Глава 3. ПРОБЛЕМЫ КУЛЬТУРНОГО СТРОИТЕЛЬСТВА И МАОИЗМ - Идейно-политическая сущность маоизма - Воеводин С.А. и др. - Анархизм и социализм - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Политические войны
Политика в разных странах
Основы политической теории
Демократия
Революция
Анархизм и социализм
Геополитика и хронополитика
Архивы
Сочинения

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 61      Главы: <   34.  35.  36.  37.  38.  39.  40.  41.  42.  43.  44. > 

    Глава 3. ПРОБЛЕМЫ КУЛЬТУРНОГО СТРОИТЕЛЬСТВА И МАОИЗМ

    Одним из составных элементов ленинского плана построения-социализма, наряду с социалистической индустриализацией и социалистическим переустройством деревни, является культурная революция, в задачу которой входит ликвидация неграмотности, повышение культурного уровня трудящихся, воспитание их в духе пролетарского интернационализма и приобщение к достижениям культуры прошлого, перевоспитание старой и подготовка новой интеллигенции из числа рабочих и крестьян, развитие литературы и искусства, спорта и т.д.

    Особое внимание В. И. Ленин уделял повышению культурного уровня трудящихся масс и приобщению их к науке. В известной статье «Лучше меньше, да лучше» в качестве важнейших задач в области культурного строительства он называл «во-первых — учиться, во-вторых — учиться и в-третьих — учиться и затем проверять то, чтобы наука у нас не оставалась мертвой буквой или модной фразой (а это, нечего греха таить, у нас особенно часто бывает), чтобы наука действительно входила в плоть и кровь, превращалась в составной элемент быта вполне и настоящим образом» [86, 391].

    Таким образом, В. И. Ленин с самого начала строительства социализма ставил вопрос о необходимости поднять знания рабочих и крестьян до уровня, отвечающего требованиям социалистического общества.

    В свое время в Компартии Китая правильно понимали важность культурной революции. В политическом отчете ЦК КПК VIII съезду партии, проходившему в сентябре 1956 г., была выдвинута обширная программа в области культурного строительства: «Для осуществления культурной революции в нашей стране необходимо приложить максимальные усилия к постепенной ликвидации неграмотности и в пределах финансовых возможностей, по срокам и по районам расширять сеть начальных школ, с тем чтобы в ближайшие 12 лет добиться осуществления всеобщего обязательного начального образования. Одновременно с этим необходимо продолжать расширять общеобразовательную и техническую подготовку рабочих и служащих и учебу работников государственных учреждений, имеющих очень низкий уровень образования. Необходимо помочь в создании своей письменности тем национальным меньшинствам, которые ее еще не имеют» [152, 64].

    VIII съезд КПК уделил большое внимание подготовке народной интеллигенции, воспитанию ее в духе марксизма-ленинизма. «Мы должны, — говорилось в политическом отчете, — проводить массовую подготовку новой интеллигенции, в особенности той, которая вышла из трудовых классов, путем обучения в школах и вузах и подготовки кадровых работников без отрыва от производства. Одновременно с этим мы должны использовать способности буржуазной и мелкобуржуазной интеллигенции в строительстве социализма и учиться у нее» [там же, 65].

    Все эти многообразные и конкретные задачи в области культурного строительства были перечеркнуты маоистами.

    Вместо развития культуры китайскому народу была навязана маоистская установка о том, что в любой работе надо исходить не из созидания, а из разрушения. Китайская печать приводила следующие слова Мао Цзэ-дуна: «Без разрушения нет созидания. Разрушение — это критика, это революция. Разрушение требует выяснения истины, а выяснение истины я есть созидание. Прежде всего разрушение, а в самом разрушении заложено созидание» [см. 319, 1974, №1, 18].

    Это утверждение по сути своей насквозь анархическое, поскольку революция сводится только к разрушению. Положенные в его основу схоластические построения могут послужить оправданием любого разрушения, в том числе и во вред делу социализма. Эта установка стала руководящим принципом для маоистов в период «культурной революции», которая превратилась в генеральный поход против китайской и мировой культуры.

    «Теоретическим» обоснованием особого подхода маоистов к китайской культуре и ее носителю — китайской интеллигенции послужили маоцзэдуновские «Выступления на совещании по вопросам литературы и искусства в Яньани» (май 1942 г.).

    Не ставя перед собой задачу подробного критического разбора этих «Выступлений...», обратим лишь внимание на их методологические пороки.

    Во-первых, третируя интеллигенцию, Мао Цзэ-дун искусственно противопоставлял ее «рабочим, крестьянам и солдатам». Интеллигенты им именовались не иначе, как «буржуазные» или «мелкобуржуазные». Мао Цзэ-дун объявлял их «нечистоплотными» в противоположность рабочим и крестьянам, «которые чище всех»; интеллигенция, утверждал он, сама должна «учиться у рабочих, крестьян и солдат», прежде чем воспитывать их.

    Такая постановка вопроса принижает интеллигенцию как носителя культуры и знаний, как силу, способную помочь трудящимся массам поднять их культурный уровень.

    Во-вторых, прикрываясь рассуждениями о том, что литература и искусство должны служить народу, Мао Цзэ-дун требовал идти по линии упрощенчества и примитивизма, т.е. снижения уровня художественных произведений до понимания их малограмотными и неграмотными слоями населения. «Поскольку наша литература и искусство, — пояснял он, — в основном должны служить рабочим, крестьянам и солдатам, постольку обеспечение общедоступности должно означать обеспечение доступности для рабочих, крестьян и солдат» [146, т. 4, 140]. С чем же нужно идти к ним? На этот вопрос Мао Цзэ-дун отвечает так: «Только с тем, что нужно самим рабочим, крестьянам и солдатам и легко воспринимается ими» [там же].

    Таким образом, на деле пропаганда «общедоступности» у Мао означает отказ от высокоидейных и высокохудожественных произведений, которые содействовали бы повышению культурного уровня народа.

    В-третьих, Мао Цзэ-дун выступил против гуманизма в литературе и искусстве. Обращаясь к писателям, которые пропагандировали гуманистические идеи, он поучал: «Подлинная любовь к человеку возможна, но лишь после того, как во всем мире будут уничтожены классы. Классы раскалывают общество на антагонистические группы, и лишь после уничтожения классов появится любовь ко всему человечеству. В настоящее же время такой любви еще нет» [там же, 160]. «В классовом обществе, — утверждал Мао, — любовь может быть только классовой» [там же, 129].

    Так маоистский антигуманизм прикрывается демагогической ультраклассовостью и ультрапартийностью. Понятно, что там, где побеждает социалистическая революция, рождается подлинная любовь к человеку, и для этого нет необходимости дожидаться, когда «во всем мире будут уничтожены классы».

    В-четвертых, не отвергая на словах классическое культурное наследие, Мао Цзэ-дун смотрел на него как на нечто неполноценное, которое подлежит «переделке». В его рассуждениях, по существу, полностью снимается проблема преемственности культур: «Литература и искусство, обслуживающие помещиков, — это феодальная литература и феодальное искусство. Это и есть литература и искусство господствующих классов феодального периода истории Китая... Литература и искусство, обслуживающие буржуазию, — это буржуазная литература и буржуазное искусство... Наша же литература и искусство должны обслуживать не перечисленные категории людей, а народ» [там же, 133].

    Итак, утверждается, что нет никакой преемственности между различными эпохами, нет никаких демократических элементов в феодальной и буржуазной культуре. На практике это привело к отрицанию классического наследия вообще.

