14 - Скромный кондотьер. Феномен Че Гевары - Алексеев В.А. - Революция - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Политические войны
Политика в разных странах
Основы политической теории
Демократия
Революция
Анархизм и социализм
Геополитика и хронополитика
Архивы
Сочинения

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 21      Главы: <   10.  11.  12.  13.  14.  15.  16.  17.  18.  19.  20. > 

    14

    Год 1962-й, объявленный на Кубе «Годом Планиро­вания», стал на деле годом недомыслия и безрассудства, едва не открывшего истинно новую эру — эру ядерных сумерек. Много пишут о мудрости и благоразумии всех трех задействованных в Карибском кризисе сторон. Муд­рость, однако, предполагает способность предвидеть, этим ни одна из сторон не блеснула: на краю обрыва сработали лишь страх и инстинкт.

    О Карибском кризисе еще будет написано — много и подробно, когда раскроются наши и кубинские архивы. В данной книге и не ставится задача рассказать обо всех обстоятельствах этой захватывающей и в то же время неприглядной истории: автор не может похвастаться доступом к закрытым распределителям информации. Тем не менее история эта, отступившая от нас уже на срок жизни целого поколения, укладывается в абзац аккуратного текста, который требует элементарной рас­шифровки.

    Вот он, этот абзац:

    «Карибский кризис (1962) — междунар. кризис, вы­званный агрессивными действиями империализма США, направленными на удушение кубинской рев-ции. Боль­шую роль в ликвидации кризиса сыграл Сов. Союз».

    Как же развивались события? В мае 1962 года Никита Хрущев в узком кругу впервые высказал мысль о том, что было бы неплохо установить на Кубе ядер­ные ракеты. В начале июня в Гавану под чужим именем прибыл главнокомандующий ракетными войсками страте­гического назначения СССР, и на его вопрос о возмож­ности такого шага Фидель Кастро дал положительный ответ. Соответствующее секретное соглашение было проработано в конце июня, когда в Москве находился Рауль Кастро. А в середине июля ракеты и обслуживаю­щий персонал уже начали прибывать на Кубу. Это были Р-12 и Р-14 с дальностью действия от двух до четы­рех тысяч километров, способные донести ядерные бое­головки до столицы любого штата США — за исключе­нием северо-западного угла. В августе проект соглашения был передан Фиделю Кастро, который внес в него свои мотивировки. Предполагалось, что соглашение будет под­писано и обнародовано в ноябре, когда на Кубу при­будет с визитом Никита Хрущев.

    Че Гевара также внес посильный вклад в подготовку к этому волнующему событию. 27 августа он прибыл в Москву, видимо, для того, чтобы обсудить с Хрущевым вставки, сделанные Фиделем Кастро, и придать тексту соглашения окончательный характер. Ввиду особой сек­ретности дела, в тайну которого не были посвящены даже дипломаты, официально сообщалось, что Че Гевара будет вести переговоры о строительстве на Кубе метал­лургического комбината.

    На сей раз Москва должна была понравиться Че Геваре. Стояла отличная солнечная погода, столица только что отшумела, встречая космонавтов Николаева и Попо­вича. Газеты были полны отчетами о ходе уборочной страды: «Мастера золотых початков! Отличная кукуруза на полях колхоза имени XX партсъезда!» Никита Сер­геевич находился в Ялте, сочетая отдых с приемом важ­ных гостей.

    «30 августа Председатель Совета Министров СССР Никита Сергеевич Хрущев принял в Ялте Эрнесто Гевара Серна и Эмилио Арагонеса Наварро и имел с ними про­должительную беседу, которая протекала в исключительно дружеской, сердечной обстановке и в духе полного вза­имопонимания».

    Наши люди, ни о чем, естественно, не подозревав­шие, пробегали эту заметку глазами, дивились красоте экзотических имен (фамилия Че Гевары была по-преж­нему неподвластна нашим газетчикам; правда, к его лицу стали понемногу привыкать: «А, это Федин финансист...»), машинально отмечали «исключительно дружескую об­становку» и одобрительно кивали: правильно, все так и должно быть, кубинцы — замечательные ребята. Раньше считалось само собой разумеющимся, что единственный надежный друг у нас — это Китай, а Восточная Евро­па — постольку-поскольку... Теперь с Китаем похужало, но вот Фидель Кастро — замечательный мужик. И этот, Гевара Серна, тоже ничего, хотя и себе на уме. Как они там, на своих выселках, не боятся? «Вива Куба! Патриа о муэрте! Венсеремос!»— эти слова были у всех на слуху. Новый квартал в Москве, застроенный серыми пяти­этажками, обитатели его называли «наша Куба». А когда по телевидению показывали панораму Гаваны с ее сахар­ными небоскребами (причем показывали бегло, стыдливо, как неприличную картинку), мы дружно произносили:

    «Ух ты!» Этакий проплывающий в тропическом мареве прообраз светлого завтра, который для самой Кубы яв­лялся вчерашним днем.

