Глава 2. АНТИСОЦИАЛИСТИЧЕСКИЙ ХАРАКТЕР МАОИСТСКОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ - Идейно-политическая сущность маоизма - Воеводин С.А. и др. - Анархизм и социализм - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Политические войны
Политика в разных странах
Основы политической теории
Демократия
Революция
Анархизм и социализм
Геополитика и хронополитика
Архивы
Сочинения

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 61      Главы: <   33.  34.  35.  36.  37.  38.  39.  40.  41.  42.  43. > 

    Глава 2. АНТИСОЦИАЛИСТИЧЕСКИЙ ХАРАКТЕР МАОИСТСКОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ

    В результате «культурной революции» в Китае была установлена антинародная диктатура военно-бюрократической группировки Мао Цзэ-дуна. Слом системы государственных органов КНР, основывавшихся на конституции социалистического типа, разгон КПК и общественных организаций привели к коренной перестройке государства, возникшего в результате победы народной революции в 1949 т.

    Основным орудием контрреволюционного переворота была армия, направившая и поддержавшая бесчинства хунвэйбинов, и цзаофаней. Под контроль армии были поставлены репрессивные органы государства, средства массовой информации, а также отраслевые органы управления.

    Уничтожение маоистами демократических институтов во всех звеньях политической системы КНР было не случайным явлением, так как установление военно-бюрократической диктатуры несовместимо с осуществлением воли и интересов широких трудящихся масс Китая. Такая акция требовала отрыва механизма власти от масс, превращения его в послушное орудие маоистской группы.

    Наиболее важным документом последнего времени, закрепляющим политическую систему КНР, порожденную «культурной революцией», явилась Конституция 1975 г.

    Как известно, прежняя конституция КНР (1954 г.) фактически прекратила свое действие к середине 60-х годов в период «культурной революции», когда были ликвидированы важнейшие конституционно-правовые институты страны, включая основанную на конституции систему государственных органов, а также основных гражданских прав.

    Фактическую отмену конституции, скрыть было невозможно, да и возникшему в результате «культурной революции» военно-бюрократическому режиму требовалось законодательное оформление, которое не могло быть произведено в рамках прежней конституции.

    Конституция 1954 г. была документом, обобщавшим опыт государственного строительства в Китае в сочетании с опытом других стран, ранее вступивших на путь строительства социализма. В докладе о проекте этой конституции так и говорилось: «Несомненно, что опыт передовых социалистических стран, возглавляемых Советским Союзом, оказал нам очень большую помощь, в нашем проекте конституции опыт Китая обобщен с международным опытом» [153, 23]. Конституция КНР 1954 г. была интернационалистским документом, закреплявшим в форме основного закона существовавшие тогда «отношения нерушимой дружбы с великим Союзом Советских Социалистических Республик и со странами народной демократии» [135, 30-31]. Этой конституцией устанавливалась социалистическая политическая система, основанная на массовых представительных органах типа Советов — собраниях народных представителей. Представительными органами формировались и им были подотчетны все другие звенья государственного аппарата. В основу организации и деятельности органов власти и управления Конституцией 1954 г. были положены принципы демократического централизма, коллективного руководства, участия широких народных масс. В основе конституционной системы судебных органов лежали демократические принципы осуществления правосудия только судами, участия в судебном процессе народных заседателей, гласности суда и обеспечения обвиняемому права на защиту. В основу организации и деятельности прокуратуры Конституцией 1954 г. были положены ленинские принципы единства в осуществлении функции надзора за соблюдением законов, обеспечиваемого централизованным построением прокуратуры и независимостью прокуроров от местных властей; законности как обязательного и единственного для прокурорского надзора критерия. Конституция провозгласила равенство граждан перед законом и материально гарантировала социально-экономические и общественно-политические права и свободы граждан. Она намечала пути социалистического развития страны и социалистических преобразований в формах собственности и была, таким образом, широкой программой социалистического строительства в Китае.

    В сентябре 1954 г. первой сессией ВСНП первого созыва вместе с конституцией были приняты пять органических законов, т.е. законов, которые на ее основе более подробно регулировали организацию и принципы деятельности отдельных видов государственных органов (самого ВСНП, Государственного совета, местных органов государственной власти и управления, органов суда и прокуратуры). Эти законы развивали соответствующие конституционные положения.