    Взгляды Мао Цзэ-дуна, изложенные в упомянутых «Выступлениях...», стали духовным кредо маоистов в их походе против китайской культуры. То, как это выглядело на практике, и будет предметом нашего рассмотрения 8.

    Отношение к интеллигенции. В переустройстве общества на социалистических началах классики марксизма-ленинизма отводили большое место интеллигенции как обладателю научных и технических знаний. «Мы знаем, — говорил В. И. Ленин, — что строить социализм можно только из элементов крупнокапиталистической культуры, и интеллигенция есть такой элемент» [63, 221]. «Нужно взять всю культуру, которую капитализм оставил, — писал он, — и из нее построить социализм. Нужно взять всю науку, технику, все знания, искусство. Без этого мы жизнь коммунистического общества построить не можем. А эта наука, техника, искусство — в руках специалистов и в их головах» [64, 55].

    Нельзя сказать, что маоисты на словах отвергали эти ленинские положения о значении работников умственного труда в строительстве нового общества. В ряде выступлений Мао Цзэ-дуна дается высокая оценка роли китайской интеллигенции в революции. «Мы ценим нашу интеллигенцию, — провозглашал он, — и это совершенно правильно, ибо без революционной интеллигенции революция победить не может» [146, т. 3, 132]. Иногда Мао Цзэ-дун выступал на словах даже в роли защитника китайской интеллигенции, которая подвергалась необоснованным нападкам. «Многие из наших товарищей, — говорил он, — не умеют сплачивать интеллигенцию, допускают жесткий подход к ней, не уважают ее труд, в научной и культурной работе позволяют неуместное вмешательство в такие дела, в которые не следовало бы вмешиваться. Все эти недостатки необходимо устранить» [147, 43]. Такое предупреждение, кстати, следовало бы отнести прежде всего к нему самому.

    Высокая оценка, данная китайской интеллигенции Мао Цзэ-дуном, носила чисто демагогический характер, потому что вся его политика и практика были направлены на ее дискриминацию.

    Мао Цзэ-дун рассматривал интеллигенцию, особенно гуманитарную, как потенциального противника всех его установок, потому что она якобы легче всех подвержена «ревизионизму», «обуржуазиванию».

    Особенно диким издевательствам китайская интеллигенция подверглась во время «культурной революции». Одного из старейших китайских писателей, Лао Шэ, хунвэйбины заставляли стоять на коленях. И хотя он не мог этого сделать из-за болезни ног, его силой бросали на землю. Проректора Пекинского университета и декана исторического факультета профессора Цзянь Бо-цзаня, несмотря на его болезнь, хунвэйбины выволокли из дома, принудили стоять несколько часов подряд. В это время ему наносили грубые оскорбления и оплевывали. По сообщению иностранной печати, директор Шанхайского театра пекинской музыкальной драмы талантливый артист Чжоу Синь-фан, не выдержав оскорблений, покончил жизнь самоубийством.

    В период «культурной революции» интеллигенция, занятая в области естественных наук, меньше пострадала от репрессий, однако многие ее видные представители не были оставлены в покое. Так, например, подверглись дискриминации видный китайский математик директор Института математики АН Китая Хуа Ло-гэн, директор Института экономики АН Китая Сунь Е-фан, вице-президенты Академии наук Пэй Ли-шэн, Лу Жун-шэн и др. Объектом расправы стали также те научно-технические кадры, которые получили образование в Советском Союзе и других социалистических странах. Но больше всего пострадала гуманитарная интеллигенция, представители общественных наук, деятели литературы и искусства.

    В трудном положении оказались общественные науки. Со времени «культурной революции» прекратили свое существование различные журналы по общественным наукам, такие, как «Чжэсюэ яньцзю» («Философские исследования»), «Цзинцзи яньцзю» («Экономические исследования»), «Лиши яньцзю» («Исторические исследования») и др. Издание некоторых из этих журналов (в частности, «Лиши яньцзю») возобновилось в 1972-1974 гг., однако с вполне определенной целью — для «научного» обоснования антисоветского и великодержавного курса маоистского руководства.

    Вся интеллигенция, независимо от ее отношения к новому строю, именовалась в маоистской пропаганде не иначе, как «буржуазная» или «мелкобуржуазная». Действительно, значительная часть старой интеллигенции является выходцами из буржуазной и мелкобуржуазной среды. Однако со времени «культурной революции» «буржуазными интеллигентами» стали именоваться все, кто получил образование до этого времени, независимо от социального происхождения. Это объяснялось тем, что молодые люди, окончившие вузы в 60-х годах, якобы получили «буржуазное» и «ревизионистское» воспитание, которое противопоставляется «новому воспитанию». Это «новое воспитание» интеллигенция, оказывается, должна получить у «бедняков и низших слоев середняков».

    Дискредитировать работников умственного труда, доказать их беспомощность и неспособность в решении практических вопросов — таков маоистский курс. Маоизм утверждает, что трудящимся массам нечему учиться у интеллигенции. Наоборот, последняя должна учиться у трудящихся, и прежде всего у крестьян. «Ныне, — писала газета „Жэньминь жибао”, — миллионы образованных интеллигентов, закаленных в великой пролетарской культурной революции, уже вступили в деревню, которая является широким полем деятельности, и там начали получать новое воспитание у бедняков и низших слоев середняков... Труд и жизнь в деревне — горнило испытаний, где закаляется образованная молодежь. Трудные условия жизни помогают людям ковать революционную волю, выработать упорство в борьбе и простоту в жизни. Благодаря длительной закалке в сельскохозяйственном труде и деревенской жизни интеллигентская молодежь может изменить свой прежний облик, облик человека, который совсем не способен к труду и не разбирается в сельскохозяйственных культурах, может покончить со своим чванством, изнеженностью и стремлением к парадности» [338, 26.VI.1969].

    Итак, любой умственный труд, оказывается, неотделим от «чванства», «изнеженности» и «стремления к парадности». По существу, такое утверждение носит провокационный характер, так как имеет целью натравить работников физического труда на работников умственного труда.

    Чтобы противопоставить рабочих и крестьян интеллигенции, маоистская пропаганда широко афишировала якобы распространяемый «буржуазными интеллигентами» лозунг «Человек умственного труда управляет, человеком физического труда управляют». Этот лозунг, как уверяло агентство Синьхуа в сентябре 1968 г., будто бы использовался «ревизионистами» для того, чтобы «подготовить смену для буржуазии и проложить путь к реставрации капитализма». А чтобы «человек умственного труда не управлял», маоисты ратовали за то, чтобы интеллектуальным трудом вместо интеллигенции занимались сами рабочие и крестьяне.

    Маоисты утверждали, что непрофессионалы — рабочие, крестьяне, солдаты, не обладающие специальной подготовкой, но занимающиеся физическим трудом, могут более плодотворно заниматься умственным трудом, чем интеллигенция, которая якобы не способна выполнять свои профессиональные обязанности.

    «Жэньминь жибао» в подтверждение таких выводов писала: «У нас появилось множество философских работ, авторами которых являются рабочие, крестьяне и солдаты... Многие наши работники философии намного отстают от этих рабочих, крестьян и солдат» [338, 7.I.1965].

    Маоистская пропаганда всячески третировала профессиональных врачей как недостаточно квалифицированных, противопоставляя им непрофессиональных медиков-практиков. Например, в одном из сообщений агентства Синьхуа в сентябре 1968 г. описывалось, как студент-медик выпускного курса, осматривая больного ребенка, поставил неправильный диагноз, обрекавший его на смерть. Спасти мальчика, уверяло агентство, удалось лишь благодаря вмешательству медработника-крестьянина, точно определившего характер заболевания и в считанные дни проведшего весьма сложное лечение. Этот случай, согласно сообщению, дал повод для критики «ревизионистской линии» в области просвещения, в ходе которой проштрафившийся студент пришел к выводу, что чем больше времени он находится в институте, тем становится глупее.

