16 - Скромный кондотьер. Феномен Че Гевары - Алексеев В.А. - Революция - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Политические войны
Политика в разных странах
Основы политической теории
Демократия
Революция
Анархизм и социализм
Геополитика и хронополитика
Архивы
Сочинения

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 21      Главы: <   12.  13.  14.  15.  16.  17.  18.  19.  20.  21.

    16

    Есть основания судить, что уже в той сорокачасовой беседе Че Гевара признался Фиделю Кастро, что пришла пора ему уходить. Уходить — и делать революцию на но­вом месте, свободном от щебенки прошлого. Чистую ре­волюцию, выращенную в колбе нового очага герильи. Как раз в то время у Че Гевары возникла идея ис­кусственного создания в разных районах земного шара «одного, двух, многих Вьетнамов»: если один Вьетнам поглощает столько энергии, что у Соединенных Штатов, кроме вьетнамской, нет больше никакой внешней полити­ки, то второго и третьего Вьетнама североамериканскому Боливару уже не снести. План Че Гевары был предельно прост: во главе небольшого отряда кубинских командос он создает очаг континентальной герильи где-нибудь в Черной Африке или Южной Америке, это неминуемо ве­дет к прямой интервенции империализма янки, что, в свою очередь, расширяет фронт борьбы.

    «Доля, которая выпала нам, эксплуатируемым и от­сталым мира,—уничтожить опорные базы империализ­ма... извлечь врага из его среды и заставить его сражать­ся в тех местах, где его привычки столкнутся с преобладающей реальностью... Североамериканский солдат имеет такие технические возможности, снабжен средства­ми такой мощи, что это делает его внушающим страх... Мы можем победить эту армию, только подорвав ее мо­раль. А она подрывается нанесением поражений и причи­нением многочисленных страданий... Однако эта краткая схема побед заключает в себе огромные жертвы, которые требуется принести уже сегодня, сейчас...»

    Рассказывают, что «хефе максимо» пытался отгово­рить «безумного аргентинца» от этой идеи, однако логи­ка Че Гевары, как всегда, победила. А логика эта была такова, что Куба, остров Свободы, нуждается в револю­ционном союзнике на континенте, не обязательно латино­американском: лишь бы поступала нравственная под­держка извне.

    «И вот пришло время,— пишет Дэниэль Джеймс,— пришло время неутомимому солдату фортуны XX века подыскивать себе другую работу». Рикардо Рохо также считает, что решение Че Гевары было вынужденным:

    Че, по его мнению, был подвергнут критике за экономи­ческие и финансовые просчеты, приведшие к тому, что представитель США в ООН Эдлай Стивенсон назвал хо­зяйственной катастрофой,— и предпочел уйти в отставку, с тем чтобы не превращаться в противника социалисти­ческого правительства. Обе версии придуманы чиновни­ками, служащими: мятежники приходят и уходят, ни у кого не спрашивая соизволения, они являются и исчеза­ют, как только сочтут, что пробил их час.

    Рикардо Рохо рассказывает, что, уезжая из Гаваны в Буэнос-Айрес, он взял у Че Гевары письмо для передачи донье Селии. В этом коротком письме Че сообщал своей матери, что расположен прекратить свое участие в кубин­ском революционном процессе и намеревается отправить­ся на рубку сахарного тростника, а затем, чтобы пройти школу у рабочего класса, собирается в течение пяти лет работать на какой-нибудь фабрике и изучать изнутри то, чем он, без особого успеха, руководил сверху. Не нужно быть присяжным психоаналитиком, чтобы усмотреть тут родовую связь сына с матерью. «Вот он каков, сын-аст­матик, который только матери — и то частично — объ­ясняет свое нынешнее состояние, свое намерение из ми­нистра превратиться в рубщика тростника». Все это невер­но: ничего он матери не объясняет, истинных его наме­рений донья Селия так и не узнала до своего смертного часа, сын-астматик засекретил свои планы настолько глубоко, что посвящены в него были лишь непосредственно вовлеченные. Письмом, переданным через Рикардо Рохо, Че Гевара просто предупредил появление на Кубе доньи Селии с гневным вопросом: «Куда вы дели сына моего?» Исполненный сыновней любви, он преследовал одну толь­ко цель: чтобы мама не волновалась по поводу его исчез­новения.

    Намерение рано или поздно покинуть Кубу в поисках нового революционного счастья Че Гевара, в общем-то, ни от кого не скрывал. Еще в Мексике он говорил своим товарищам по тренировкам, что Куба — только эпизод, что после Кубы он продолжит борьбу где-нибудь в другом месте, если, конечно, останется жив. Это о нем Рауль Кастро писал:

    «Некоторые наши повстанцы поддаются революцион­ному энтузиазму, в результате чего начинают считать каждую латиноамериканскую страну своей второй роди­ной...»