    Но механизм власти, основанный на конституции и органических законах КНР и соответствующий целям и задачам всемерного развития социалистического общества, был в своей основе чужд маоистскому пониманию содержания и формы власти. Мао Цзэ-дуну, стремившемуся к насаждению культа своей личности, диктаторских методов правления, милитаризации государства и общества, мешала линия Конституции 1954 г. на демократическую организацию политической жизни, повышение уровня сознательности, развертывание творческой инициативы масс. Последовательное осуществление провозглашенных в этой конституции принципов организации и деятельности государственного аппарата, соблюдения законности и уважения демократических прав и свобод граждан создавало бы непреодолимое препятствие для концентрации всей власти в стране в руках Мао Цзэ-дуна и его ближайшего окружения, для расправ с политическими противниками Мао и маоизма.

    Конституция 1954 г. была тормозом на пути устремлений Мао Цзэ-дуна, и, когда его попытки приспособить к своим целям основанный на ней механизм власти потерпели провал, он использовал «культурную революцию» для укрепления своей власти незаконным и антиконституционным путем. Основной закон государства Мао превратил в клочок бумаги.

    С принятием новой конституции маоисты явно не спешили. Оформлять новую политическую систему страны они начали с «упорядочения» (практически создания заново 2) партии. Сначала (на IX съезде КПК в апреле 1969 г.) были созданы высшие органы партии и лишь затем развернулся процесс постепенного создания низовых и территориальных парткомов. На съезде был принят новый Устав КПК, впоследствии подтвержденный X съездом партии (1973) с незначительными изменениями. Возникшая после «упорядочения» новая КПК утратила характер руководящей силы общества и являлась фактически интегрированной в государственный аппарат исполнительной организацией военно-бюрократического режима, выполнявшей вместе с тем функцию поддержки режима и идеологической обработки масс. Даже высшие ее органы были лишены самого главного своего права — определять политическую линию партии, ибо, как было заявлено в отчетном докладе ЦК КПК X съезду, «председатель Мао Цзэ-дун разработал для нашей партии основную линию и политику на весь исторический этап социализма и определил специфические линии и политические установки для конкретной работы» [338, 1.IX.1973].

    В течение почти десятилетия высшие органы партии 3 подменяли высшие государственные органы власти и управления (вряд ли положение коренным образом изменилось после последней сессии ВСНП). У новых парткомов на местах официально был создан единый рабочий аппарат с «ревкомами» (точнее, поскольку «ревкомы» были созданы ранее парткомов, их аппарат был объявлен и аппаратом парткомов). Тенденция к слиянию аппарата административных и партийных органов прослеживалась и до «культурной революции», но тогда она выражалась в замещении одними и теми же лицами главных партийных и административных постов, в подмене политического руководства со стороны парткомов администрированием. После же разгрома конституционных органов государства и уставных органов партии, в процессе организации «ревкомов» была выдвинута установка Мао Цзэ-дуна, согласно которой новые органы власти «должны осуществлять центральное руководство, отказаться от дублированного административного аппарата» [338, 6.IV.1968].

    Под последним Мао имел в виду партийный аппарат КПК. Это его указание полностью противоречит ленинским принципам государственного строительства. Как известно, В. И. Ленин резко выступал против отождествления государственной власти с руководством партии, смешения функций государственных и партийных органов. Он выступал за четкое разделение партийного и государственного аппарата [см. 84, 122], требовал «разграничить гораздо точнее функции партии (и Цека ее) и Сов-власти; повысить ответственность и самостоятельность совработников и совучреждений, а за партией оставить общее руководство работой всех госорганов вместе» [83, 61].

    Согласно же маоистским установкам стирается отличие политического руководства от административного управления. При их отождествлении партия утрачивает характер политического руководителя государства и общества и становится частью государственного административного аппарата.

    После того как были сделаны первые шаги по оформлению нового положения партии в политической структуре страны, последовало официальное объявление о предстоящем принятии новой конституции КНР в созыве для этой цели ВСНП. Состоявшийся в конце августа — начале сентября 1970 г. пленум ЦК КПК девятого созыва «в основном одобрил» проект новой конституции, который 12 сентября того же года был разослан местным руководящим органам (группам партийного ядра 4 провинций, городов центрального подчинения и автономных областей) и Военному совету ЦК КПК. К письму было приложено Уведомление ЦК КПК, в котором указывалось, что Мао Цзэ-дун в марте 1970 г. предложил созвать Всекитайское собрание народных представителей для пересмотра конституции и при этом внес предложение не учреждать должность председателя государства. Далее в Уведомлении сообщалось, что в том же месяце Политбюро ЦК КПК начало подготовку «Проекта пересмотренной Конституции КНР», а 12 июля была создана комиссия по подготовке проекта конституции, председателем которой стал Мао Цзэ-дун, а заместителем председателя Линь Бяо. 23 августа Политбюро и комиссия представили «Проект пересмотренной Конституции КНР» II пленуму ЦК КПК девятого созыва. В Уведомлении содержалась краткая характеристика новых положений конституции, причем на первое место среди ее достоинств было выдвинуто «четкое определение руководящего положения великого председателя Мао и его близкого соратника заместителя председателя Линь Бяо». Так трактовалась ст. 2 проекта конституции, гласившая: «Председатель Мао Цзэ-дун является великим вождем всех наций и народностей всей страны, главой нашего государства пролетарской диктатуры, верховным главнокомандующим вооруженными силами нашей страны. Заместитель председателя Линь Бяо является близким соратником председателя Мао и его преемником, заместителем верховного главнокомандующего вооруженными силами. Идеи Мао Цзэ-дуна являются руководящим курсом всей деятельности народа всей страны».