    Так из ошибочной постановки диагноза (а это может случиться даже с самым опытным врачом) делался далеко идущий вывод: теоретические знания приносят вред специалисту, непрофессиональный медик-крестьянин лучше профессионального врача.

    Газета «Гуанмин жибао» с восторгом писала о том, как «бедняки и низшие слои середняков управляют учебными заведениями». В качестве примера газета сослалась на «опыт» такой работы в большой производственной бригаде «Чжанган» в пров. Цзянси: «После создания руководящей группы по проведению революции в области образования в большой производственной бригаде „Чжанган” были отобраны представители замечательных бедняков и низших слоев середняков для направления в начальную школу работать учителями... Взяв в качестве основного материала „Выдержки из произведений председателя Мао” и его „Три популярные статьи” 9, они обучают детей на идеях Мао Цзэ-дуна» [335, 20.V.1969].

    Профессиональные педагоги шельмовались, им противопоставлялись преподаватели из «революционных масс» — без опыта и знаний, но зато с «революционным задором».

    «Целая армия пролетарских преподавателей нового типа, главной силой которой являются рабочие-лекторы (лекторские группы рабочих, не оторванных от производства. — Авт.), — писал журнал „Хунци”, — поднялась на кафедру, с которой раньше буржуазные интеллигенты насаждали реакционные идеи феодализма, капитализма и ревизионизма, и превратила ее в трибуну для пропаганды маоцзэдуновских идей. На основе своего жизненного пути, пройденного до освобождения страны, рабочие-лекторы дают уроки классовой борьбы, пропитанные глубокой ненавистью к классовым и национальным врагам... Их с уважением называют лучшими преподавателями» [319, 1973, №3, 61].

    От враждебного отношения к интеллигенции маоизм идет дальше: к дискредитации умственного труда.

    Одна из функций работников умственного труда — организация и руководство производственной деятельностью работников физического труда, без чего невозможно развитие крупного современного производства и при капитализме, и при социализме. И при коммунизме будут выдающиеся организаторы и руководители производства — необходимость этого вызывается огромной концентрацией и централизацией производственных процессов, хотя физический труд в современном его понимании в коммунистическом обществе исчезнет.

    Маоизм рассматривает взаимоотношения между работниками умственного и физического труда только с позиции «классового» подчинения и бюрократической иерархии — одни «верховодят», другие «страдают» от этого; вывод: чтобы работники умственного труда не «верховодили», их надо заставить заниматься физическим трудом. «Необходимо, — поучал Мао Цзэ-дун, — настойчиво придерживаться системы участия кадровых работников в коллективном производственном труде. Кадровые работники нашей партии и государства являются рядовыми трудящимися, а не господами, сидящими на шее народа. Кадровые работники благодаря участию в коллективном производственном труде устанавливают самые широкие постоянные и тесные связи с трудовым народом. Это — большое принципиальное дело, осуществляемое при социализме: оно помогает преодолеть бюрократизм, предотвратить ревизионизм и догматизм» [цит. по: 319, 1973, №7, 35].

    Маоизм исходит из посылки, что умственный труд ведет к буржуазному перерождению, к утрате революционности, что только тяжелый физический труд является единственной панацеей от «ревизионистского» влияния и порождает черты «истинной революционности». Поэтому маоистская пропаганда призывала интеллигенцию «слиться с рабочими, крестьянами и солдатами».

    Китайская печать часто приводила следующие слова Мао Цзэ-дуна: «Что должно служить критерием для определения революционности того или иного молодого человека? Какой мерой ее измерить? Существует только один критерий: надо посмотреть, желает ли этот молодой человек сомкнуться с широкими рабоче-крестьянскими массами и смыкается ли он с ними на деле» [319, 1973, №3, 61].

    Что же означает «сомкнуться с рабоче-крестьянскими массами»? Журнал «Хунци» пояснял это следующим образом: «Новым социалистическим явлением является то, что несколько миллионов грамотной молодежи направились в горы и сельские районы. Они решительным образом разбили традиционные взгляды пренебрежительного отношения к труду, пренебрежительного отношения к рабочим и крестьянам» [там же, 61-62].

    Итак, под «революционностью» понимается физический труд, которым интеллигенция должна заниматься вместе с рабочими и крестьянами. Причем прославляется прежде всего тяжелый сельскохозяйственный труд в деревне.

    Еще в 1955 г. Мао Цзэ-дун, обращаясь к китайской интеллигенции, выдвинул установку: «Все представители... интеллигенции, которые могут поехать в деревню для работы, должны охотно туда ехать. Деревня — это огромное поле деятельности, и там многое можно свершить» [165, 37].

    Чтобы сделать интеллигентов «революционными» и излечить от «ревизионизма», их в массовом порядке направляли в сельские районы, где они должны были заниматься физическим трудом. «Выпускники высших учебных заведений, — писала газета „Гуанмин жибао”, — в первую очередь должны стать рядовыми крестьянами и рабочими» [335, 15.VII.1968].

    Для «приобщения» учащейся молодежи к крестьянской жизни ее заставляли питаться дикими травами. «Многие студенты, — сообщалось в китайской печати, — чтобы углубить свое понимание классовой борьбы, собирали горькие дикорастущие травы и готовили из них обед, напоминающий о горьком прошлом».

    Деревня, действительно, является большим полем деятельности для интеллигенции, которая призвана помочь китайскому крестьянству ликвидировать неграмотность и культурную отсталость, приобщить его к современной жизни. Однако маоизм от интеллигенции требует иного: чтобы она училась «передовой идеологии» у «бедняков и низших слоев середняков» и превратилась в обычных тружеников сельского хозяйства. «Уход широких масс кадров в низы на физический труд, — говорил Мао Цзэ-дун, — открывает исключительно хорошие возможности для переучивания кадровых работников» [126, 12].

    Государству от маоистского эксперимента по «новому воспитанию» наносился огромный урон: интеллигента, владеющего сложной и трудной профессией, на освоение которой он затратил много усилий и времени, заставляли выполнять простую физическую работу, не требующую какой-либо подготовки. Маоистская пресловутая «революционизация» распыляла и без того слабые интеллектуальные силы страны.

    Дискредитация умственного труда и чрезмерное восхваление физического труда неразрывно связаны с принижением роли теории и гипертрофированием значения практики. Если же и признается теория, то она отождествляется с «идеями» Мао Цзэ-дуна.

    Маоизм подменил подлинную науку фанатизмом, слепой верой в изречения «великого кормчего», знание которых якобы обеспечивает решение любых жизненных проблем. Всячески пропагандируя этот тезис, китайская печать публиковала множество рассказов о якобы имевших место многочисленных случаях прямо-таки магического действия цитат Мао Цзэ-дуна. Так, например, агентство Синьхуа сообщало, что 23 марта 1968 г. китайские военные хирурги в трое. Хэбэй успешно вырезали у крестьянки Чжан Цю-цзюй находившуюся в брюшной полости опухоль, весившую 45 кг. «Ввиду нехватки медицинского оборудования, — говорилось в корреспонденции, — армейские хирурги и медицинские сестры, выделенные для операции, прошли специальный курс изучения произведений Мао Цзэ-дуна, которые вдохновили их и вызвали у них чувство уверенности... Перед тяжелым сражением за удаление большой опухоли все медработники вновь и вновь изучали указание председателя Мао Цзэ-дуна: „Мы творим самые славные и великие дела, которых никогда не свершали наши предшественники. Нам непременно надо достигнуть нашей цели. И мы обязательно достигнем нашей цели”».

