20 - Скромный кондотьер. Феномен Че Гевары - Алексеев В.А. - Революция - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Политические войны
Политика в разных странах
Основы политической теории
Демократия
Революция
Анархизм и социализм
Геополитика и хронополитика
Архивы
Сочинения

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 21      Главы: <   16.  17.  18.  19.  20.  21.

    20

    В составе вооруженных сил Боливии в те годы числи­лось около двадцати тысяч человек: для страны, по тер­ритории вдвое превышающей Францию, не успевшей еще избыть горечь военных поражений и к тому же явля­ющейся объектом недобрых устремлений, вплоть до раздела между сильными, удачливыми соседями,— для такой страны эта армия была не слишком велика. Однако всерьез сопоставлять силы Баррьентоса и Гевары (да еще представлять их как равных соперников, что делает Дэниэль Джеймс) более чем некорректно. На Кубе у Ба­тисты имелось сорок тысяч штыков, а Повстанческая армия к началу победоносного наступления на города насчитывала тысячу двести бойцов, к которым можно приплюсовать отряды народной милиции и городские под­польные группы: здесь можно говорить о каком-то соот­ношении сил, о перевесе той или иной стороны, с учетом настроений военнослужащих и населения. В Боливии же речь шла всего о двух вооруженных группах, бродив­ших по зарослям, одна на северном, другая на южном берегу Рио-Гранде, и не имевших связи ни с местным насе­лением, ни с другими антиправительственными группи­ровками в стране, ни даже между собою. Расколыхать чужую страну, развязать в ней гражданскую войну тех масштабов, которые были на Кубе, Че Гевара не имел никакой возможности. Имелись и другие различия между Кубой и Боливией. Батиста сидел в президентском дворце почти семь лет и успел-таки снискать сосредоточенную неприязнь большей части своего народа, у Рене Баррьентоса, совершившего изменнический переворот всего лишь два года назад и ставшего единовластным прези­дентом за восемь месяцев до первых выстрелов герильи, такого времени не было, осточертеть боливийскому на­роду он еще не успел. Конечно, свержение клятвопре­ступника вооруженной рукой было бы актом возмездия. Однако нужно заметить, что между устранением не­справедливости и установлением справедливости нет знака равенства, о чем большинство благодетелей человеческого рода, как правило, не догадывается: им представляется, что свержение узурпатора дает лицензию на переделку всей жизни от начала и до конца, и, даже если, совершив правое дело, мятежник уходит, не требуя ничего взамен, обыкновенно в скором времени он возвра­щается, чтобы начать творить собственное зло.

    Удачная для герильи засада 23 марта встревожила  генерала Баррьентоса: он мог только гадать, какая сила затаилась в зеленой сельве Ньянкауасу. В драматическом обращении к нации Баррьентос призвал боливийцев «сплотиться в борьбе против местных и иностранных анархистов, получающих оружие и деньги от Кастро». Присутствие на территории Боливии Эрнесто Че Гевары президент категорически отрицал:

    «Я не верю в привидения. Че Гевара давно уже на том свете, он пал жертвой кастровских репрессий».

    Не исключено, что Баррьентос так говорил, не желая усиливать легенду, необходимую любой герилье. Как бы то ни было, сразу после 23 марта генерал ввел военное положение в пяти южных провинциях страны (газет­чики тут же окрестили этот район «Красной зоной», и у автора этих строк в те времена создалось впечатление, что на юге Боливии бушует огромное партизанское море). Бывший военный летчик, президент лично совершил над «Красной зоной» полет на двухместном учебном самолете (возможно, с дублированным управлением): этот полет носил не столько разведывательный, сколько пропаган­дистский характер. «Сирота» вообще любил дешевые эффекты. Авиация бомбила район Ньянкауасу, наугад обрабатывала сельву напалмом.

    Обеспокоились и соседи Боливии: в Ла-Пас для изу­чения проблемы континентального очага прибыли воен­ные миссии Аргентины. Бразилии и Парагвая. На военном аэродроме города Санта-Крус приземлился ДС-6 с оружи­ем, боеприпасами и амуницией из Буэнос-Айреса. Арген­тинские войска были подведены к боливийской границе.

    По просьбе Баррьентоса увеличили военную помощь Боливии и Соединенные Штаты. Шестнадцать северо­американских инструкторов, специалистов по противопартизанской войне, отобрав около тысячи боливийских солдат и сформировав из них два батальона рейнджеров (Дэниэль Джеймс называет эти формирования «элемен­тами МАП»: аббревиатура «милитари эссистэнс програм»), начали их тренировать по ускоренной программе. В Камири обосновалась группа офицеров армии США из состава «зеленых беретов» с вьетнамским опытом, среди них были полковник и два капитана. Однако о пря­мом вовлечении вооруженных сил Соединенных Штатов (на что, главным образом, и рассчитывал Че Гевара, по­нимавший, что только прямое противоборство с интер­вентами-янки сделает его герилью континентальной) се вероамериканцы не желали и слышать: им вполне хва­тало одного Вьетнама.