    Взаимопонимание между Геварой и Хрущевым в те дни действительно было полным: оба полагали, что ра­ботают на завтрашний день. Че мог по праву считать себя соавтором ракетной идеи: не он ли с тонкой аргентин­ской усмешкой говорил во время прошлого визита, что предостережение Никиты носит символический ха­рактер? Хрущева это не могло не зацепить: «Ах, вам нужны вещественные аргументы?» Два простодушных хитреца, оба себе на уме, исходили из того, что лишь один из них держит руку на пульсе истории. Че Ге­варе нужно было уплотнить революционный процесс, чтобы русский ракетный кнут подхлестнул глобальную герилью. У Никиты Сергеевича, сытого радикализмом по горло, имелись собственные мотивы: ракеты на Кубе — это было первой заявкой на военное равенство, ответом на турецкий вызов США (Р-12 и Р-14 были аналогичны тем, которые Соединенные Штаты держали на своих базах в Турции) и демонстрацией глобальной силы, в которую сам Хрущев крепко уверовал после прошло­годних удачных испытаний сверхмощной бомбы. Что же касается согласия кубинской стороны, то Никита был неплохим психологом и не разделял сомнений посла Алексеева, который полагал, что Фидель Кастро отка­жется от такой горбушки. Никита чувствовал, что молодым азартным идеалистам, пришедшим к власти на малень­ком острове, тесно в этих пределах, они горят желанием выйти на континентальный простор и бороться за счастье угнетенных народов.    -

    «Раньше мы были последней картой в колоде,— го­ворил Фидель Кастро,— последней спицей в колеснице, а сегодня, несомненно, мы — первая карта во всех коло­дах мира. Пусть янки бросают что хотят, даже если они сбросят атомную бомбу,— здесь всегда найдутся люди, которые продолжат борьбу... И тогда уж им придется за­пастись двумя корзинками: одной — чтоб давать пода­рочки, а другой — чтобы принимать доброхотные даяния. причем корзинка для доброхотных даяний должна быть весьма и весьма вместительной...»

    В этом фрагменте речи Фиделя Кастро и лексикон, и стиль почти хрущевские, и юмор страшновато-игривый, слегка затянутый, по-малороссийски нарочитый. Кстати, и образ ежа, которого предполагалось запу­стить в североамериканские джинсы, странным обра­зом перекликается со словами Фиделя Кастро, сказан­ными задолго до рождения ракетной идеи,—о том, что из смирной сардинки Куба, ощетинившись, превратилась в морского ежа.

    Хрущев полагал, что, помимо стратегического выиг­рыша, размещение ракет принесет пользу и Кубе: при таком раскладе Кеннеди не решится на вторжение. Мысль о том, не получится ли как раз наоборот, что ракеты спровоцируют Кеннеди на непредсказуемые деяния,— эта мысль не тревожила Никиту Сергеевича: терпим же мы американские ракеты у себя под брюхом — и ничего. Вот тут-то и был допущен жестокий просчет: наша притерпелось к опасности экстраполировалась на балован­ное дитя географии.

    Джон Фицджералд Кеннеди, 35-й президент США, тоже не был младенцем, ничего не ведающим об этой взрослой игре. В том же номере «Правды», где сооб­щалось о ялтинской беседе Хрущева и Че Гевары, поме­щена была и заметка о пресс-конференции Кеннеди, на которой он заявил, что не поддерживает идею втор­жения на Кубу в настоящий момент, а когда его последние слова вызвали оживление в зале, добавил, что эти слова не имеют никакого второго значения. Джон Кеннеди превосходно знал, что слова «в настоя­щий момент» имеют второй смысл, они и сказаны были специально для того, чтобы поддержать захватывающую игру. Четверть века спустя Макнамара мог со спокой­ной совестью говорить, что Соединенные Штаты не имели ни малейшего намерения вторгаться на Кубу, но и Хру­щев, доживи он до этих времен, клятвенно подтвердил бы, что Советский Союз не собирался накрывать ракет­ным огнем Арканзас. Что означает «в настоящий момент»? На этой неделе? В текущем году? В политических играх той поры любая неясность толковалась, вопреки всем презумпциям, не в пользу оппонента и считалась не­опровержимым доказательством его злонамеренности. Такова была юстиция нетерпимости, подогретой мессиан­скими настроениями всех трех участников конфликта, полагавших себя призванными историей для того, чтобы избавить мир от зла.