    «Босоногие врачи» (крестьяне-санитары, не имеющие специального медицинского образования) рассматривались как выдающееся порождение «идей» Мао Цзэ-дуна. О том, как готовятся эти врачи «нового типа», подробно рассказывалось в «Жэньминь жибао»: «Первым предметом в училище „Канда” была не анатомия или биология, а организация всех преподавателей и учащихся на творческое применение произведений председателя Мао, на широкое изучение „Трех популярных статей” председателя Мао, борьба с эгоизмом и критика ревизионизма» [338, 15.IX.1968].

    Чтобы сделать более убедительным утверждение, что теоретические знания интеллигенции — ничто, а практический опыт рабочих и крестьян — это все, журнал «Китай» привел следующий пример: «Ли Цзинь-шуй, преподаватель физики педагогического института провинции Цзянси, первое время после переезда в деревню считал, что деревня для него все равно что маленький пруд для большой лодки. Но однажды в производственной бригаде испортился бензиновый двигатель. И этот преподаватель подумал, что ему, как физику, ничего не стоит отремонтировать двигатель. Однако он провозился с машиной несколько дней и все же не исправил ее. Пришлось доставить двигатель на уездный механический завод, где один старый рабочий осмотрел его, заменил конденсатор, и двигатель вновь заработал. Этот случай послужил для Ли Цзинь-шуя хорошим уроком. „Вот каковы наши так называемые „знания”, — со стыдом произнес он, а затем добавил: — Настоящими знаниями обладают рабочие, крестьяне, бедняки и низшие слои середняков, имеющие практический опыт”. С тех пор преподаватель скромно учится у сельских тружеников» [126, 14].

    Понятно, что такое искусственное противопоставление теории практике преследовало определенную прагматическую цель — показать беспомощность интеллигенции и отсутствие у нее полезных для народа знаний.

    Но как бы маоисты ни третировали интеллигенцию, они не могли обойтись без нее. Поэтому уже в 1969 г. в Китае стали проводить курс на «реабилитацию» части работников умственного труда, оказавшихся объектом расправы во времена «культурной революции». «Реабилитации» подлежали инженерно-техническая интеллигенция, преподаватели вузов, врачи, некоторые деятели культуры. Это, однако, не означало сколько-нибудь серьезного изменения положения интеллигенции. «Реабилитированные» работники умственного труда оставались под неустанным контролем маоистов и по-прежнему являлись объектом перевоспитания в духе «идей» Мао Цзэ-дуна.

    Отношение к литературе и искусству. В литературе и искусстве Китая после «культурной революции» (1966) наблюдался почти полный застой. И хотя в последующие годы было издано несколько романов, повестей, сборников рассказов и очерков, это не свидетельствовало о подлинном оживлении в области художественного творчества, поскольку все они написаны в духе пресловутой «классовой линии» Мао Цзэ-дуна и его «ультрареволюционных» установок. От писателей по-прежнему требуют, чтобы они руководствовались маоистской установкой, согласно которой «политический критерий должен быть на первом месте, а художественный — на втором». Иными словами, художественное творчество, как и раньше, использовалось в чисто утилитарном плане — для популяризации пропагандистских установок маоистов.

    Эта линия в преддверии «культурной революции» в наиболее полном виде была сформулирована в «Протоколе совещания по вопросам работы в области литературы и искусства в армии», принятом на совещании армейских работников, проходившем в Шанхае в феврале 1966 г. И хотя формально этот документ касался работы в армии, фактически в нем были провозглашены особые маоистские установки в области литературы и искусства для всей страны. По существу, он в новых исторических условиях воспроизводил, конкретизировал и развивал взгляды Мао Цзэ-дуна, изложенные в мае 1942 г. в его «Выступлениях на совещании по вопросам литературы и искусства Яньани».

    В «Протоколе...» выражалось политическое недоверие работникам литературы и искусства, так как, согласно содержащимся в нем утверждениям, они в течение 15 лет со дня образования КНР не выполняли указаний Мао Цзэ-дуна; рекомендовалось заменить писателей-профессионалов писателями из «рабочих, крестьян и солдат», которые бы прославляли Мао Цзэ-дуна и его установки; провозглашалось, что литература должна служить не всему китайскому народу (в том числе интеллигенции), а только «рабочим, крестьянам и солдатам»; перед литературой и искусством ставилась чисто утилитарная задача — служить средством пропаганды и насаждения маоизма в стране; отвергалось все мировое и национальное классическое наследие — как «феодальное» и «буржуазное», выдвигался лозунг «покончить со слепой верой в китайскую и зарубежную классическую литературу»; отвергалась вся советская литература — как «ревизионистская»; делалась ставка на «революционизацию» пекинской оперы, т.е. на то, чтобы поставить ее полностью на службу пропаганде маоизма; единственно правильным объявлялся метод «сочетания революционного реализма и революционного романтизма» [338, 28.V.1967].

    В период «культурной революции» китайской литературе и искусству был нанесен тяжелый урон. Художественная литература оказалась под запретом; были закрыты все художественные и литературно-критические журналы. Не было опубликовано ни одного художественного произведения в подлинном смысле этого слова. Настоящее искусство подменялось культовыми песнями, пьесами и кинофильмами, призванными возвеличивать Мао Цзэ-дуна и поддерживать в стране военную истерию и антисоветские настроения. В китайской печати и хунвэйбиновских листовках можно было прочитать такие утверждения: «Победившему пролетариату не нужны профессиональные писатели, артисты, композиторы и художники; ему нужны наполовину писатели — наполовину рабочие, наполовину артисты — наполовину солдаты, наполовину художники — наполовину крестьяне».

    К работникам литературы и искусства было проявлено политическое недоверие, что нашло отражение в следующем утверждении, обнародованном агентством Синьхуа летом 1966 г.: «В июне 1964 г. товарищ Мао Цзэ-дун указывал: на протяжении 15 лет работники литературы и искусства в основном (это относится не ко всем) не проводили в жизнь политику партии. Они восседали барами в своих кабинетах, не сближались с рабочими, крестьянами и солдатами и не отображали социалистической революции и социалистического строительства».

    Подобные инсинуации преследовали цель исказить и принизить роль китайской литературы и искусства в КНР, которые якобы не служили политике партии. Впрочем, поскольку под «политикой партии» пекинская пропаганда подразумевала общий курс группы Мао Цзэ-дуна, нападки такого рода имели под собой определенное основание — действительно, среди деятелей литературы и искусства КНР «политика председателя Мао» отнюдь не получала полной поддержки.

    В КПК были коммунисты, которые выступали против подчинения литературы и искусства чисто утилитарным целям, против лишения работников культуры какой-либо свободы творческой деятельности. Так, бывший член Политбюро ЦК КПК Тао Чжу утверждал: «Необходимо уважать творческую свободу писателей, нельзя замыкать их в клетки, не нужно давать писателям какие-то шаблоны» [338, 17.Х.1967]. Но подобные правильные требования маоистская пропаганда расценивала как «ревизионистские черные слова».

    Явной клеветой является утверждение, что работники литературы и искусства в своих произведениях «не отображали социалистической революции и социалистического строительства». Виднейшие деятели китайской культуры показывали в своих произведениях патриотизм китайского народа, глубокие социально-экономические перемены, которые происходили в Китае. Это нетрудно подтвердить ссылками на некоторые наиболее яркие их произведения. Так, в развитие патриотической тематики внесли большой вклад поэты Тянь Цзянь, Ай Цин, Кэ Чжуан-пин. Романы Дин Лин «Солнце над рекой Санган» и Чжоу Либо «Ураган» в художественной форме раскрыли сложную и трудную борьбу китайских коммунистов за проведение аграрной реформы. В произведении талантливого писателя Чжао Шу-ли «В деревне Саньливань», опубликованном в 1955 г., отображена жизнь китайской деревни в период кооперирования. Писательница Цао Мин написала яркое произведение «Движущая сила», посвященное рабочему классу.