    И почти те же слова Че Гевара повторил с трибуны Генеральной Ассамблеи ООН, куда он и прибыл только для того, чтобы предъявить себя мировому сообществу напоследок:

     «Я кубинец и аргентинец, и, если не обидятся сия­тельные сеньории Латинской Америки, я чувствую себя точно таким же патриотом любой страны Латинской Аме­рики и, когда понадобится, готов отдать свою жизнь за ее освобождение, никого ни о чем не прося, не злоупотреб­ляя ничьим доверием и ничего не требуя взамен».

    Нет, не вынужденной отставкой и не изгнанием объ­ясняется исчезновение Эрнесто Че Гевары. К своему ухо­ду Че Гевара начал готовиться задолго до скандального турне по третьему миру — может быть, с 1960 года, когда в его жизни появилась Таня.

    Настоящее имя последней подруги Че Гевары — Аиде Тамара Бунке. Тамара (или Итамара), домашнее имя — Ита. Отец ее — немец, в годы фашизма эмигрировав­ший в Аргентину, мать — русская. Таня родилась в 1937 году в Аргентине, после войны вся ее семья пере­ехала в ГДР. По-испански, по-немецки и по-русски она говорила совершенно свободно, умела играть на аккорде­оне (что, говорят, выдает исполнительный, но упрямый и настойчивый нрав), прелестно пела и обладала красотой готического ангела с роскошными светло-русыми волоса­ми и сине-зелеными русалочьими глазами. Первая встреча этой девушки с легендарным команданте Геварой произошла в декабре 1960 года в столице ГДР, во время турне Че Гевары по социалистическим странам. После официальных мероприятий в Берлине Че отправился в Лейпциг на встречу с латиноамериканскими студен­тами, учащимися в ГДР. Таня была его переводчицей. Она гордилась своим великим соотечественником, кото­рый оказался к тому же обаятельным человеком. Таня мечтала учиться на Кубе и пожаловалась Че Геваре на бюрократические препятствия, которые ей чинили. В част­ности, переводчицей при делегации, отправляющейся из ГДР на Кубу, она стать не могла: там нужны были толь­ко мужчины. Че обещал устроить ее судьбу — и не забыл о своем обещании. Тане было в то время 23 года, Гева­ре — 32.

    Дэниэль Джеймс, со ссылкой на перебежчика из ГДР, сотрудника госбезопасности Гюнтера Меннеля, утверж­дает, что Таня была завербована соответствующими служ­бами для поддержания неформальных контактов с иност­ранцами, которых МГБ ГДР намеревалось вовлечь в сфе­ру своих интересов. Меннель заверяет, что он сам инструк­тировал Таню, как нужно следить за таким непред­сказуемым человеком, каким являлся Че Гевара. Может быть, бывший лейтенант Меннель и берет на себя не по чину много, но вообще такой расклад нельзя исключить:

    Таня была слишком редким кадром, чтобы секретные службы, которые имеются в любой стране, обошли ее сто­роной. Ни опровергнуть, ни подтвердить показания Меннеля мы не можем, остается отметить лишь кое-какие мелочи. Письма Тани с острова Свободы непроницаемы, совершенно железобетонно безлики, в них нет ни малей­шего следа индивидуальности, ни малейшей приметы кон­кретного быта, а такой самоконтроль вырабатывается лишь ценою жесточайших тренировок.

    «Мне нравится писать политические письма»,— объ­ясняет Таня этот феномен своим родителям — и пишет им исключительно политические письма.

    На фотографиях, сделанных в лагере боливийской герильи, Таня очень профессионально уклоняется от объектива, не проявляя в открытую своего нежелания сни­маться: то она становится за ствол дерева, то стоит впол­оборота — но нигде не глядит прямо в объектив. Как связная герильи она могла наотрез отказаться от участия в этом несерьезном для партизанского лагеря развлече­нии, но не сделала этого, чтобы не пропала охота сни­маться у остальных,—и увезла фотопленку в Ла-Пас.

    Все это частности, разумеется, они могут быть истол­кованы по-разному. Несомненно одно: Таня была искрен­не предана аргентинскому «лампиньо» и готова была выполнить любой его приказ. Практика человеческих от­ношений свидетельствует, что личная преданность, благо­дарность, любовь вовсе не мешают выполнению наблю­дательных функций, напротив — самым прихотливым образом с ними сочетаются. Так Ита Бунке могла испол­нять свой нравственный долг перед Аргентиной, где она родилась, и перед ГДР, которую она считала своей истин­ной родиной, а значит, перед Латинской Америкой и социалистическим лагерем одновременно.