    Визит Че Гевары в Советский Союз был использован нами и Кубой для того, чтобы дать первый звонок и предупредить оппонента и мировую общественность о предстоящих важных событиях. В коммюнике после не­скольких фраз о металлургии было написано: «...состоял­ся обмен мнениями в связи с угрозами агрессивных империалистических кругов в отношении Кубы. Прави­тельство Кубы ввиду этих угроз обратилось к Советскому правительству с просьбой об оказании помощи воору­жением и соответствующими техническими специалистами для обучения кубинских военнослужащих. Советское правительство с пониманием отнеслось к этой просьбе правительства Кубы, и по данному вопросу была достиг­нута договоренность...»

    Читая последние слова, наши доверчивые люди много­значительно переглядывались («Ясненько!»), не подозре­вая, что договорились, не спрашивая их согласия, о коллективном самоубийстве. Ни слова о ядерных ракетах в коммюнике, естественно, не было сказано, одни лишь общие слова: «Пока имеют место угрозы со стороны указанных кругов в отношении Кубы, Республика Куба имеет все основания принимать необходимые меры для обеспечения своей безопасности... а все подлинные друзья Кубы имеют полное право откликнуться на эту законную просьбу».

    Коммюнике, таким образом, убивало еще двух зайцев:

    снимало с нас ответственность за ракетную инициативу и предлагало пропагандистскую болванку для прессы. А четыре десятка ракет уже поступили на Кубу, продол­жали прибывать наши ракетчики, общее число которых должно было составить сорок тысяч человек. Печальна служба газетчиков, государевых человеков, призванных обслуживать идею, в которую их даже не посвящают. Печальны и жалки наши газетные сообщения тех дней. «Вот это вовремя,— говорит пожилой худо­щавый рабочий Гарсиа Посада.— И пусть в Советском Союзе знают: кубинские рабочие, кубинские крестьяне, наша армия сумеют использовать это оружие для защиты революции». И все вокруг согласно кивают головами:

    «Да, сумеют».

    Ни худощавый кубинский рабочий (если он существо­вал в природе), ни автор этого репортажа не знали и знать не могли, что обслуживание и охрана «средств» поручались только советским военнослужащим и что эти «средства» находились в полном распоряжении прави­тельства СССР. Кубинского рабочего никто не спраши­вал, согласен ли он с тем, чтобы с зеленых склонов Сьерра-Маэстры советские ракеты были нацелены на Нью-Йорк. Равно как не спрашивали об этом и автора репор­тажа.

    Однако звоночек, прозвеневший в подписанном Че Ге­варой коммюнике, был сразу же услышан североамери­канцами. Не зная еще о ракетах, они занервничали. Газеты и журналы Соединенных Штатов требовали принятия самых решительных мер — в ответ неизвестно на что: «Надо что-то делать с Кубой... Это остров, по­раженный инфекцией... Было бы интересно установить военно-морской кордон вокруг Кубы, порыскать в этом районе и захватить суда, а кроме того, заявить нашим благородным союзникам, что мы не потерпим, чтобы они доставляли на Кубу русские материалы...»

    Заявление ТАСС, призывавшее к благоразумию, со­держало успокоительные обороты: «Мы отнюдь не скры­ваем... некоторое количество вооружения... Разве эти сред­ства могут угрожать США?»

    Видимо, мысль о ракетах кого-то в Соединенных Шта­тах посетила, потому что ТАСС авторитетно разъясняет:

    «Советскому Союзу не требуется перемещать в какие-то другие страны имеющиеся у него средства для отраже­ния агрессии, для ответного удара... Советский Союз рас­полагает настолько мощными ракетоносителями этих ядерных зарядов, что нет нужды искать места для их размещения где-то за пределами СССР».