    Эти произведения китайских писателей, как и многие другие, были ошельмованы маоистами и оказались под запретом, потому что они не соответствовали установкам Мао Цзэ-дуна в области литературы и искусства.

    Марксистско-ленинским принципам в литературе и искусстве маоизм противопоставил свои установки, рассматривая их как последнее слово в марксистском литературоведении и искусствоведении.

    Маоистская пропаганда пыталась изобразить «идеи» Мао Цзэ-дуна теоретическим фундаментом китайской литературы и искусства. «Идеи» Мао Цзэ-дуна, утверждала «Жэньминь жибао», являются систематизированным воплощением марксистско-ленинской эстетики в новых исторических условиях, являются ее новым развитием.

    Китайские теоретики перечеркивали эмоциональную сторону искусства. Эстетическое наслаждение объявлено ими безнравственным. Единственно важным для оценки произведения они считали его политическую направленность, но не художественный уровень. Но такой подход равнозначен, по существу, отрицанию искусства вообще, ибо сферой его деятельности являются человеческие чувства, основным методом — эмоциональное воздействие. Перечеркивая художественную специфику искусства, маоизм стремился низвести его произведения до уровня агиток.

    Если ставить вопрос так, как это делают маоисты, то тем самым можно перечеркнуть материалистическую основу, на которой зиждется преемственность современной культуры с культурами прошлого. Вульгарный социологизм приводит китайских теоретиков к выводу о том, что не может быть общечеловеческих эмоций, а есть только классовые эмоции. Скажем, переживания героев трагедий Шекспира не должны якобы волновать трудящихся потому, что в жилах этих героев течет королевская кровь. Их переживания являются якобы не чем иным, как проявлением «классового» индивидуализма. Трудящиеся не должны, считают маоисты, восхищаться ариями Онегина и Ленского, ибо последние — дворяне. «В классовом обществе, — писал китайский критик Ли Цзэ, — не существует надклассового человека, абстрактные человеческие чувства также не существуют» [335, 25.Х.1964]. Так грубый социологизм стал лейтмотивом политики маоистов во всех областях культурного строительства. А именно против такого подхода к искусству прошлого решительно возражал В. И. Ленин. «Красивое нужно сохранить, взять его как образец, исходить из него, даже если оно „старое”, — утверждал он. — Почему нам нужно отворачиваться от истинно прекрасного, отказываться от него, как от исходного пункта для дальнейшего развития, только на том основании, что оно „старо”?» [189а , 663].

    Маоизм ревизует метод социалистического реализма, противопоставляя ему выдвинутый Мао Цзэ-дуном в 1958 г. метод «сочетания революционного реализма с революционным романтизмом», который был объявлен «совершенно новым художественным принципом», «более совершенным, чем метод социалистического реализма» [309, 4].

    В чем же состоит существо этого маоистского метода? В понятие «революционный романтизм» вкладывается антигуманистическая идея жертвенности, пренебрежительного отношения к жизни индивида. Это нашло отражение в маоистском призыве «не бояться лишений, не бояться смерти».

    Действительно, великие революционные свершения, как подтверждает опыт всемирной истории, требуют жертв. Это неизбежное и закономерное явление. Однако марксизм-ленинизм никогда не возводил жертвенность в культ, никогда не прославлял смерть. Человек рождается для жизни. «Приучать» человека не бояться смерти, «стыдить» его за то, что он смерти предпочитает жизнь, — значит проявлять бесчеловечность. «Если характер человека создается обстоятельствами, — писал К. Маркс, — то надо, стало быть, сделать обстоятельства человечными» [7, 145-146]. Таковыми, понятно, ни в коей мере не могут считаться условия жизни, полной лишений и постоянной готовности к гибели.

    Маоисты же на данную проблему смотрят с позиции антигуманизма. Спустя четверть века со дня победы китайской революции, когда давно отгремели революционные бури и Китай живет в мирных условиях, маоизм по-прежнему рассматривает жизненные лишения и физическую смерть как проявление истинной революционности.

    «Теоретическим» обоснованием пренебрежительного отношения к жизни индивида послужили три небольшие статьи Мао Цзэ-дуна — «Служить народу», «Памяти Н. Бетьюна» и «Юй-гун передвинул горы», — в которых культ смерти обосновывается пространными рассуждениями о долге перед революцией.

    Маоизм пытается навязать китайским деятелям литературы и искусства антигуманную установку, сводящуюся к призыву «не бояться войны». От писателей требуют, чтобы они в своем творчестве исходили из положения Мао Цзэ-дуна о том, что необходимо «бороться войной против войны».

    Такое уродливое представление о «революционном романтизме» ничего общего не имеет с истинной революционностью.

    «Революционный романтизм», согласно воззрениям маоистов, должен сочетаться с «революционным реализмом». Существо последнего выражается в лакировке действительности, в изображении всех жизненных явлений в духе прославления личности Мао Цзэ-дуна, в свете его установок.

    Маоизм пытается перечеркнуть всю сложность и противоречивость реальных коллизий, требует изображать их лишь в белом или в черном цвете. Типизация явлений жизни подменяется их идеализацией или огульным охаиванием — так происходит искажение объективной действительности под флагом псевдореволюционности и «возвышенных идей».

    «Теоретическим» обоснованием схематизма и вульгаризации, насажденных в современном китайском искусстве, послужили следующие слова Мао Цзэ-дуна: «Жизнь, отраженная в произведениях литературы и искусства, может и должна выглядеть возвышеннее, ярче, концентрированнее, типичнее и идеальнее, а значит, и более всеобъемлющей, чем обыденная действительность» [146, т. 4, 143].

    В это правильное по форме положение маоизм вкладывает свое особое содержание: речь идет об идеализации, лакировке действительности, о создании ходульных книжных героев, оторванных от реальной жизни. Положительный герой должен быть идеален, лишен каких-либо недостатков и «низменных» человеческих чувств; отрицательный герой — не типичен, он лишь «пятно».

    Отход от правдивого художественного отображения действительности, идеализация ее, воспевание аскетизма, отказ от любви и личного счастья, обожествление Мао Цзэ-дуна, показ героев-манекенов, лишенных естественных чувств, — таковы требования, которые предъявлял маоизм к литературе и искусству.

    Народное образование в маоистском понимании. Народное образование, интенсивно развивавшееся в первое десятилетие существования КНР, серьезно пострадало в результате «культурной революции», в ходе которой маоистами был брошен призыв совершить «революцию в образовании», «разгромить прогнившую феодальную, капиталистическую и ревизионистскую систему просвещения». На самом же деле ставилась задача ошельмовать научные методы образования и взамен их утвердить маоистскую систему, не имеющую ничего общего с наукой.

    Для того чтобы высвободить студентов для участия в «культурной революции» и перестроить «ревизионистскую систему образования», летом 1966 г. маоистское руководство дало указание о прекращении занятий в институтах. Это нанесло огромный урон китайской культуре, науке и технике: вузы не работали четыре года, из-за чего страна не получила 700 тыс. специалистов.

    «Революция» в области высшего образования началась с того, что в июне 1968 г. в университеты и институты были направлены «рабочие и армейские отряды по пропаганде идей Мао Цзэ-дуна», которые должны были приобщить студентов к военным порядкам, воспитать их в духе «маоцзэдуновских идей» и усмирить враждующие группировки хунвэйбинов.