    Выполняя условия своего ангажемента, Дэниэль Джеймс настойчиво внушает читателю, что армия Баррьентоса являлась подлинно народной армией, имела глу­бокие корни в крестьянской среде, пользовалась всена­родной поддержкой и ей не хватало лишь опыта и эки­пировки, чтобы своими силами справиться с Че Геварой. Да, действительно, в правительственной армии служили те же индейцы, крестьянские сыновья, прихода которых в герилью так ждал — и не дождался — Че Гевара. Строй­баты правительственной армии, ремонтировавшие в сель­ской местности дороги, находились в тесном контакте с местными жителями, которые по-крестьянски жалели и подкармливали солдатиков. Нередки были родственные и просто сердечные связи между военнослужащими и женщинами из крестьянских семей. Об этом просто и лаконично пишет в своем оборвавшемся 23 марта днев­нике Браулио:

    «Еще один крестьянин. У него есть брат, зажиточный хозяин, его дочка гуляет с армейским офицером. В этом доме мы ели пирожки с мясом, жареную свинину, спелые бананы и сахарный тростник».

    А ведь хозяин, так щедро угощавший вооруженных странников, мог рассказать об этом брату, а тот послал бы дочку в гарнизон. Нередко так и случалось, что очень огорчало Че Гевару. Но в точно таких же отношениях с сельским населением находились и «каскитос» Ба­тисты — до той поры, когда они начали грабить и жечь дома поселян.

    День, когда Че Гевара разделил у Белья-Висты свой отряд, и в самом деле стал роковым для герильи: с этого дня началась полоса сплошных неудач и потерь. Непода­леку от Белья-Висты бойцам Че Гевары повстречался странствующий англичанин, который назвался журна­листом, и попросил у командира интервью. Че не стал предъявляться прессе и выдвинул вместо себя Инти, ко­торый ответил на все вопросы англичанина и позволил себя сфотографировать. Когда церемония была закон­чена, Режи Дебрэ, не скрывавший своего стремления уйти как можно скорее и как можно дальше опасных мест, изъявил желание остаться с англичанином, чтобы под этим международным прикрытием оторваться от отряда. Подумав, Че согласился и распрощался с Данто­ном. а заодно и с Неладо. Однако той же ночью оба гостя герильи были схвачены солдатами. Чуть позже в стычке с патрулем был ранен в ногу и взят в плен живым боли­виец Лоро. судьба уготовила ему мученическую смерть. Затем погиб комиссар «манильцев» Роландо. Че очень горевал: этот маленький смелый солдат был ему верным товарищем со времен Сьерра-Маэстры. Че собирался по­слать его с группой бойцов в другую зону Боливии, с тем чтобы Роландо открыл там второй фронт.

    «Мы окружены двумя тысячами солдат,— записал Че в своем дневнике.— Радиус окружения — около ста двадцати километров, и круг, обрабатываемый напалмом, сужается».

    Все дальнейшее стало тягостным, долгим, запутан­ным сном — с той только разницей, что в конце его не брезжил свет пробуждения...

    Как раз в те дни в Гаване было предано гласности грозное и возвышенное обращение Че Гевары к народам мира. Написанное в конце 1966 года, это обращение содержало призыв «создать два, три... много Вьетнамов» и в глобальной схватке разгромить великого врага чело­вечества — североамериканский империализм. Радио Га­ваны передало обращение Че лишь 17 апреля 1967 го­да. Одновременно в кубинских газетах появились семь фотографий Че Гевары, сделанных уже в боливийском очаге. Страна пребывания Че Гевары, однако же, не была названа. Тем не менее впечатление, произве­денное на Латинскую Америку, было потрясающим. Не­видимый, незримо присутствующий в любой стране конти­нента, Че Гевара, словно тысячеликий бог, громовым голосом вещал с сияющих вершин своей герильи, призы­вая братьев по духу к жестокой войне.

    История, по Шпенглеру, есть образ известной души. Тяжелый занавес из душного бархата колыхнулся — и мы заглянули в ту гулкую вселенную, окутанную клубами белого дыма, заваленную телами и озаренную снопами яростного света, в ту страшноватую вселенную, которую Че Гевара до конца дней носил в своей душе. Апофеоз нетерпимости? Да, но нетерпимость — вторична, за ней — неразрешимое противоречие между бесконеч­ностью жизни и смертностью отдельного человека.

    Слушая эту речь, никто не мог даже вообразить, в ка­ком глубоком и мрачном одиночестве находится вождь континентальной герильи.

    «Друзья называют меня «новый Бакунин»,— пишет Че, расшифровав очередную радиограмму из «Манилы», где сообщалось о том, как эта речь была воспринята в Чехословакии.— Они сожалеют о пролитой крови, равно как и о той, которая еще не пролилась, но может быть пролита в случае трех или четырех Вьетнамов...»

    Это еще мягкая, элегическая реакция, в дальнейшем, по мере ухудшения положения, Че начинает раздра­жаться:

    «Одна будапештская газета критикует Че Гевару, фи­гуру патетическую и, похоже, безответственную, и привет­ствует марксистскую деятельность Чилийской партии, ко­торая перед лицом практики предпринимает соответ­ствующие практические действия. Как мне хотелось бы прийти к власти — для того лишь, чтобы разоблачить трусов и лакеев всех мастей и швырнуть им в рожи их собственную мерзость...»