    Кеннеди ответил резко и раздраженно: «Если США когда-либо сочтут необходимым предпринять военную ак­цию против коммунизма на Кубе, то никакое поставлен­ное коммунистами оружие и никакие их технические со­ветники не смогут ни отсрочить эту акцию, ни пред­отвратить».

    С нашей точки зрения, это была неприкрытая и наг­лая угроза, а американцы точно так же восприняли заяв­ление ТАСС.

    «Речи Кеннеди и угрозы Кеннеди,— говорил Фидель Кастро,— очень напоминают выступления и угрозы Гит­лера. Гитлер угрожал соседним народам... пугал их свои­ми танками, своими бронетанковыми дивизиями. Теперь Кеннеди угрожает Кубе... пугает тем, что его терпение ис­сякает... Ах, терпение его может иссякнуть!»

    3 октября американский астронавт Уолтер Ширра сделал шесть витков вокруг Земли. Накануне этого поле­та МИД СССР получил уведомление от госдепартамента США и заверил, что Советский Союз не предпримет ника­ких попыток помешать полету. Это было последним про­светлением разума перед приступом всеобщего психоза.

    14 октября американский самолет У-2. пролитая на большой высоте над Кубой, произвел аэрофотосъемку, и 16 октября на стол президента Кеннеди легли фотогра­фии советских Р-12 и Р-14, еще, правда, не развернутых на боевых позициях. Сообщение привело Кеннеди в ярость — и не только потому, что военная угроза оказа­лась у самого порога Соединенных Штатов, которые дав­но от этого отвыкли. Президент, как говорят теперь, был оскорблен тем, что ракеты ввезены тайно, без какого бы то ни было оповещения, а ведь он до последнего дня пытался сбить накал страстей, уверяя, что военные уси­лия русских на Кубе преувеличены. И вот, пожалуй­ста, такой подарок — как раз накануне промежуточных выборов, когда всякий президент надевает башмаки с осо­бенно высокими каблуками...

    Советники предлагали Джону Кеннеди широкий на­бор ответных мер — от негласных дипломатических кон­тактов до высадки морской пехоты и свержения Фиде­ля Кастро. Первый вариант оставлял Хрущеву возмож­ность так же негласно признать свою неправоту — и, со­храняя лицо, отступить; последний обещал непредсказуе­мый ответ. Сам Кеннеди склонялся к хирургически точ­ному бомбовому удару по ракетным позициям (офици­ально Советский Союз не объявлял, что на острове име­ется его ракетная база, и можно было представить дело так, что ликвидированы военные сооружения неизвестно­го происхождения), однако же, взвесив все обстоятель­ства, отказался от этого кинематографического варианта и, отклонив миротворческие предложения, вроде удаления ракет США из Турции и с Кубы одновременно или об­мена кубинских ракет на базу Гуантанамо, остановился на морской блокаде Кубы.

    Перед тем как оповестить мировую общественность о своих намерениях, Кеннеди принял у себя в Овальном кабинете министра иностранных дел СССР Громыко и, не вынимая из ящика стола фотографии советских ракет, начал беседовать с ним о германском мирном урегулиро­вании и—в общих чертах — о положении вокруг Кубы. Кеннеди заверял Громыко, что у США нет намерений предпринимать какие бы то ни было военные акции про­тив Кубы (и не в настоящий момент, а вообще), Громыко отстаивал право Кубы укреплять свою оборону. Позже советского министра упрекали в том, что он не по­ставил Кеннеди в известность о наличии на Кубе совет­ских ядерных ракет, но, во-первых, при авторитарном ру­ководстве он не имел на это полномочий, а во-вторых, ничто не мешало президенту Кеннеди дать понять собе­седнику, что секрет полишинеля более не секрет (чтобы он, по крайней мере, доложил об этом Хрущеву). Так два крупных политика оказались неспособными проявить дальновидность и вели мелкотравчатую игру, не отвечав­шую ни их рангу, ни уровню политической ответствен­ности.

    Однако Никита Хрущев, по всей видимости, почувст­вовал неладное и провел неспокойную ночь: на другое утро, то есть 19 октября, он принимал военную делега­цию ГДР, и на фотографиях вид у него подавленный и изнуренный.