    На Кубе она работала переводчицей в министерстве образования, обслуживала иностранные делегации. Часто встречалась с Че Геварой, доставала для него у заез­жих аргентинцев мате. Веселая, общительная, привет­ливая, Таня быстро освоилась в кубинском мире и была принята как своя. Ходила в униформе бойца народной ми­лиции, участвовала в субботниках, к которым ее имени­тый друг относился истово, как к богослужению. Есть фотография, сделанная на субботнике в 1961 году: веселый, не то что сияющий (таким он никогда не был), но

    просветленный Че Гевара, рядом Таня, оба в широкополых

    соломенных шляпах, но белокожая Таня еще и в косынке, повязанной по-деревенски, прикрывающей щеки и лоб до самых бровей. Субботники на Кубе в те времена проходили весело и празднично: молодежь наперебой со­стязалась, кто ловчее в работе, не пренебрегая ни руб­кой тростника, ни уборкой городских пустырей, на отды­хе пели, танцевали, смеялись. Таня была заводилой на этих праздниках. Друзья вспоминают, как она пела под гитару, лукаво поглядывая на Че:

    «Ту но ме ганас, команданте! Ты меня не победишь!»

    Играла на аккордеоне и пела по-русски «Подмосковные вечера». Хорошо пела. кубинцы слушали и вздыхали: «Да. великая страна... Великий народ, очень много страдал ».

    Когда аргентинские студенты, приехавшие на Кубу, готовили свой фольклорный праздник, Че Гевара посо­ветовал им привлечь к этому делу Таню:

    «Это артистка, она может играть на гитаре, на аккор­деоне, вообще на чем угодно...»

    Праздник удался, гостям прислуживали девушки, оде­тые, как аргентинские крестьянки, они угощали нацио­нальными блюдами, разносили мате. Тане платья не досталось (а может быть, аргентинцы все же не приняли. ее как свою), она была в черном, танцевала самбу. Сту­денты очень старались: ведь на празднике присутство­вал сам команданте Че. Его попросили выступить, и он произнес великолепную речь. Текст речи не сохранился, по воспоминаниям участников праздника, можно предпо­ложить, что Че Гевара говорил об уникальной однород­ности Латинской Америки, континента, самой историей предназначенного для того, чтобы стать «ареной великих битв человечества на последнем этапе борьбы за полное освобождение человека». В самом деле, даже группа кро­ви у индейцев Испаноамерики одна и та же — от Рио-Браво до Огненной Земли.

    «...Почти все страны этого континента созрели для во­оруженной борьбы, которая, чтобы завершиться победо­носно, не может удовольствоваться меньшим, чем учреж­дение правительства социалистического образца... На этом континенте говорят практически на одном языке, за иск­лючением Бразилии, где люди тоже могут понимать по-испански, благодаря сходству языков. В этих странах идентичность классов настолько большая, что дости­гает уровня идентичности «международного американ­ского типа», намного большей, чем на других конти­нентах. Язык, обычаи, религия, общий хозяин — все это их объединяет».

    Эти слова взяты из последнего обращения Че Гевары к народам мира, однако мысль, здесь высказанная, была ему дорога, и он часто к ней возвращался. Определенный элемент упрощения его не беспокоил: вообще Че Гевара склонен был полагать, что историей движут простые за­коны.

    «В силу простого закона тяготения маленький остров стал во главе всей антиколониальной борьбы...»

    Че Гевара привык отождествлять себя с собеседником и был очень огорчен, почувствовав, что далеко не все аргентинцы, присутствующие на празднике, разделяют его концепцию. Среди аргентинцев есть немало людей, которые место и роль своей родины на континенте считают уникальными («Аргентина—это бог!») и даже родной язык называют не «кастельяно» и не «эспаньоль», а «идиома насьональ». Не всем была по душе и мысль об исторической предопределенности судьбы Испаноамерики: многим такой подход представлялся слиш­ком жестко детерминированным, не оставляющим места для свободы выбора и воли. Если все до такой степени предопределено, то человек (и народ) освобождается от моральной ответственности за любые действия, работаю­щие на выполнение исторической миссии, осуждению под­лежат лишь поступки, препятствующие поступательному ходу истории, но и по этим делам обвинительный при­говор заблаговременно вынесен. Разгорелся нешуточный спор, в ходе которого выяснилось, что большинство ар­гентинцев не согласно со своим соотечественником. И тог­да разгневанная Таня поднялась и, раздувая ноздри, ска­зала:

    «Ну, с меня хватит, я ухожу, не собираюсь тут терять с вами время».

    Некоторые за нею последовали.