    В той тьме и духоте, которая вокруг него сгущалась, Че Гевара искал и находил проблески света — в боль­шинстве случаев кажущиеся, призрачные сполохи на ноч­ном горизонте.

    Уходя от преследователей по оставленному ему кори­дору шириною до ста километров, Че Гевара вновь и вновь возвращался в зону Ньянкауасу, бродил от лагеря к лаге­рю, заглядывал в разоренные солдатами тайники и все надеялся повстречать Хоакина — и Таню. Но словно за­клятье тяготело над двумя маленькими отрядами: пока Че Гевара шел по южному берегу Рио-Гранде, Хоакин про­двигался по северному и переходил на южный берег только тогда, когда Че Гевары там уже не было.

    Нужно быть по-черному несправедливым, чтобы истол­ковать метания Че так, как это делает Сальгадо: «Подоб­но всем реформаторам, Че обуреваем манией пресле­дования. Люди больших внутренних конфликтов опьянены своей собственной чувствительностью, вот почему их охва­тывает лихорадка, их носит из одного места в другое...» Че никогда не был реформатором, и внутренние конфлик­ты его не терзали: как раз наоборот, он принадлежал к счастливой породе людей, которые в ладу с самим собой. И мания преследования, проистекающая из панической боязни за свою драгоценную жизнь, Че Гевару не мучила:

    он столько раз умирал, что давно уже перестал бояться небытия. Не мог он убежать от самого себя — и потому бежал не «от», а «к», всегда по направлению к чему-то. Вспомните его гватемальскую шутку: «Бегу туда, куда стреляю». И здесь, в «Красной зоне», он не спасался от преследовавших его «элементов МАП», а стремился к Тане. Таня, Танатос, девственно чистые странички ее дневника, белое безмолвие смерти... странно, что Саль­гадо упустил такую возможность.

    Несправедливо и отождествление Че Гевары с блуж­дающим террористом, этаким «новым Бакуниным». Авантюристическая романтика на острие смерти, роман­тика битвы и крови, о которой пишет Эрнст Юнгер, была Че Геваре чужда, он вообще по возможности ста­рался не проливать крови. Вселенная его кажется по­рождением милитаристского бреда, но вся она, с дымом, светом и «квотами смертей», размещена внутри него и имеет очень малый выход наружу.

    «Пачо подстрелил двух безоружных солдат, приняв их за авангард противника: одного ранил в ногу, другого в живот. Объяснил, что не остановились на окрик, а они, должно быть, не слышали. Действия Пачо нехороши: он очень нервный».

    «Прошел грузовик с двумя солдатиками и нескольки­ми бидонами, легкая добыча... Не хватило духу в них стрелять, закутавшихся в кузове в одеяло, а как перехва­тить грузовик по-другому, я не сообразил, и мы дали им проехать».

    Какой террорист, из числа борцов за счастье народов, упустил бы такую добычу? Куда кровожаднее оказыва­ются сторонние комментаторы. «Этот месяц был наименее удачным в отношении военных действий,— читаем мы в нашей, отечественной книжке.— В единственной стычке с противником партизаны ранили только одного солдата». Какая жалость, что только один индеец, крестьянский сын, остался в итоге калекой!

    «Пленных отпустил на другой день,— записывает Че в дневнике, добавляя коротко: «Превиа чарла», что озна­чает: «Сперва побеседовав».— Отобрали у них сапоги, обменяли одежду на ношеную, а лгунов отпустили в под­штанниках».

    Даже Дэниэль Джеймс, долгом своим почитавший пре­увеличить опасность, угрожавшую «сироте» Баррьентосу, признает: «Как командир герильи в Боливии, Че приме­чательно неагрессивен. Без видимой цели он бродит возле нефтяных полей, главных транспортных артерий, линий связи и ЛЭП, игнорируя возможность разрушать соору­жения и уничтожать боливийских солдат, а его обыкнове­ние отпускать живых и невредимых пленных целыми подразделениями не имеет параллели в истории парти­занских войн...»

    Идея может быть, оказывается, агрессивнее человека, который пытается претворить ее в жизнь. С этим феноме­ном человечеству еще не однажды придется столкнуться...

    Рыцарское великодушие к неприятелю странным, но очень гармоничным образом сочеталось в действиях Че с тактикой террора по отношению к крестьянам, то есть к тем людям, за лучшую долю которых он прибыл сюда воевать. Этот разрыв в сознании для мятежников во­обще характерен: в основе его — обида на простых людей, не понимающих своего счастья. Безразличие боливийских индейцев очень угнетало Че Гевару. За сотрудничество (а точнее, за транспортные и прочие услуги) Че платил крестьянам по десять долларов в день: сумма, нужно сказать, в тех условиях немалая. И все равно очень мно­гие отказывались. Таких отпускать было нельзя (непре­менно выдадут), приходилось уводить их с собой в каче­стве то ли заложников, то ли пленников, с единственной целью — отвести их как можно дальше от родных мест, чтоб им стоило труда добраться до своей деревни. В этом, собственно, и заключался весь террор Че Гевары.