    Неопределенность тянулась еще трое суток: варианты ответной реакции Кеннеди оказались совершенно не про­считанными, и оставалось только ждать. Советские газет­чики, пребывавшие в полном неведении о размерах бед­ствия, но улавливавшие тоскливое беспокойство в верхах, давали нервозные репортажи о том, что по ночам в окнах вашингтонских кабинетов не гаснет свет, идут непрерыв­ные ночные совещания, а к берегам Кубы подтянуто сорок боевых кораблей, и в готовности номер один нахо­дятся двадцать тысяч морских пехотинцев. Зарубежные друзья Кубы переживали тяжкое недоумение. «Я провел около месяца в этой «канцсрозной крепости»,— пишет Серж Лафори,— и не встретил ни одной колонны русских войск, о которых рассказывают американские газеты. По-видимому, агенты американской разведки их тоже по видели... Нельзя сказать, чтобы на Кубе совсем не было недовольных: мелкие торговцы, некоторые служа­щие. представители средних классов начиняют нахо­дить, что социализм не очень выгоден...» Появление на страницах «Правды» этой последней фразы стало возможным лишь в обстановке неопределенности и поч­ти смятения.

    И вот вечером 22 октября, выступая по телевидению, президент Кеннеди показал  американцам фотографии советских ракет и объявил, чти отдал приказ военно-морскому флоту США перехватывать все суда, идущие на Кубу, подвергать их досмотру и не пропускать оружие, которое, по определению военных, имеет наступательный характер. Этот строгий карантин предписано было ввести с двух часов дня 24 октября. Фактически Хрущеву был предъявлен ультиматум: советские корабли, на борту ко­торых находились новые Р-14, уже держали курс на Кубу, и в распоряжении Хрущева оставались лишь сутки, чтобы принять решение, остановить корабли или ничего не ме­нять. Расчет Кеннеди был именно на унизительное отступ­ление русских в международных водах.

    Само по себе решение подвергать суда, плывущие в международных водах, принудительному инспектирова­нию не имело прецедентов в истории мирного времени в могло быть приравнено к объявлению войны. Но сомни тельной с точки зрения международного права была и установка на чужой территории наступательных ракет без соглашения, которое, кстати сказать, так и осталось неподписанным, и то, что ядерные боеголовки еще не были к ним привинчены, мало что меняло. Теперь, в свете грозной опасности, примитивными выглядели расчеты Хрущева на то, что Кеннеди правильно расшифрует на­значение на пост командующего ракетными базами на Кубе советского кавалерийского генерала. Ворошилов­ский наскок привел (в который уже раз) к беде.

    В ответном заявлении Советского правительства о ра­кетах не говорилось ни слова: весь мир о них уже знал, только нашему народу-богоносцу знать ничего не полага­лось. В заявлении отмечалось, что «правительство США присваивает себе право требовать, чтобы государства от­читывались перед ним, как они организуют свою оборо­ну, докладывали, что везут на своих судах в открытом море», и содержалось предупреждение, что «если агрессоры развяжут войну, то Советский Союз нанесет самый мощный ответный удар». Наши газеты печатали сообще­ния из Гаванского порта, где мирно разгружались транс­порты со станками и цементом, с этими репортажами соседствовали заметки, где говорилось о том, что «Макнамара с самодовольной улыбкой на губах изложил кор­респондентам развернутую программу агрессивных шагов Пентагона», рядом печаталась информация о серьезных военных столкновениях на китайско-индийской границе, и эту картину всеобщего безумия венчали фотографии, на которых крестьяне из опорно-показательного хозяй­ства «Сакартвело» в широких соломенных шляпах, очень похожих на любимые Фиделем Кастро сомбреро в стиле мамби, пересыпали из корзины в корзину кукурузные початки совершенно ужасающей величины. «Лукошко для доброхотных даяний...» Митинг на киевском заводе «Красный экскаватор», смущенные, ничего не понимаю­щие люди под плакатом: «Руки геть вид Куби!» Право, было от чего сойти с ума.

    В день объявления карантина Фидель Кастро высту­пал по кубинскому телевидению. Тон его речи был неров­ным. Он заверял, что «ни один из видов нашего оружия не является наступательным», называл Джона Кеннеди «не столько государственным деятелем, сколько тира­ном...».

    «Народ — это не пираты, а они — пираты. Я хотел бы знать, обладают ли они таким же спокойствием, как мы, чтобы отразить любую неожиданность. Нам придает спо­койствие то, что агрессоры не останутся безнаказанны­ми, что они будут уничтожены...»