    Система высшего образования, которая существовала до «культурной революции», была объявлена «ревизионистской». «До великой пролетарской культурной революции, — писал „Хунци”, — люди типа Лю Шао-ци проводили ревизионистскую линию обучения, выступали против пролетарской линии обучения, определенной председателем Мао, всеми силами распространяли идеалистический априоризм и препятствовали реформе занятий по теоретическим основам» [319, 1972, №9, 41].

    Конкретно это выразилось в том, что «занятия по теоретическим основам какого-либо предмета, начиная от содержания обучения и кончая методами обучения, состояли в переходе от одной формулировки к другой, от одного понятия к другому, от одной теории к другой. Это приводило к тому, что учащиеся, изучая теоретические основы предмета, заражались мистикой, углубляясь в таинство формул, не могли что-либо уяснить; у них появлялось „чувство страха”, что в огромной степени мешало учащимся заниматься активно и проявлять инициативу» [там же].

    Выраженное в данном случае недовольство известной схоластичностью в методах обучения (если она, конечно, имела место в действительности) понять можно, но совершенно неясно, какое это имеет отношение к «ревизионизму»?

    Маоистская «революция в образовании» ставила своей задачей прежде всего «покончить с господством буржуазной интеллигенции в учебных заведениях». Эта установка преследовала определенную прагматическую цель: дискредитировать всех преподавателей, вызвать к ним политическое недоверие учащихся, подготовить условия для моральной расправы над ними. Общеизвестно, что в КНР к моменту «культурной революции» ряды подлинно народной интеллигенции были еще малочисленны, процесс ее воспитания и подготовки только начался, а в высших учебных заведениях значительную часть профессуры составляла старая интеллигенция. Но вместо того чтобы привлечь ее на сторону народа, маоисты приклеили ей ярлык «буржуазной интеллигенции».

    Призыв «покончить с господством буржуазной интеллигенции в учебных заведениях» носил демагогический характер и имел ярко выраженную анархистскую окраску: он был направлен против научных знаний и их носителей, против преемственности культур и обогащения китайской науки достижениями мировой науки, в том числе советской.

    «Трудящиеся тянутся к знанию, — говорил В. И. Ленин в 1918 г., — потому что оно необходимо им для победы. Девять десятых трудящихся масс поняли, что знание является орудием в их борьбе за освобождение, что их неудачи объясняются недостатком образования и что теперь от них самих зависит сделать просвещение действительно доступным всем» [62, 77].

    Маоизм же выступает против глубоких научных знаний, что нашло отражение в многочисленных высказываниях Мао Цзэ-дуна: «Чем больше читаешь книг, тем становишься глупее»; «Книг нельзя читать слишком много»; «Переучишься — себя загубишь» и т.п. Квалифицированным «буржуазным интеллигентам» маоизм противопоставил малограмотных «рабочих, крестьян и солдат», которым вменялось в обязанность читать лекции. Тем самым принижалась роль преподавателя и делался акцент на «самотворчество» учащихся из рабочих и крестьян. С внешней стороны это выглядело эффектно: Мао Цзэ-дун выступал в роли защитника «революционных масс». На самом же деле подобный «эксперимент» вел к снижению уровня преподавания, а следовательно, и к снижению уровня знаний учащихся.

    Другой лозунг маоистской «революции в образовании» гласил: «Образование служит пролетарской политике». Под «пролетарской политикой», как уже отмечалось, имеются в виду «идеи» Мао Цзэ-дуна, следовательно, образование, согласно этому лозунгу, должно содействовать насаждению в сознании учащихся этих «идей». От учащихся прежде всего требовалось не глубокое знание естественных наук и марксистско-ленинской теории, а талмудистское усвоение установок «великого кормчего».

    Маоистская «революция в образовании» предусматривала сокращение сроков обучения, изменение порядка приема в вузы, изменение учебных пособий и учебных программ.

    Поставив перед собой цель «разгромить старую систему образования», маоисты потребовали сократить сроки обучения учащихся. Если раньше для получения среднего образования требовалось 12 лет (по шесть лет в начальной и средней школе), то теперь в городах введен единый девятилетний курс (пять лет — в начальной, два года — в неполной средней и еще два года — в полной средней школе). В сельской местности создаются начальные школы с пятилетним сроком обучения, а там, где существуют возможности, — дополнительно двухгодичные курсы средней школы. В целом срок обучения в начальных и средних школах сокращен.

    То же самое произошло и в вузах: обучение с пяти-шести лет сокращено до двух-трех, главным образом за счет теоретических курсов.

    Изменены правила приема в вузы: основным условием приема стала политическая благонадежность, т.е. верность маоизму. Такая установка привела к противопоставлению «политической сознательности» (под которой имелась в виду преданность Мао Цзэ-дуну) профессиональной подготовке. И хотя китайская печать много писала о соблюдении классового принципа при приеме в вузы, призывая отдавать предпочтение «рабочим, крестьянам и солдатам», однако этот «классовый принцип» наполнен вполне определенным содержанием — в вузы принимали тех, кто разделял «идеи» Мао Цзэ-дуна.

    Одним из проявлений маоистской «революции в образовании» явилось снижение теоретического уровня преподавания, дискредитация теоретических знаний как «беспомощных» и противопоставление им «всесильной» политики. В технических вузах это выразилось в резком сокращении часов, отводимых на теоретические дисциплины. В гуманитарных вузах изучение произведений классиков марксизма-ленинизма было подменено штудированием «идей» Мао Цзэ-дуна. Если и изучались отдельные произведения Маркса, Энгельса, Ленина, то это делалось с чисто прагматической целью — попытаться «доказать» правильность установок Мао Цзэ-дуна.

    Одновременно в китайских вузах были упрощены учебные материалы, сокращен их объем, к написанию учебных пособий привлекались в основном практики и студенты, введена система назначения преподавателей из «рабочих, крестьян и солдат».

    «Революционный» метод в написании учебных материалов выразился в том, что они стали составляться по принципу «коллективного сочинительства рабочих и крестьян». На деле такие учебники и пособия оказывались выполненными на весьма низком уровне, страдали примитивизмом.

    В соответствии с установками Мао Цзэ-дуна в китайских школах стал делаться упор на профессиональные знания, в результате чего учащиеся получают слабую общеобразовательную подготовку. Это привело к тому, что окончившие школы становились «ремесленниками», не владеющими основами наук и не обладающими широким кругозором.

    В целом представляется вполне правомерным вывод, что маоистская «революция в образовании» нанесла серьезный урон народному просвещению, китайской культуре, науке, технике.

    И хотя китайская пропаганда широко афиширует мнимые успехи на фронте «пролетарского образования», якобы одержанные в ходе «культурной революции», она вынуждена признать, что все еще имеются сторонники «старых порядков», которые считают, что до указанных «нововведений» дело с образованием обстояло лучше.

    Разрушив так называемую «ревизионистскую систему образования», которая на самом деле обеспечивала подготовку высококвалифицированных кадров интеллигенции, маоисты не в состоянии были предложить иной позитивной программы. И эта политика встретила естественное сопротивление передовой интеллигенции Китая.

    Широкое недовольство маоистским курсом в области образования заставило пекинских лидеров развернуть в середине 1975 г. специальную кампанию под лозунгом «Дать отпор правоуклонистскому поветрию работников науки и техники, пытающихся пересмотреть правильные взгляды». Эта кампания изображалась как «большая дискуссия» между сторонниками маоистской и «ревизионистской» линий в области просвещения.