    «За короткое время собралась у нас целая колонна пленных, не испытывавших ни малейшего страха, пока одна старушка не начала кричать, вместе с детьми, требуя, чтобы ее отпустили, и ни Пачо, ни Помбо не решились задержать ее, когда она пустилась бежать по дороге».

    Нужно сказать, что время от времени какие-то сигна­лы извне все же прорывались во внутренний мир Че Ге­вары и ему начинало смутно казаться, что в положении непрошеного борца за счастье людей, которые знать его не хотят, есть что-то двусмысленное.

    «В Ипитасито захватили лавку и взяли на 500 долла­ров товаров, которые передали двум местным крестьянам, проведя очень церемонный акт... В Итаи были хорошо при­няты в одном доме, который, как оказалось, принадлежал хозяйке той самой лавки, договорились о ценах. Я вступил в спор — и, похоже, меня узнали; был у них сыр, немного хлеба, кофе, нам предложили все это, но была в приеме фальшивая нота...»

    Сквозь этот скупой, как и положено дневниковой за­писи, текст проступают сразу два лица Че Гевары: пер­вое — смущенное, с губами, вытянутыми в трубочку, как будто он собирается свистнуть (это когда он произносит слова «очень церемонный акт»), и второе — с напряжен­ным и вопрошающим взором: так узнали или не уз­нали? Факт его присутствия в Боливии пока еще никем официально не был признан, и для местных жителей он был всего лишь лекарем бродячей шайки, Фернандо-зубодером.

    То, что присутствие Че Гевары в Боливии так долго замалчивалось, Дэниэль Джеймс ставит в вину Фиделю Кастро. Именно Кастро, по его понятиям, должен был оповестить весь мир о местонахождении Че, не уступая это право Баррьентосу, которому мало кто верил.

    И в самом деле, признание, сделанное в конце концов президентом Боливии, в череде его деклараций прошло почти незамеченным.

    «Баррьентос провел пресс-конференцию, в которой признал мое присутствие, но предрек, что через несколько дней я буду ликвидирован. Высказал обычную серию неле­постей, называя нас крысами и гадюками, и подтвердил свое намерение наказать Дебрэ».

    Да, Дантон, поспешивший уйти из отряда в компании с сомнительным англичанином, попал в переплет. Власти решили сделать из него злодея № 1, резидента междуна­родной террористической организации, и все попытки француза настоять на том, что он всего лишь независи­мый журналист, были категорически отвергнуты: не он ли разъезжал по стране в прошлом году, выбирая место для лагеря террористов? Не его ли двое перебежчиков видели в расположении герильи с оружием в руках? Шумиха вокруг несчастного Дантона нужна была Баррьентосу для того, чтобы создать видимость успеха противопартизанской борьбы и затушевать тот факт, что сам Че Гевара по-прежнему гуляет на свободе. Баррьентос патетично объ­явил, что, хотя смертная казнь в Боливии отменена, для такого ужасного злодея, как Режи Дебрэ, он не видит иного наказания, кроме этой исключительной меры. Данто­ну был предъявлен целый пакет обвинений: в убийствах, нанесении увечий, грабежах, подстрекательстве к мяте­жу. шпионаже...

    «Передали сообщение, что Дебрэ будет судить трибунал в Камири — как предполагаемого вождя и организатора герильи; его мать прибывает сегодня, и вообще вокруг этого дела достаточно шуму».

    В этой записи Че Гевары сквозит легкая ревность:

    с каких это пор Дантон стал вождем и организатором? Ясно, что страдает француз не по чину. Ясно также и то, что смертной казнью его только пугают: не станет Рене Баррьентос казнить гражданина Франции, судьбой которо­го заинтересовался лично генерал де Голль.

    Между тем силы отряда таяли. Ранен Помбо, в муче­ниях скончался раненный пулей в живот Тумаини...

    «С ним от меня ушел неразлучный мой друг всех последних лет, истинно верный и испытанный, его отсут­ствие ощущаю теперь как потерю сына...»

    По искренности чувства этой записи в дневнике нет равных: обыкновенно Че избегает высоких слов.

    Удушающее безмолвие сгущается. Вышел из строя ра­диопередатчик: теперь Че Гевара может лишь принимать шифрованные сообщения из «Манилы», сам же обречен молчать... В стычке с «элементами МАП» у реки Морока смертельно ранен Мбили, ранен Пачунго, погиб боливиец Рауль (пуля попала ему прямо в лицо).

    «Впрочем, Рауль был плохим бойцом и работником, но отличался постоянным интересом к политическим проблемам...»

    Отступая, партизаны бросили миномет, потеряли один­надцать рюкзаков с провизией и боеприпасами. В одном из рюкзаков остались книги Троцкого и Режи Дебрэ — с по­метками Че Гевары. Пропали бинокль и магнитофон... Последняя потеря была особенно чувствительна, потому что только по магнитофонной записи можно было расши­фровывать послания из «Манилы». Теперь радиоприем­ник годится лишь для того, чтобы слушать новости и раз­влекательные программы.