    Кеннеди не был, конечно, тираном. Вступив в Белый дом, он сразу же оказался захваченным зубчатыми коле­сами глобальных конфликтов: Хирон, Берлин, Вена — и вот теперь Карибский кризис. Ми сам он, ни люди из его ближайшего окружения но были уверены, что завтра они не проснутся среди огня и руин. А светлые головы в военных фуражках еще торопили события и призыва­ли двинуть Пятый флот в открытый океан, навстречу караванам советских судов. На Кубе тоже кое-кто мечтал уплотнить революционное время — и, подхлестнув клячу истории, ворваться в Кайманеру, на военно-морскую базу Соединенных Штатов.

    Забили тревогу рассудительные, почтенные люди пла­неты. Бертран Рассел упрекал президента Кеннеди: «Вы сделали отчаянный шаг, он угрожает всему человечест­ву. Ему нельзя найти оправдания... Прекратите это безу­мие!» Никиту Хрущева ученый призывал «не дать спрово­цировать себя неоправданными действиями Соединен­ных Штатов на Кубе». Генеральный секретарь ООН У Тан просил правительства СССР и США «воздержаться от любых действий, которые могут обострить положение», и предлагал всем вовлеченным в конфликт сторонам встретиться и спокойно обсудить создавшееся положе­ние. Фидель Кастро, Никита Хрущев и Джон Кеннеди за одним столом... в те дни даже мысль об этом казалась бессовестной. Папа Иоанн ХХ11 взывал по ватиканскому радио: «Пусть же осенит их сознание господь, пусть прислушаются они к воплю тревоги, который поднима­ется к небесам со всех концов Земли: «Мира, мира!»

    А корабли враждующих сторон неуклонно сближа­лись. «Торговые суда, рассекая волны океана, по-прежне­му держат путь на Кубу, идя навстречу американским военным кораблям, навстречу столкновению, которое мо­жет оказаться роковым для судеб человечества». Эта ци­тата из американской газеты, приведенная в «Правде» от 26 октября, вызывала у нашего читателя лишь угрюмое недоумение: «Да что они там, озверели все, что ли?» Последний школяр в мексиканской глубинке знал, что за чушки везут на Кубу наши суда, а мы, как проклятые, украдкой поглядывая на небо, не понимали решительно ничего, руководители наши брюзгливо от нас отмахну­лись: «Эти-то? Перебьются». В Соединенных Штатах по нескольку раз в день на телеэкранах появлялась картинка, изображавшая взаимное расположение судов. В Кремле маршал Малиновский, стоя у карты с указкой в руке, объяснял ситуацию членам Президиума ЦК КПСС. Никто, кроме Хрущева, не задавал ему вопросов... Белый дом и Кремль оцепенели от страха. У Джона Кеннеди было достаточно времени, чтобы припомнить, насколько вспыльчив Никита Хрущев, какими непредсказуемыми бывают его поступки. Хрущев в свою очередь предпола­гал, что этот парень, чего доброго, начнет бомбить ракет­ные площадки...

    Первым ободряющим знаком было согласие обоих ли­деров с предложением У Тана — принять срочные меры хотя бы для того, чтобы избежать непосредственного со­прикосновения судов.

    И вот утром 27 октября в Белом доме было получено послание Хрущева, которое там ждали, как избавление от чумы. Напомнив Джону Кеннеди о Турции, где «наши часовые прохаживаются и поглядывают один на другого», Хрущев писал: «Находящиеся на Кубе средства, о кото­рых Вы говорите и которые, как Вы заявляете, Вас бес­покоят, находятся в руках советских офицеров, поэтому какое-либо случайное использование их во вред США иск­лючено...» Хрущев предлагал мировую: он в течение двух-трех недель вывозит с Кубы «те средства, которые Вы считаете наступательными», а США удаляют свои анало­гичные средства из Турции. Только из этого письма, опубликованного в наших газетах через сутки, советский человек мог сделать вывод (нет, не вывод, а всего лишь предположение), что сыр-бор разгорелся именно из-за ядерных ракет, подобных тем, которые американцы дер­жат в Турции... Читатель менее внимательный и иску­шенный волен был думать что ему аблагорассудится:

    на слово «ракеты» было все еще наложено табу, имевшее только внутрисоюзный смысл. Вряд ли Хрущев так боял­ся, что замороченный тамбовский мужик грозно спросит его: «Ты что это озоруешь?» Здесь был не страх, здесь было привычное пренебрежение к собственному народу.