    Как и когда Ита Бунке оказалась вовлечена в подго­товку к боливийской герилье, сейчас уже трудно уста­новить. «Люди, посвятившие себя непосредственной борь­бе против империализма в пределах и за пределами на­циональной территории,— торжественно и нарочито зага­дочно пишет латиноамериканский автор,— люди, взяв­шие на себя ответственность за военную поддержку на­ционально-освободительных движений угнетенных наро­дов третьего мира, выбрали Тамару за такие ее качества, как твердость, способности, политическое развитие, само­отдача в труде, и подробно объяснили ей необходимость ее участия в поддержке такой деятельности, как изуче­ние и вербовка лиц, обладающих нужными качествами, прием корреспонденции, передача посланий, организация подпольной сети связных, изучение городских и приго­родных зон, где предполагается проводить акции, сбор данных о политической, экономической и военной силе тех правительств, против которых предстоит сражаться, сведений о проникновении империализма янки (с при­менением оружия по мере необходимости), то есть той деятельности, которая, в совокупности своей, послужит успешному развитию революционных сил в непосредст­венном противоборстве с репрессивным аппаратом, нахо­дящимся на службе североамериканских монополий и национальных олигархий. В этой работе жизнь революци­онера или успех миссии зависят главным образом от его твердости, способностей, дисциплины и умения ставить в известность об этой деятельности только тех, кто в ней участвует и имеет отношение к выполняемой задаче. Ей объяснили, что она призвана на революционную войну Латинской Америки и должна быть готова пролить свою кровь».

    Из этой раздражающе велеречивой цитаты можно сде­лать заключение, что бедная неопытная русалочка против своей воли попала в некое учреждение, полное смутных фигур, занятых туманной, но, несомненно, опасной дея­тельностью. и обнаружила, что выхода нет: ее избрали, она призвана и должна быть готова пролить свою деви­чью кровь. Надо думать, эта картина не совсем верна. Знаменитая кубинская балерина Алисия Алонсо, близко знавшая Иту Бунке, после трагического 'завершения бо­ливийской герильи сказала: «Я думаю, что Тамара сде­лала со своей жизнью то, что и предполагала сделать». Есть сведения, что до подключения к боливийской про­грамме Таня уже работала с никарагуанскими командос, которые проходили тренировку на Кубе. Видимо, к тако­му роду деятельности ее влекло, причем влекло не только профессиональное любопытство: вообще у Тани был аван­тюрный склад души, не такая уж, кстати, редкость у миловидных девушек с тонкими готическими чертами.

    В нашей литературе имеет хождение версия, согласно которой не какие-то «люди, взявшие на себя ответст­венность», а сам команданте Эрнесто Че Гевара, министр промышленности, предложил Тане стать связной новой ге­рильи, и произошло это в марте 1964 года. Таня с радо­стью и готовностью согласилась. Че Геваре был нужен надежный и сообразительный человек для проведения предварительной разведки, а Таня, безусловно, по всем  статьям на эту роль подходила.

    «Партизанская разведка ведется непосредственно в зоне противника. Туда должны проникать мужчины и осо­бенно женщины, завязывать знакомство с солдатами и постепенно выведывать всевозможные сведения».

    Вот конкретность и простота, столь присущие жиз­ненному стилю Че Гевары: никаких многословных перио­дов, оголенная, как электрический провод, правда.

    И в апреле 1964 года Таня под чужим именем отпра­вилась в Западную Европу. Ее легенда (дочь аргентин­ского помещика и немецкой эмигрантки) должна была обрасти так называемыми «дружбами»: где бы ни поме­стил ее для выполнения задания команданте Гевара, ей нужен был набор реальных адресов для необязательной переписки. Девушка без прошлого, без поклонников и приятельниц — это что-то угрюмое и подозрительное. Странное, должно быть, впечатление производили Тани­ны письма на ее новообретенных подруг: имитация де­вичьей живости, без деталей, без обмолвок и сплетен, без простодушных секретов — и, разумеется, без политики, к которой помещичьи дочки, как правило, равнодушны...

    В ноябре 1964 года высокая стройная девушка с тем­ными крашеными волосами, очень светлой кожей и боль­шими сине-зелеными глазами, по паспорту Лаура Гутьеррес Бауэр, прибыла из Буэнос-Айреса в столицу Боливии город Ла-Пас. Знаток всех тонкостей и секретов разведработы Дэниэль Джеймс замечает мимоходом, что в леген­де красавицы Лауры имелась изначальная слабина: стран­новатым должно было показаться, что балованная дочка богатых родителей променяла утонченный Буэнос-Айрес, этот испано-американский Париж, на провинциальный Ла-Пас — для того лишь, чтобы изучать здесь фармакологию. Только отстраненный от реальности и равнодушный к подробностям жизни человек мог составить такую леген­ду. Понадобилось пустить в ход все личное обаяние, что­бы эта изначальная несуразность была позабыта, и кор­ректировать легенду пришлось на ходу. В интересах дела Лаура превратилась в лишенную семейной поддержки беднячку, которая вынуждена ютиться в крохотной деше­вой квартирке, спать за неимением мебели на полу и за­рабатывать на жизнь частными уроками немецкого языка. Эти уроки и позволили Лауре войти во многие хорошие дома Ла-Паса и установить более двухсот контактов, многие из которых вели прямо в канцелярию президента республики. Начальнику отдела информации президент­ской канцелярии Муньосу эта спокойная, рассудительная девушка настолько понравилась, что он сделал ее своим личным секретарем.