    Что же послужило причиной для проведения подобной «большой дискуссии»? Китайская печать вынуждена была признать, что в области народного просвещения маоизм не добился желаемых результатов. «В образовании, — писал „Хунци”, — пролетарская линия председателя Мао окончательно еще не реализована в жизни; буржуазия все еще узурпирует власть пролетариата» [319, 1976, №2, 66].

    Из материалов кампании явствует, что по мнению противников Мао Цзэ-дуна его установки нанесли серьезный урон образованию в Китае. Такой вывод можно сделать из следующих их суждений, опубликованных в китайской печати: «Образование до великой пролетарской культурной революции имело большие успехи»; «После культурной революции проблемы в области образования не решены»; «Сегодня хуже, чем вчера»; «Мы не читаем книг»; «Мы пренебрежительно относимся к теории»; «Подготовка нынешних студентов в политическом и деловом отношении хуже, чем она была раньше»; «Самый большой ущерб — это ухудшилось качество учебы» [319, 1976, №1, 62]; «Интеллигенция не осмеливается заниматься теорией»; «Профаны руководят специалистами» [338, 8.II.1976].

    Такое отрицательное отношение к маоистской «революции в области образования» клеймилось как «страдное и чудовищное», а носители его — как «люди, раздувающие правоуклонистское поветрие пересмотра правильных взглядов». Под «правильными взглядами» имелись в виду, понятно, установки Мао Цзэ-дуна.

    Система образования в Китае, существовавшая в течение 17 лет, с 1949 по 1966 г., была названа «ревизионистской» и всячески шельмовалась. Основным ее недостатком был объявлен тот факт, что при ней «ни один студент после окончания вуза не становился вновь рабочим, крестьянином, солдатом» [319, 1976, №1, 13]. В качестве противопоставления «Хунци» торопился сообщить, что 12 студентов, окончивших в 1975 г. Ляонинский университет, вернулись в деревню к крестьянской работе [см. 319, 1976, №2, 30].

    Для дискредитации системы образования, существовавшей до 1966 г., использовались высказывания Конфуция, вроде: «Кто преуспевает в учебе, тому обеспечена служебная карьера» [там же, 13]. Ставилась задача изобразить преуспевающих в науке студентов карьеристами, мечтающими только о хорошей должности. «Старые школы до великой культурной революции, — писал „Хунци”, — были ступенькой для поступления в вуз и возвышения. Студент, окончивший вуз, мог остаться в городе и стать кадровым работником. Это приводило к тому, что многие молодые люди, начитавшись книг, презирали рабочих и крестьян, с неприязнью относились к деревне, тяготились физическим трудом» [там же, 38]. Работников, занимающихся умственным трудом, в маоистской печати окрестили «аристократией духа».

    «Большая дискуссия» вышла за рамки просвещения и обнажила отрицательное отношение прогрессивно настроенной интеллигенции к авантюристическим установкам Мао Цзэ-дуна вообще. Такой вывод можно сделать из следующего признания «Жэньминь жибао»: «Примерно летом прошлого (1975 г. — Авт.) года в обществе поднялся правоуклонистский вихрь пересмотра правильных выводов. Люди, раздувающие этот вихрь, выступают против установки браться за классовую борьбу как за решающее звено, ревизуют основную линию партии, отрицают пролетарскую революцию в области образования, литературы и искусства, отрицают социалистическую революцию в области науки и техники.., отрицают великую пролетарскую культурную революцию, добиваются пересмотра правильных выводов по этой революции.., острие своей критики направляют против великого вождя председателя Мао Цзэ-дуна, против его революционной линии» [338, 10.III.1976].

    Об отношении маоизма к культурному наследию. В. И. Ленин рассматривал культурное наследие в качестве одного из важнейших «строительных материалов» для социалистического общества. «Социализм, — утверждал он, — был бы невозможен, если бы он не научился пользоваться той техникой, той культурой, тем аппаратом, который создала культура буржуазная, культура капитализма» [70, 102]. Понятно, что В. И. Ленин имел в виду преемственность, т.е. использование всего полезного, прогрессивного в интересах социалистического общества.

    Было время, когда в КПК раздавались голоса в защиту преемственности культур. Так, бывший председатель Китайского народного общества культурных связей с заграницей Чу Хунань говорил: «В новой и новейшей истории появились такие корифеи, как Коперник, Галилей, Ньютон, Ломоносов, Дарвин, Пастер, а также такие гениальные писатели и деятели искусства, как Леонардо да Винчи, Гюго, Шекспир, Филдинг, Диккенс, Пушкин, Горький и Лу Синь. Плоды их самоотверженного труда, их завоевания в борьбе с темнотой и невежеством, разумеется, являются не только достоянием тех народов, к которым они принадлежали, но и ценнейшим вкладом в дело достижения счастливой и прекрасной жизни всего человечества» [190, 26]. Маоизм подобные утверждения считает «ревизионистскими» и «архиреакционными».

    Мао Цзэ-дун подходил к проблеме преемственности с позиции вульгарного социологизма: раз эта культура феодальная или буржуазная, т.е. созданная в эпоху феодализма или капитализма, значит, в ней нет никаких демократических элементов. Китайская печать часто приводила следующие его слова о культуре: «В Китае имеется полуфеодальная культура, отражающая полуфеодальную политику и полуфеодальную экономику. Представителями этой культуры являются все те, кто стоит за почитание Конфуция, за изучение канонических книг, кто проповедует старую этику и старые идеи и выступает против новой культуры и новых идей. Империалистическая культура и полуфеодальная культура — это два очень дружных брата; они составляют реакционный блок и борются против новой культуры Китая. Эта реакционная культура служит империалистам и классу феодалов. Она подлежит слому» [см. 319, 1974, №1, 16].

    Как видно, Мао Цзэ-дун не упоминал о преемственности культур, для него важен только слом старых культур, поскольку, по его мнению, только на их обломках может появиться новая культура.

    Маоистские адепты вульгарного социологизма выступали против преемственности культур, перечеркивали демократические элементы в культурах прошлого. «В классовом обществе любая культура, — писал „Хунци”, — отражает идеи, эмоции, интересы, намерения и идеалы определенного класса, носит на себе печать классовости и является орудием классовой борьбы. Помещичье-буржуазная культура пропагандирует растленное мировоззрение помещиков и буржуазии, служит укреплению системы эксплуататорских классов и капитализма. Пролетарская культура является частью общего революционного дела, является мощным оружием сплочения народа, воспитания народа, борьбы с врагом, уничтожения врага, служит последовательному осуществлению основной линии партии... Трудно себе представить, как пролетариат может „обогащаться” реакционной культурой помещиков и буржуазии» [там же, 66].

    Одним из проявлений шовинизма и вульгарного социологизма в подходе к проблеме преемственности является выступление маоистов против мирового классического наследия, его шельмование под флагом борьбы против «слепого преклонения перед западным иностранным искусством». «Отстаивать марксистскую теорию классовости или же проповедовать буржуазную теорию человеческой общности? Этот вопрос, — утверждала „Жэньминь жибао”, — всегда лежит в фокусе борьбы между двумя классами, двумя линиями, двумя мировоззрениями в области литературы и искусства, между двумя пониманиями литературы и искусства» [338, 14.I.1974]. В соответствии с такой «методологией» великие композиторы прошлого рассматривались только как апологеты буржуазии и феодализма. Так, относительно сонаты №17 Бетховена говорилось, что она была написана под влиянием «Бури» Шекспира, а последняя, оказывается, как раз «проповедует буржуазную теорию человеческой сущности». О симфонии си минор Шуберта сказано, что это произведение было «написано в 1882 г., когда Австрия представляла собой реакционный бастион феодализма в Германском союзе», и что «мелкобуржуазные интеллигенты, такие, как Шуберт, чувствовали политическую и экономическую безвыходность, но им не хватало смелости пойти на сопротивление».