    «Солдаты стали очень наглыми»,— коротко записы­вает Че.

    В июле, перехватив на шоссе грузовик, люди Че Гева­ры прибыли в городок Самаипата, к изумлению местно­го гарнизона, который, произведя несколько выстрелов, в панике разбежался. Десять солдат во главе с лейтенан­том были взяты в плен, у них забрали всю одежду — и отпустили нагишом восвояси. Название «Самаипата» вышло на первые полосы всех крупнейших газет мира. «Некоторые элементы в международной печати,—за­мечает Дэниэль Джеймс,— преувеличили это событие до размеров грядущего боливийского Армагеддона». Дей­ствительно, при желании Самаипату можно было рас­сматривать как начало конца режима Баррьентоса: Че Гевара приступил к захвату городов. Дошла эта новость и до Москвы. Всплеск ожиданий был большой, как будто на горизонте забрезжило решение всех наших проблем. Многим сведущим людям представлялось, что недалек тот час, когда железные легионы Че Гевары, мерной поступью маршируя по Андам и Кордильерам, пройдут через весь континент. Что же касается так называемых простых советских людей, то геоглобализмом они уже были сыты по горло: вьетнамская война, тяжкая ссора с Китаем, шумная июньская победа израильтян сразу над тремя арабскими государствами убедительно свиде­тельствовали о том, что в мире все идет не так, как нам бы хотелось...

    Вступая в Самаипату, никакой долгосрочной военной цели Че перед собою уже не ставил: сил у него было слишком мало не только для того, чтобы удержать горо­док, но даже для того, чтобы перерезать шоссейную дорогу. Очень расстроен он был тем, что ни в аптеке, ни в больнице Самаипаты не нашлось адреналина и ингалятором: приступы удушья, вне всякого сомнения, свя­занные с нарастающим чувством безнадежности, все уча­щались.

    «Последнюю инъекцию сделал второго августа. Оста­лись таблетки — их хватит на пять дней... Внутривенные инъекции новокаина — не помогают».

    В тайниках на берегу Ньянкауасу (под условными названиями «У медведя» и «Каменный ручей») были спря­таны медикаменты, и Че послал туда Бенигно в сопровож­дении двух боливийских бойцов. Дэниэль Джеймс делает ему за это мягкий выговор: нельзя так рисковать, три жизни поставлены под угрозу, и силы отряда серьезно ослаблены... Вернулся Бенигно с пустыми руками: оба тай­ника, тщательно замаскированных и не известных никому из дезертиров, оказались разграбленными, а в убежище «У медведя» вообще расположился отряд рейнджеров в количестве 150 человек. И никаких следов Хоакина...

    А отряд Хоакина в это время завершал свой жизнен­ный путь. После ухода Че Хоакин долгое время держался вблизи условленного места воссоединения, делая короткие переходы и устраивая дневные привалы в зарослях. Однако появление в окрестностях Белья-Висты солдат заставило его отойти. Вертолеты выслеживали его отряд с воздуха, самолеты бомбили сельву в тех местах, где партизан виде­ли местные жители. Сдался в плен и был убит рейнджерами боливиец Пепе, погибли, отправившись к крестьянам за продуктами и попав в засаду, Маркос и еще один боливиец — Виктор. Сбежали двое отказчиков: не совсем ясно, зачем Хоакин водил их за собою по сельве. Да, они знали условленное место встречи с Че Геварой, но и для солдат это вряд ли теперь было секретом. Можно себе представить, как перешептывались «подонки» на прива лах, с какими оскорбленными лицами выполняли требо­вания Хоакина... Отстал и бесследно пропал Серапио, погиб Педро (оба боливийцы).

    Командование боливийской армии выработало наконец общий план ликвидации очага герильи, а точнее, два плана, для зоны к северу от Рио-Гранде (операция «Парабаньо») и для южной зоны (операция «Синтия», по имени дочери президента). Че Гевара, долго разы­скивавший Хоакина в зоне «Синтии», затем перешел Рио-Гранде и оказался в районе «Парабаньо», а в это время Хоакин покинул северный берег и перешел на юг, в зону «Синтии». Следы двух отрядов пересеклись близ ранчо того самого крестьянина Рохаса, с которым в свое время беседовал Че. Но только отряд Че Гевары пришел туда 1 сентября, а Хоакин — на день раньше.

    Голодные, босые, с ногами, сбитыми в кровь и обмо­танными тряпками, бойцы Хоакина хотели купить у Рохаса теленка и, оставив ему деньги, отошли на дневной привал в ближний лес. Как только они скрылись из виду, Рохас отправился в расположение Второго батальона «элементов МАП» и рассказал о пришельцах капитану Варгасу. Обдумав положение, капитан приказал крестьянину про­вести гостей к броду Вадо дель Иесо, поскольку они дали Рохасу понять, что собираются переходить через Рио-Гран­де. Своих солдат смышленый капитан расположил в зарос­лях на противоположном берегу и стал ждать. Позднее он охотно рассказывал, почему выбрал именно такой план действий:

    «Мы знали, что они в пиковом положении. Голод­ные, обессилевшие, боеприпасов мало. Они открыто обсуж­дали свои планы в присутствии Рохаса».