    Согласно инструкциям, Таня должна была «устанав­ливать связи внутри вооруженных сил и правящей бур­жуазии, ездить по стране и изучать формы эксплуа­тации шахтеров, крестьян и рабочих и стараться непо­средственно выявить их эксплуататоров в ожидании кон­такта, который обозначит момент начала решающей ак­ции». Фармакология как сфера интересов была выбрана именно для оправдания поездок по стране. Отказавшись от этой версии, Таня стала демонстрировать повышен­ный интерес к боливийскому песенному фольклору: это давало возможность, не вызывая подозрений, ездить по самым глухим уголкам страны и делать магнитофонные записи. Имитация увлечения переросла в подлинный ин­терес, и после гибели Тани обнаружилось, что ее коллек­ция записей боливийских народных напевов действитель­но уникальна...

    Инструкция команданте Гевары предписывала Тане «ждать контакта с Гаваной, ни при каких трудностях ситуации не обращаться за помощью, не раскрывать свою личность никакой организации, партии или отдельному лицу; ни в коем случае не вступать в контакт с Ком­мунистической партией Боливии и с отколовшейся от нее группой Оскара Саморы». Единственное исключение было сделано для боливийца Гядо Передо Лейге по клич­ке Инти. Инти являлся членом ЦК КПБ, однако был не­доволен миролюбивым курсом «старых большевиков» (так обозначалась в зарождающейся герилье политическая верхушка КПБ, придерживавшаяся линии Москвы) и склонялся к вооруженной борьбе. Инти и его брат Коко, дважды побывавший на Кубе и в Советском Союзе, тоже сторонник вооруженной борьбы,— эти два боливийца ста­ли подлинными (а не фиктивными, как все остальные) друзьями Тани в Ла-Пасе.

    Старший брат Инти и Коко был крупным чиновником, начальником департамента радиовещания министерства внутренних дел, и, видимо, с его помощью Таня получила прекрасную работу: радиостудия города Санта-Крус пред­ложила ей вести забавную передачу под названием «Со­веты безответно влюбленным». Своим мелодичным голос­ком с легким немецким акцентом, отчего-то вызывавшим доверие радиослушательниц, Таня зачитывала вслух письма несчастных девушек с жалобами на холодность или неверность их избранников и давала рекомендации, как избыть горе. В скором времени передача приобрела всеболивийскую популярность, и разведчицу герильи бук­вально завалили сентиментальными письмами. Помимо заработка и славы работа на радио давала Тане воз­можность выходить с зашифрованными посланиями в от­крытый эфир, достаточно было, как бы затрудняясь в чтении, произнести несколько неразборчивых слов: мно­гие письма влюбленных дурочек, искавших радиоутеше­ния, написаны были далеко не каллиграфически. К это­му способу Таня позднее много раз прибегала, поддер­живая связь с лагерем Че Гевары.

    Но настоящее прикрытие мог обеспечить ей только боливийский паспорт. Пришлось вступить в фиктивный брак с молодым боливийцем из города Сукре. Ни о каком платоническом союзе единомышленников (но Чернышев­скому) не было даже речи, Танин суженый мечтал по­ехать на учебу в Югославию и ради достижения этой цели согласен был на все закрыть глаза. Таня обещала ему свое содействие и сдержала слово. Сразу же после свадьбы супруг Лауры уехал в Белград и более ничем ей не докучал. Так Ита Бунке стала гражданкой Боливии.

    А команданте Эрнесто Че Гевара писал в те дни свои прощальные письма.

    «Дорогие Ильдита, Алеидита, Камило, Селия и Эрне­сто!

    Если вам когда-либо придется прочитать это письмо — значит, меня уже нет вместе с вами. Вы с трудом будете меня вспоминать, а маленькие и вовсе ничего не вспом­нят.

    Ваш отец был человеком, который действовал так, как думал, и оставался верен своим убеждениям.

    Растите хорошими революционерами. Учитесь упорно. чтобы овладевать техникой, которая дает власть над при­родой. Помните, что самое главное — это революция и что каждый из нас в отдельности ничего не значит.

    И сверх того — будьте всегда способны откликнуться всей глубиною души на любую несправедливость, в ка­ком бы уголке планеты она ни была допущена. Отзыв­чивость — вот самая прекрасная черта революционера.

