей запущенности квартирка, звонкий смех малышки, скромный, но честный достаток... Так живут на земле миллионы, и именно эта жизнь, как ее ни называй, мещанской или филистерской, составляет единственную надежную основу существования всего че­ловечества. На эту теплую, трепещущую, но жизнестой­кую плоть частной жизни во все времена поднимали руку, вооруженную кнутом, скальпелем, гусиным пером или факелом ауто-да-фе все великие преобразователи бытия, ее терзали и мучили, пытаясь переиначить, пере­кроить во имя той или иной безумно-высокой идеи, а она, эта сочащаяся кровью плоть, корчилась, будто бы покор­ная воле вивисекторов, но на деле неподвластная им, и, когда они, богохульствуя, отступались, она со всхлипом облегчения расслаблялась и начинала старательно затя­гивать рубцами нанесенные ей ужасные раны. Никому еще, ни Цезарю, ни Савонароле, не удалось заставить эту жизнь стать иною, чем она может стать, и, когда идея, облаченная в броню, обутая в кованые сапоги, втап­тывала ее в землю, размазывала в грязную слизь, эта жизнь жила глубинной верой, что рано или поздно бе­зумство очередного великого замысла схлынет, ибо за­мысел замыслов заключен в ней самой...

    Но не для такой жизни родился Эрнесто Че Гевара:

    сама неспешность этого бытия, исполненного каждоднев­ного, пусть скромного, величия, казалась ему несчастной и гибельной. Он уверен был, что это еще не настоящая жизнь, что настоящая, быстрая жизнь у него еще впереди. В этом он не ошибся.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 21      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.