    Ближе к вечеру, в шестом часу, Рохас привел людей Хоакина к броду, попрощался с каждым за руку (так, во всяком случае, рассказывают солдаты, видевшие это с противоположного берега) и степенно ушел. Хоакин отдал приказ начинать переправу.

    Дэниэль Джеймс удивляется, как это Хоакин, старший инструктор школы командос, не послал вперед разведку или хотя бы не пустил своих солдат к воде поодиночке. Видимо, от изнеможения и общей подавленности бойцам его отряда — да и ему самому — было почти все без­различно, бдительность притупилась. Отряд переходил реку «индейской цепочкой». Первым с мачете в руках в воду вошел Браулио, за ним — Алехандро. Таня шла . третьей: худенькая блондинка (краска Лауры Гутьеррес с ее волос сошла) в светло-зеленой кофточке и сол­датских брюках маскировочной расцветки, за плечами — вещмешок и автомат. Браулио уже дошел до противопо­ложного берега, повернулся спиной к зарослям, чтобы посмотреть, как идут товарищи,— и тут с обрыва загремели выстрелы. Браулио упал. Таня не успела даже вскинуть оружие: пуля попала ей в грудь, и течение, в этом месте довольно бурное, унесло ее прочь от этого страшного места. Поняв, что ответных выстрелов не предвидится, «элементы МАП» высыпали на песчаный берег и с азарт­ными криками принялись добивать всех, кто еще шевелил­ся в воде. Спрятался в прибрежных кустах (и по­зднее был взят в плен живым) лишь боливиец Пако. Пе­руанского врача Негро нашли в зарослях с собаками, и санитар его застрелил. Операция капитана Варгаса, надо сказать, не блистала благородством...

    Тело Тани было найдено лишь через неделю. Хоро­нили ее в Валье-Гранде, на скромной христианской цере­монии присутствовал сам президент Рене Баррьентос, лично знавший разведчицу герильи. «В Валье-Гранде у Тани не было родственников,— рассказывает Сальгадо,— но время от времени на ее могиле появлялись цве­ты и зажженные свечи...»

    Славная победа двадцатитысячной боливийской армии над десятком загнанных бойцов герильи получила шум­ную огласку: как же, уничтожена почти треть армады Че Гевары. «Счастье повернулось к Баррьентосу»,— серьезно пишет Дэниэль Джеймс.

    Че Гевара со своим отрядом подошел к дому Рохаса на следующий день. Никаких следов кровавого побоища не осталось. Бенигно и Урбано, посланные на разведку, обнаружили, что дом пуст, хозяева оставили муку, масло, соль, в загоне было несколько козлят. Это дало отряду возможность устроить себе ночное пиршество. На другое утро от погонщиков скота Че Гевара узнал, что Рохас в Валье-Гранде, лечится от укусов какого-то зверя. Ничто не возбудило подозрений Че Гевары, и в полном неведении о происшедшем он покинул эти места.

    Услышав несколько дней спустя в испаноязычной программе «Голоса Америки» о разгроме в урочище Иесо отряда герильи, Че Гевара спокойно записал в дневнике: «Пакете чилено» (то есть набор бессмысленных небылиц). И позже, когда боливийское радио стало называть име­на и приводить подробности, он долго отмахивался от этих сообщений: «Верх надувательства, наглая ложь».

    Лишь постепенно жестокая правда пробила дорогу к его разуму.

    «Радио сообщило еще об одном убитом в долине Иесо, возле того места, где, как говорилось, ликвидирована группа в десять человек; это подтверждает, что известие о Хоакине — ложь; но с другой стороны, даются все при­меты Негро, тело которого перевезено в Камири, в его опо­знании участвовал Пеладо. Похоже, что это реальный уби­тый, остальные, может быть, фикция — или кто-то из «по­донков». Как бы то ни было, странны указания на место, которое переместилось теперь в Масикури и в Камири».

    В Камири было перемещено только тело перуанца Негро, место его гибели (слияние Масикури с Рио-Гранде) названо точно, и находится оно совсем близко от Иесо:

    дальше перуанец уйти не успел. Ничего странного в этих указаниях не было, но рассудок упорно сопротив­лялся очевидности, принимая ее не сразу, а по частям.

    «Радио «Ла Крус дель Сур» объявило, что на берегу Рио-Гранде обнаружено тело партизанки Тани; это но­вость, не имеющая даже того подобия истины, которое содержится в сообщении о Негро. Труп перевезен в Санта-Крус».

    Последняя фраза записи свидетельствует как раз о том, что рука Че Гевары дрогнула. «Труп Тани...» Это звуча­ло противоестественно и страшно, может быть, даже страш­нее, чем слова «мой труп».

    В своем стремлении ускользнуть из петли, которую затягивали вокруг него, блокируй отход на север и на юг, Восьмая и Четвертая дивизии боливийской армии, Че Ге­вара завел свой отряд в суровые горы провинции Валье-Гранде, каменистые, изрезанные глубокими каньонами. Здесь не было ни дичи, ни скота, ни посевов, а редкие обитатели этих мест при виде чужаков старались "поскорее скрыться. В местечке Альто-Секо (что-то вроде «Верхняя Сушь») из пятидесяти дворов, расположенном почти на двухкилометровой высоте над уровнем моря, состоялся последний митинг Че Гевары.