    До свидания, детки, надеюсь вас еще увидеть.

    Целую крепко и обнимаю. Папа».

    «Дорогие старики!

    Вновь чувствую я пятками своими ребра Росинанта, снова пускаюсь в дорогу со своим щитом.

    Десять лет тому назад я писал вам первое прощаль­ное письмо. Помню, я жаловался в нем, что не стал ни добрым солдатом, ни хорошим врачом; последнее меня больше не интересует, а как солдат я не столь уж и плох.

    Ничего, по сути, не переменилось, разве что я стал немного умней; мой марксизм укоренился и очистился.

    Верую в вооруженную борьбу как единственный вы­ход для народов, борющихся за освобождение, и в своих воззрениях я последователен до конца. Многие назовут меня авантюристом, да я и есть авантюрист — но только из таких, кто сам рискует своей шкурой, чтобы доказать свою правоту.

    Может быть, я пытаюсь доказать ее в последний раз. Я не ищу конца, но он логически возможен. Если так — я в последний раз вас обнимаю.

    Я очень любил вас, только не умел выразить свою нежность, я суров в своих поступках, и, должно быть, вы не всегда меня понимали. Да, понять меня нелегко, поверьте мне хоть сегодня.

    Теперь воля, которую я в себе так любовно отшлифо­вал, будет понукать мои хилые ноги и усталые легкие. Я заставлю их работать.

    Не поминайте лихом скромного кондотьера XX века.

    Поцелуйте Селию, Роберто, Хуан-Мартина, Пототина, Беатрис — в общем, всех.

    Крепко вас обнимает ваш блудный и неисправимый сын».

    «Миаль, не знаю, что оставить тебе на память. При­казываю тебе отправиться на рубку сахарного тростника. А мой походный дом снова стоит на двух лапах, и мои мечты безграничны — пока точку на них не поставит пуля. Жду тебя в своих краях, мой оседлый цыган, когда пороховой дым рассеется».

    Прощальными интонациями проникнуто и письмо Че Гевары в редакцию уругвайского еженедельника «Марча»:

    «Участь революционера-авангардиста возвышенна и печальна. Руководители революции имеют детей, которые в своем первом лепете не привыкают упоминать отцов­ское имя; они имеют жен, которые обречены стать частью их общей жизненной жертвы, приносимой для того, что­бы довести революцию до конца; круг их друзей в точно­сти соответствует кругу товарищей по борьбе. Вне рево­люции для них нет жизни... В этих условиях надо иметь большую долю человечности, большую долю чувства спра­ведливости и правды для того, чтобы не впасть в край­ности догматизма, в холодную схоластику, в изоляцию от масс... Мы идем вместе со всеми к новому человеку, фигура которого проблескивает на горизонте... Путь долог и частично неведом; мы знаем наши пределы. Мы сде­лаем человека XXI века, мы сами... Примите мой риту­альный привет как пожатие рук или молитву «Дева пречистая». Родина или смерть».

    Письма эти были написаны к 1 апреля 1965 года, а в Ла-Пасе Че Гевара появился лишь в конце следую­щего, 1966-го. Столь долгое отсутствие одного из членов гаванского триумвирата не могло остаться незамеченным, и, как это водится, начались пересуды. «Че погиб в казе­матах «Кабаньи»... Нет, сражается в Перуанских Ан­дах!.. Он бежал в Доминиканскую Республику... Продал Соединенным Штатам все кубинские военные секреты и исчез в неизвестном направлении... Кастро держит его под домашним арестом и собирается предать публичному суду». Людям нравятся такие загадки, в глубине души потребитель газетного чтива хранит убеждение, что и со­ставляются они, как кроссворды, исключительно для его развлечения, и горько недоумевает, когда разгадка оказы­вается не такой... что, как правило, и происходит, ибо жизнь была бы глупа, если б протекала согласно чело­веческим о ней представлениям.

    Соблюдая, по-видимому, предварительную договорен­ность, Фидель Кастро уклончиво отвечал на вопросы о Че Геваре:

    «Команданте Гевара находится там, где он нужен ре­волюции, отношения между нами великолепны и ничем не омрачены».

    Сведущие люди глубокомысленно кивали: им было ясно, что сделан посев новой партизанской легенды. Насилие эффективно не само по себе, истинная мощь его — в намерениях, которые всегда возвышенны и бла­городны (если, разумеется, исключить явную патологию), и в той славе, которая насилие окружает. Террористы, охотившиеся за российскими самодержцами, были, в сущ­ности, марионетками полиции, но легенда, окутавшая их деяния, представляет собою одну из вершин мифотворче­ства. Грозная тень аргентинского «лампиньо» с крохотной звездочкой на черном берете как бы нависла над нашей планетой, и его темные расширенные глаза бестрепетно и невидяще вглядывались в очертания континентов. Не­сомненно, был разработан сценарий: период уклончивых ответов обеспечивал лазерную накачку, далее должно было воспоследовать официальное признание факта отсутствия, тумблер щелкнул, гудение прекратилось — и наступила мертвая тишина, а затем вспыхивает острый синий луч, и миллионы голосов во всех концах Земли единовремен­но восклицают: «Вот он! Смотрите, вот он!»