    Из всего этого делался следующий вывод: «Музыка XVIII-XIX вв. в Европе как продукт капиталистического общества Европы служит интересам буржуазии и капиталистического строя. Хотя некоторые произведения в свое время имели определенное антифеодальное прогрессивное значение, но и тогда они не отражали чувств пролетариата. Тем более сегодня они чужды нашему социалистическому строю диктатуры пролетариата» [там же].

    Объектом яростных нападок маоизма стало не только европейское, но и китайское классическое наследие, пронизанное гуманистическими идеями и передовыми для своего времени идеалами. Это коснулось, в частности, творчества великого китайского художника Ци Бай-ши, достигшего высокого уровня в живописи и графике традиционным китайским стилем. Его произведения получили мировое признание. Во время «культурной революции» картины Ци Бай-ши были изъяты из галерей, а множество репродукций с них снято со стен в общественных местах. Надгробный камень на его могиле в западном предместье Пекина был свален и осквернен оскорбительными надписями. Под видом борьбы с феодальной и буржуазной идеологией из китайского классического театра изгонялось все ценное и живое, способное доставлять зрителю эстетическое наслаждение; насаждались прямолинейность, примитивизм и схематизм. И все это рассматривалось как «революционизация» китайского традиционного театра, который имеет многовековую историю, богатые художественные традиции и пользуется огромной популярностью у китайского народа.

    Маоистские «теоретики искусства» приняли энергичные меры к тому, чтобы провести «реформу» пекинской музыкальной драмы, а также «революционизацию» театра, песенного творчества, кино, литературы, музыки, хореографии, живописи и других видов искусства. Все эти «нововведения» вылились в отрицание права человека на личную жизнь, в сведение роли искусства лишь к прославлению Мао Цзэ-дуна и показу обострения «классовой борьбы».

    Теоретический и политический орган ЦК КПЧ журнал «Нова мысль» дал следующую оценку нападкам маоистов на мировое классическое наследие: «Если с точки зрения нынешней китайской культурно-политической линии опасны произведения Шекспира, Бальзака, Роллана, Моцарта и Бетховена, которым ставят в вину гуманизм, если опасны шедевры китайского искусства, то действительно проще всего подбить на их уничтожение подростков, еще не успевших с ними познакомиться... В эту преданную анафеме категорию людей, несомненно, попал бы и Карл Маркс, восхищавшийся Шекспиром, Бальзаком и другими титанами мировой культуры. Перед „красными охранниками” не выстоял бы и В. И. Ленин, которого всегда глубоко волновала „Аппассионата” Бетховена» [330, 10].

    Отказ от общечеловеческой культуры, изоляция в рамках национальной литературы и искусства, запрет тех китайских произведений, где не прославляется Мао Цзэ-дун, — все это нанесло серьезный урон современной китайской культуре, снизило ее уровень и затормозило ее развитие.

    Игнорирование классического мирового и китайского наследия не мешало, однако, маоистским идеологам подходить к старой китайской культуре с позиции великодержавного шовинизма. Они пытались доказать, что у истоков нынешней мировой цивилизации стояли китайские мыслители. В этом отношении обращает на себя внимание статья китайского философа Чжу Цянь-чжи «Влияние китайской философии на европейскую философию XVIII века» [235]. Чтобы яснее представить себе целевое назначение этой статьи, приведем некоторые из содержащихся в ней утверждений:

    «Крупнейший авторитет во французском движении просветительства Вольтер, несомненно, был последователем рационализма, генералом армии безбожников; он воспевал китайскую культуру, считал ее добиблейской и внебиблейской культурой. В Китае он открыл новый моральный и материальный мир. Он полагал даже, что человеческий разум не может додуматься ни до чего более величественного и прекрасного, чем культура Китая» [там же, 553]; «Пуавр в „Путевых заметках одного философа” говорил: „Если бы законы Китая стали законами всех наций» земной шар превратился бы в цветущий и блестящий мир”» [там же]; «В 1773 г. в работе „Система обществ” Гольбах разрабатывал вопросы отношений между политикой и моралью и усиленно восхвалял Китай, беря его в качестве лучшего политического образца» [там же]; «Лейбниц в 1697 г. написал книгу „Новый Китай”, где отстаивал необходимость развития культурных связей между Востоком и Западом, полагая, что с точки зрения практической философии Китай намного превосходит Европу» [там же, 54]; «Духовная революция в Германии может быть понята до конца лишь в том случае, если в качестве исходного пункта немецкой философии будет взят Китай» [там: же, 56].

    Приведя еще несколько примеров из истории европейской философии XVIII в., автор названной статьи делал такой вывод: «Изложенные выше доказательства приводят нас к обнаружению того исторического факта, что марксистский диалектический материализм фактически взаимосвязан с европейской философией XVIII в., а европейская философия XVIII в. имеет связь с китайской философией. Иначе говоря, китайская философия, придя в Европу, непосредственно нашла свое отражение, с одной стороны, во французской материалистической философии, а с другой — в немецкой идеалистической диалектике. Влияние этой диалектики и этого материализма как раз и было важнейшим источником в создании Марксом и Энгельсом диалектического материализма» [там же, 47].

    Говоря иными словами, современный мир обязан своим духовным развитием Китаю и его мудрецам. По логике автора данной статьи, марксистская философия обязана своим появлением древней китайской философии.

    * * *

    Объективные законы развития китайского общества вынуждали маоистов пересматривать свои установки в области культуры. Вновь были начаты занятия в высших учебных заведениях, стало обращаться больше внимания на изучение техники, на подготовку технических специалистов, были реабилитированы научные и технические кадры, которым в период «культурной революции» был приклеен ярлык «ревизионистов».

    Экономика страны требует участия работников умственного труда в промышленном и сельскохозяйственном производстве. Вот почему маоисты при всей своей неприязни к интеллигенции вынуждены были привлекать ее к работе, делать в ее сторону реверансы.

    Отшумели вихри «культурной революции», когда всячески третировались теоретические знания и на первый план выдвигалась «практика» в вульгарном и извращенном понимании. На страницах китайской печати появились такие утверждения: «Необходимо преодолеть два односторонних подхода — отрыв от практики и пренебрежение теорией, необходимо способствовать единству теории и практики» [319, 1972, №9, 37].

    На книжных полках в некоторых китайских городах появились национальные классические произведения, которые совсем недавно предавались анафеме. На фронте литературы и искусства чувствуется некоторое оживление, стали публиковаться произведения, написанные после «культурной революции».

    Однако этот отход маоистов от своего прежнего жесткого курса в области культурного строительства вовсе не означал, что они отошли от своих прежних принципиальных позиций.

    Одновременно с «реабилитацией» части интеллигенции продолжалась расправа над инакомыслящими под флагом различных политических кампаний. Эти кампании были направлены прежде всего против партийной, творческой и гуманитарной интеллигенции, не разделяющей маоистских установок во внутренней и внешней политике.

    Оживление на фронте литературы и искусства, последовавшее, в 1972-1975 гг., по-прежнему было подчинено определенным политическим целям: прославлению Мао Цзэ-дуна и его «идей», пропаганде антисоветизма и великодержавного национализма, прикрываемых псевдореволюционными лозунгами.

    Утилитарный подход к литературе и искусству, к образованию и науке, превращение их в слуг маоизма — такова была политика Мао Цзэ-дуна в области культурного строительства.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 61      Главы: <   34.  35.  36.  37.  38.  39.  40.  41.  42.  43.  44. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.