    «Инти выступил возле школы (там всего-то два клас­са) перед полутора десятками пугливых, угрюмых и молча­ливых крестьян, объясняя им достижения нашей револю­ции. Учитель был единственным, кто вышел с вопросом:

    верно ли, что мы ведем бои прямо в населенных пунк­тах? Это разновидность хитрого лиса-крестьянина, грамот­ного и простодушного, как дитя; он задал нам кучу вопро­сов о социализме».

    Под «нашей революцией» Че Гевара, по-видимому, подразумевал кубинскую: собственной его герилье нечем было похвастаться. И не так уж простодушен был хитрый лис-крестьянин, делавший святое дело, обучавший грамоте деревенских детей. Он спросил о самом главном: что еще, кроме красивых речей о событиях в далеких краях, принес­ли в его селение эти люди? Может быть, уличный бой, разрушение и смерть...

    Из Альто-Секо отряд пришел в деревню под красивым названием «Санта-Элена», где была дивная апельсиновая роща, на ветках еще оставалось много плодов, там бойцы и остановились на свой последний спокойный ночлег. Все вокруг словно напоминало ожесточенным людям о том, что жизнь добра и прекрасна, она может быть еще прекрас­нее, если каждый из нас привнесет нее хоть каплю человеческого участия, свободного от стремления навязать, обязать и принудить...

    И вот — последние страницы боливийского дневника. Выслеженные с воздуха, загнанные в глубокий овраг, окруженные со всех сторон наглыми рейнджерами, сем­надцать партизан затаились в густом кустарнике.

    «День прошел без следа солдат, только несколько коз в сопровождении пастушьих собак прошли через наши по­зиции, и собаки залаяли... Урбано слышал, как несколько крестьян, проходивших по дороге, говорили про нас: «Вон те, которые разговаривали ночью...» Весь день мы провели в молчании, только в темноте спустились за водой и при­готовили кофе, который был великолепен, несмотря на горький вкус воды и на маслянистость котелка, в котором он был сварен...»

    Не хладнокровие, нет, но спокойствие этих записей поражает. Олимпийское спокойствие, да. Так должны держаться бессмертные боги: обсуждать качество кофе, когда со всех сторон к тебе приближается смерть. Нет, в свою личную гибель Че Гевара не верил. И хлест­кая фраза Сальгадо о том, что он носил свою смерть за плечами, относится к Че Геваре не более, чем к любому из нас. Не верил он в свою гибель — и даже как гипотезу рассматривать ее не желал.

    «Радио сообщило, что, если меня возьмут части Чет­вертого военного округа, меня будут судить в Камири, а если Восьмого — в Санта-Крус».

    Че ошибался, полагая, что его будут судить, как после Монкады судили Фиделя Кастро. Процесс Дебрэ оказался слишком шумным, вызвал множество толков и неблагоприятно сказался на личной репутации Рене Баррьентоса, и без того недостаточно безупречной. Второго такого суда «сирота» не желал...

    «Исполнилось одиннадцать месяцев с нашего посвя­щения в герильерос, юбилей прошел без осложнений, буколически — до 12.30, когда одна старушка, пасшая сво­их коз, забрела в наш овраг, и пришлось ее задержать. Женщина не сказала насчет солдат ничего, заслуживаю­щего доверия, и на все вопросы отвечала, что не знает ничего и что давно тут не ходит. Рассказала о дорогах;

    по ее словам, получается, что мы находимся приблизи­тельно на полпути между Игерой и Хагуэем. В 17.30 Инти, Анисето и Паблито (все боливийцы.— В. А.) по­шли к ней в дом, там у нее одна дочка парализованная, другая вроде бы карлица: дали ей 50 песо, с том чтобы она ни словом не обмолвилась, однако мало надежды на то, что она удержится, несмотря на все свои обещания. Мы вышли, все семнадцать, при слабом лунном свете, марш был очень утомителен и оставил много следов в овраге, близ которого, правда, нет жилья, но на дне его по­сажена картошка... В два часа ночи остановились пере­дохнуть, поскольку продолжать движение было невозмож­но. Чино во время ночной ходьбы превращается в на­стоящую обузу. Армия передала странное сообщение о присутствии 250 солдат в Серрано, чтобы помешать прорыву окруженных, общее число которых 37 человек. и определила зону нашего пребывания между реками Асеро и Оро. Сообщение выглядит забавно».

    Че Гевару позабавило то, что ручьи, между которыми их ждут военные, называются «Сталь» и «Золото», боль­ше в дневнике нет ни одной строчки...

    Дэниэль Джеймс полагает, что именно остановка сре­ди ночи из-за подслеповатого перуанца Чино (он носил очки, но в темноте они ему мало помогали, потому Чино спотыкался, ронял очки, и приходилось останавливаться и искать их: страшно, должно быть, было ему, готовив­шемуся стать вождем герильи Аякучо, идти в кромешной тьме невесть куда, шаря впереди себя руками) — имен­но эта остановка стоила Че Геваре игры, так как наутро он обнаружил себя в ловушке. Отряд находился на дне засаженного картошкой оврага, а на холмах, окружавших овраг со всех сторон, расположились «элементы МАП».