    «Мы не обязаны отчитываться ни перед кем о место­пребывании Че Гевары. Достаточно сказать, что он жив и здоров. Когда люди услышат о нем? Не ранее, чем тогда, когда команданте Гевара того пожелает».

    Между тем донья Селия вскоре по получении через Рикардо Рохо предварительного (еще не прощального) письма оказалась в «Санаторию Сталлер»: рак груди вновь заявил о себе, и дни доньи Селии были сочтены. Перед лицом неизбежности мать пожелала увидеть сына. Дон Эрнесто позвонил в Гавану, но Алеида сказала ему, что ее муж находится за пределами Кубы, а где именно — она не знает. Без ответа осталась и посланная на минпром Кубы телеграмма, на сообщение о кончине доньи Селии в латиноамериканской печати Эрнесто никак не отреаги­ровал, и на этом основании Рикардо Рохо сделал вывод, что человек, лишенный доступа к прессе, если он вообще жив, несомненно, находится за решеткой: наверно, Фи­дель Кастро, имеющий все основания приписать Че Ге­варе ответственность за экономические неурядицы, счел за благо устранить еще одного соперника. Толстяку, ни­когда не носившему вселенной в своей голове, представ­лялось очевидным, что он учел все мыслимые варианты.

    3 октября 1965 года на учредительном заседании Цент­рального Комитета Коммунистической партии Кубы Фи­дель Кастро выступил с важным сообщением.

    «В нашем ЦК отсутствует человек, который в наи­высшей степени... паутина клеветы... сбить людей с толку, посеять беспокойство и сомнение... всяческие предсказа­тели, специалисты по кубинскому вопросу и электрон­ные машины, работающие без сна и отдыха... вот он, страшный и зловещий коммунистический режим, где люди исчезают бесследно и необъяснимо...»

    Затем Фидель Кастро зачитал большое письмо Эрне­сто Че Гевары, обращенное лично к нему, в этом письме Че навеки прощался с кубинским народом, «который уже стал моим», отказывался от всех постов и званий, вклю­чая пост министра, воинское звание команданте и кубин­ское гражданство, и снимал с Кубы ответственность за свои дальнейшие действия в каком бы то ни было уголке земного шара, «где требуется моя скромная помощь».

    «Моя единственная серьезная ошибка заключается в том, что я не верил в тебя еще больше с самых первых дней в Сьерра-Маэстре, что я недостаточно быстро оценил твои качества вождя и революционера... Но я горжусь, что последовал за тобою без колебаний, что мыслил так же, как ты, так же видел реальность и так же оценивал опасности и принципы... И если мой последний час за­станет меня под другими небесами, моя последняя мысль будет о твоем народе и о тебе».

    Присутствовавшие при этом событии устроили овацию Алеиде Марч, которая сидела молча, одетая во все чер­ное, с опущенными глазами.

    Латиноамериканская сказка приближалась к своему скорбному финалу. Несправедливо пристрастен Дэниэль Джеймс, написавший в этой связи следующие строки:

    «Высланный, по сути дела, своей приемной родиной и апостолом коммунизма в Латинской Америке, Че нуждал­ся в революции больше, чем она в нем нуждалась. Разве без революции не валялся бы он на обочине всемирной истории? Но возвращаться в герилью в неполные сорок лет после семилетнего периода лимузинов с шоферами и сравнительно обеспеченной жизни было не так-то лег­ко...» Трудность этого рода не была Че Геваре знакома, он не знал комфорта лимузинов и особняков, он в нем пре­бывал, в этом внешнем комфорте, но существовал лишь внутри себя самого.

    Где же Че Гевара пропадал в течение пятнадцати месяцев? Дэниэль Джеймс, которому, конечно, такие под­робности известны, утверждает, что Фидель Кастро ото­брал 125 кубинских офицеров и послал их с Че Геварой в бывшее Бельгийское Конго. В самом деле, конголезский вариант очага новой герильи Че Гевару интересовал дав­но. Кровь Патриса Лумумбы, пролитая в начале 1961 года, еще не остыла. В своем прощальном выступлении на Генеральной Ассамблее ООН Че Гевара яростно обличал «гиен и шакалов западной цивилизации, кормящихся без­защитными народами и вершащих свою кровавую тризну на родине великого идеалиста Патриса Лумумбы». В сво­ем последнем турне по третьему миру Че кружил вокруг Конго, присматриваясь к этому бескрайнему африкан­скому болоту, заходя то с одной, то с другой стороны. В Браззавиле он обсуждал с Массамба-Деба проблемы и трудности лумумбистских повстанцев, в Танзании встречался с вождями черной герильи и, видимо, совер­шал с ними инспекционную поездку по Восточной про­винции Конго.