    Джон Кеннеди ответил в тот же день: «Я прочел Ваше письмо от 26 октября с большим вниманием и приветствую заявление о Вашем стремлении искать быст­рого решения проблем. Однако первое, что необходимо сделать...» Почувствовав, что соперник пошел на попят­ную, молодой президент начинает давать указания. «...Первое, что необходимо сделать,— это прекращение работ на базах наступательных ракет на Кубе и вывод из строя всех видов оружия, находящихся на Кубе и имею­щих наступательный характер, под эффективным наблю­дением ООН». Так на страницах наших непорочных га­зет впервые появилось черным по белому (а не между строк) написанное: «Ракеты на Кубе». Кеннеди не мо­рочил нашему читателю голову эвфемизмами. Взамен он обещал отменить морской карантин и дать заверения об отказе от вторжения на Кубу: к такому простому действию (сказать во всеуслышание то, что в Овальном кабинете он говорил министру Громыко) Джона Кеннеди, оказывается, мог принудить только Армагеддон. О Тур­ции, впрочем, в ответе Кеннеди не было сказано ни сло­ва. А вот требование эффективного наблюдения ООН обещало Никите Хрущеву крупные осложнения: Кеннеди прекрасно понимал, что гордые кубинцы с негодовани­ем отвергнут это условие.

    И в самом деле: кубинская сторона, с которой наши даже не посоветовались, прежде чем сообщить открытым текстом о своем согласии вывезти с Кубы ракеты, была возмущена.

    «Никто не смеет являться инспектировать нас,— за­явил Фидель Кастро.— Мы отвергаем любой надзор, от­куда бы он ни исходил. Куба — это не Конго».

    И вновь уступила советская сторона. Хрущев дал аме­риканцам согласие на визуальный досмотр нашил судов в открытом море. Как было сообщено в «Правде», «американский военно-морской флот проводил визуальное наблюдение и делал снимки, убедившие представителей правительства в том, что Россия действительно вывозит свои баллистические ракеты с Кубы...». Весь мир — кро­ме нас, естественно,— был свидетелем того, как прохо­дила эта немыслимая, унизительная процедура. В любой цивилизованной стране премьер-министр, доведший стра­ну до такого позора, ушел бы в отставку, но это не ка­салось Никиты Хрущева: революционеры в отставку не подают.

    Некоторые биографы Че Гевары утверждают, что, оше­ломленный всеобщим отступничеством, Че пытался покон­чить с собой. Версия эта, основанная в значительной степени на инциденте с револьвером во время вторже­ния Освободительной армии, в материалах, изученных автором этих строк, подтверждения не нашла. В воспо­минаниях Ильды Гадеа два события, вторжение 1961 года и кризис 1962-го, в определенном смысле наложились одно на другое. Ильда рассказывает, что после Карибского кризиса Эрнесто тоже забежал повидаться с Ильдой Беатрис и был весь грязный, отказался даже сесть в крес­ло и опустился на пол в гостиной со словами:

    «Доченька, мы миновали большую опасность— из-за проклятых янки. Когда ты вырастешь, ты все об этом узнаешь».

    Прислуга, соседи, пришедшие на него поглядеть, даже явившиеся с ним солдаты — все прослезились от этих слов.

    «Где же ты был?» — спросила Ильда.

    «В опасном месте».

    «Как всегда...» — со скорбной улыбкой любящей жен­щины сказала она...

    Некоторые обстоятельства позволяют предположить, что речь идет о свидании после разгрома наемников:

    Карибский кризис носил не полевой, а стратегический характер, передовой линии в собственном смысле тогда не имелось, и завершился он не так отчетливо, чтобы в какой-то определенный день можно было с облегчением, не успевши еще сменить одежду, перевести дух и ска­зать, что опасность миновала.

    Что касается турецких ракет, то президент Кеннеди не пожелал предавать гласности свое решение уступить в этом пункте, однако конфиденциально известил совет­скую сторону, что он согласен ликвидировать ракетные базы США в Турции и в Италии. Это и было сделано через полгода.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 21      Главы: <   10.  11.  12.  13.  14.  15.  16.  17.  18.  19.  20. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.