    Бой начался в середине дня и вряд ли продолжался более двух часов. Солдат было около трех тысяч, и сем­надцать партизан серьезного сопротивления оказать не могли. Бенигно, оставшийся в живых, рассказывает, что он, отстреливаясь, израсходовал 22 патрона и вывел из строя 14 солдат противника. Но капитан Гари Прадо, командовавший рейнджерами, докладывал, что убито лишь двое его людей. Че Гевара был ранен в ногу, боливиец Вилли пытался помочь ему подняться по склону холма, чтобы укрыться в кустах, но солдаты заметили это и стрельбой преградили им путь. «Защищая вождя, Вилли был убит»,— пишет Дэниэль Джеймс, хотя, по другим све­дениям, его взяли живым и увели со связанными за спи­ной руками.

    Если верить Энрике Сальгадо, раненый Че поднялся на ноги и крикнул:

    «Подождите, не стреляйте! Я Че Гевара, я нужен вам живым!»

    «Это голос, который просил за себя, голос «Я», со­противляющегося самоуничтожению, охваченного страхом смерти,— с надрывом пишет Сальгадо, и в этом бабьем, да простится мне, причитании есть что-то очень неприят­ное.— Но даже в этот момент, во мгле, почти в агонии узнается мужественный человек, который даже ин экстремис хочет обратиться к сознанию тех, кто его атакует». Пассаж по меньшей мере сомнительный.

    Согласно версии Дэниэля Джеймса, Че Гевара ничего не кричал и на вопрос подбежавшего Гари Прадо корот­ко ответил:

    «Я Че Гевара».

    Рассказывают, что капитан Прадо привязал Че Гевару к дереву и поспешил сообщить по радио полковнику Анайе (Сатурно) о победоносном завершении войны:

    «Ола, Сатурно, тенемос а папа! Привет, Сатурно, папаша у нас!»

    Боливийские военные уверяют, что с плененным вож­дем обращались очень бережно: поскольку он не мог само­стоятельно передвигаться, его положили на одеяло, и чет­веро солдат несли его несколько километров до Игеры, а капитан Гари Прадо шел рядом, и они миролюбиво разговаривали. По другим источникам, Че Гевара шел сам, опираясь на плечи двоих солдат, по следам его мока­син из сыромятной кожи уцелевшие партизаны (в живых из семнадцати осталось шестеро, среди них — Бенигно и Инти) добрались до школы в Игере, где и оборвалась жизнь их командира.

    В школе капитан Прадо передал пленника полков­нику Селничу: в угрюмых играх военных людей часто случается так, что пленных берут одни, а решают их участь другие, ничем не рисковавшие и оттого, как ни парадок­сально, не знающие пощады. Даже, наверное, так: чем дальше от опасности военачальник, тем круче он распо­ряжается жизнями. Как и положено в цивилизован-  ном мире, при передаче пленного была проведена опись

    предметов, при нем находившихся. В вещмешке Че Гева­ры были обнаружены два дневника, записная книжка и книжка кодов, толстая тетрадь с переписанными от руки стихами и еще три или четыре книги.

    Наступило утро 9 октября 1967 года, понедельник. Учительница, пришедшая в школу, видела Че Гевару сидящим на полу в одной из классных комнат, Че даже разговаривал с нею. А в это время полковник Сентено уже оглашал но радио заявление о том, что вождь герильи Эрнесто Че Гевара предположительно погиб в бою.

    «Решение вооруженных сил казнить Че было принято задолго до его захвата и не является результатом каких-либо споров в последний момент,— уверенно пишет Дэниэль Джеймс.— Это был вопрос политики. Военные счита­ли, что после огромной, мирового масштаба антиболивий­ской кампании по поводу дела Дебрэ страна не может себе позволить еще большей суматохи, которая возник­нет, если Че Гевара тоже будет отдан под суд. Че, без сом­нения, сделал бы то же самое с руководителями боливий­ской армии, если бы он победил...»

    «Без сомнения, сделал бы то же самое...» Вот суть нетерпимости, которая, будем надеяться, умрет вместе с на­шим веком. Собственную злонамеренность мы оправды­ваем злыми деяниями оппонента и, творя свое собственное зло, видим в нем неопровержимое доказательство чужой злонамеренности.

    Че Гевара был жив до половины второго. Потом рас­пахнулась дверь школьного класса... нет, еще раньше Че должен был услышать, как четким шагом инструктора военного дела идет к этой двери не тот человек. Дверь распахнулась, и Че все понял, хоть так он ни разу еще не умирал. Широко раскрытыми глазами Че смотрел прямо перед собой — и видел, как классная комната напол­няется жестяным громом, распахиваются белые облака и из пронзительной синевы между ними сноп грозного света, с перемежением лучей темных и белых, падает косо на землю в мелких нереальных холмах.

     

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 21      Главы: <   16.  17.  18.  19.  20.  21.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.