    Факт участия Че Гевары в боевых действиях лумумбистов в Конго не подтвержден кубинскими докумен­тальными источниками, которые вряд ли будут скоро рас­крыты во всей полноте. В нашей литературе конголез­ский вариант проходит лишь в форме намеков: «Обна­деживающе выглядела ситуация и в бывшем Бельгий­ском Конго, где с момента убийства Патриса Лумумбы не прекращались партизанские действия его сторонни­ков». Кое-кто находит подтверждение этой гипотезы в письме Че Гевары старшей дочери Ильдите:

    «Ты должна знать, что я нахожусь далеко и еще дол­го буду далеко от тебя, я делаю то, что могу, в борьбе против наших врагов. Не так уж много, но кое-что делаю и надеюсь, что ты сможешь и впредь гордиться своим отцом так же, как я горжусь тобой».

    Однако следы Конго в этом письме можно отыскать лишь при большом усилии воображения. Существует, по-видимому, еще одно письмо, упоминаемое под назва­нием «Друзьям в Гавану», на него ссылается Энрнке Сальгадо:

    «Политический уровень моих солдат большей частью определяется пиршеством, устраиваемым из советников, которых они убивают».

    Хотя черный юмор, содержащийся в этой цитате, и характерен для Че Гевары, за достоверность ее поручить­ся трудно. Правда, есть еще и свидетельство Помбо, од­ного из участников боливийской герильи. В дневниковой записи Помбо, посвященной гибели боливийца Бенхамина, говорится:

    «Борьба началась с печального напоминания о Конго, где товарищ Митуриде, начальник штаба, тоже утонул».

    В Конго в те месяцы продолжалось восстание, под­нятое бывшим министром правительства Лумумбы Пье­ром Мулелс. Как утверждает Сальгадо, кубинцы проник­ли в зону боевых действия с восточной стороны, через озеро Танганьика. Мятежники, хорошо снабжаемые через границу и вооруженные советским оружием, сражались под присмотром алжирских советников. Помощь Че Гева­ры, строго говоря, не являлась тут жизненно необходи­мой, однако Пьер Мулеле не боялся интернационализа­ции своей герильи и с благодарностью принял кубинских гостей.

    Боеспособность повстанческих отрядов Мулеле и Сумиало разочаровала Че Гевару: неграмотные и суеверные конголезские мятежники в большинстве своем были убеж­дены, что их командиры обладают мистической, колдов­ской силой, и вожди герильи поддерживали эти суеверия в надежде, что они укрепляют боевой дух. Достаточно было незначительной неудачи, чтобы безудержный во­сторг сменился такой же безудержной паникой. «Конго­лезский опыт Че скоро кончился,— пишет Дэниэль Джеймс.— Че увидел, что мятежники хаотичны, не рас­положены сражаться и во многих случаях крайне развра­щены. В конце 1965 года они оказались не в состоянии защитить свою хорошо укрепленную базу в Атсоме. Не сдержав отвращения, Че попросил Фиделя Кастро прекра­тить всякую помощь повстанцам и затребовать людей обратно в Гавану: присутствие кубинских бойцов в Конго серьезно компрометировало кубинскую революцию».

    В определенном смысле конголезская экспедиция по­служила тренировке будущих бойцов боливийской ге­рильи: испытание в африканском зеленом аду прошли (кроме Помбо) Артуро, Браулио, Моро, Пачо, Урбано, Тума и таинственный (не вычисленный даже Даниэлем Джеймсом) Сегундо — словом, половина офицерского корпуса Че Гевары в Боливии.

    Че вернулся из Конго в марте 1966 года. Вернулся с облегчением: в тропической Африке вновь пробудился дремавший зверь его недуга, и было несколько присту­пов, подобных отсроченной смерти. Нет, уж если умирать, то только на американской земле. «И он уходит,— пи­шет Сальгадо,— уходит освобождать угнетенных Амери­ки, уходит, отождествляя себя со своей необъятной ро­диной, со своей великой космической матерью, с которой связан всей глубиной своего «Я». Связан так, как был связан с тою, которая его породила... Никто не может освободиться от своего биологического императива».

    Здесь очень верно, неожиданно верно среди баналь­ностей звучит слово «отождествляя». Ведь если Че отож­дествлял себя с Америкой, то он ушел освобождать самого себя...

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 21      Главы: <   12.  13.  14.  15.  16.  17.  18.  19.  20.  21.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.