    Согласно Уведомлению, группы партийного ядра провинций, городов и областей и Военный совет ЦК КПК могли доводить проект до сведения нижестоящих инстанций, но не должны были его копировать и обнародовать каким-либо способом.

    Несмотря на то что проект конституции официально не публиковался, содержание его довольно быстро стало известно за рубежом по копиям, вывезенным из КНР 5. После опубликования новой Конституции КНР окончательно отпали имевшиеся у некоторых исследователей Китая сомнения в подлинности этого документа, поскольку большинство его статей совпадают с конституцией текстуально.

    Существенным изменениям была подвергнута лишь ст. 2, текст которой приведен выше. Причем первый раз она подверглась переделке задолго до официального принятия конституции — при составлении ее второго проекта, утвержденного в 1973 г. I пленумом ЦК КПК десятого созыва сразу после X съезда КПК. Одной из главных задач съезда было организационное оформление устранения Линь Бяо и группы его сторонников. На этот раз ст. 2 проекта конституции не содержала уже упоминаний о Линь Бяо, однако первая ее часть, касавшаяся Мао Цзэ-дуна, была сохранена в полном объеме [см. 323, №117, 31].

    Необходимо отметить, что в период перед X съездом КПК начался процесс воссоздания и такого звена политической структуры, как массовые общественные организации. До провинциального уровня были созданы организации профсоюзов, комсомола и федерации женщин. Кроме того, началась подготовка к созданию провинциальных организаций бедняков и низших середняков (в 1973-1974 гг. съезды представителей бедняков и низших середняков состоялись лишь в семи провинциях).

    При этом следует отметить, что в профсоюзы в спешном порядке в начале 1973 г. были переименованы так называемые «конференции представителей революционных рабочих» (гундайхуй), которые в свое время пришли на смену организациям цзаофаней. Гундайхуй были очень далеки по принципам организации и деятельности от подлинных профсоюзов. В центре их деятельности стояли политические задачи (главным образом изучение и внедрение «идей» Мао Цзэ-дуна) и вопросы интенсификации труда. Задача улучшения благосостояния трудящихся и защиты их интересов перед гундайхуй фактически не ставилась. Такое положение сохранилось и после переименования этих организаций в «профсоюзы». Функции комсомольских и женских организаций, судя по материалам соответствующих съездов, также были сведены к изучению и претворению в жизнь «идей» Мао Цзэ-дуна.

    Таким образом, воссозданные общественные организации выполняли задачи идеологической обработки масс в духе поддержки маоистского режима, мобилизации их усилий на осуществление великодержавных и гегемонистских целей китайского руководства. Они не имели ничего общего с одноименными общественными организациями социалистических стран, служащими делу вовлечения широких масс в управление обществом и государством, являющимися важнейшими средствами осуществления социалистической демократии.

    Однако и в существующем виде указанные организации проявляли чрезвычайно малую активность, действуя почти исключительно лишь в связи с массовыми политическими кампаниями. Значительно большую активность стало проявлять в период после X съезда КПК переформированное городское ополчение, ставшее наряду с «отрядами теоретиков» ударной силой в этих кампаниях. Городское ополчение выполняло полицейские-функции и являлось средством милитаризации рабочего класса, В период, непосредственно «предшествовавший первой сессии ВСНП четвертого созыва, над политической жизнью страны доминировала политико-идеологическая кампания «критики Линь Бяо и Конфуция», которая преподносилась как продолжение «культурной революции». В ходе кампании действия маоистов направлялись на утверждение в стране культа насилия и жестокости, обеспечение беспрекословного слепого повиновения всего населения правящей верхушке и ее антинародной политике. Организаторы кампании прежде всего стремились преодолеть негативное отношение к «культурной революции», усилить контроль центра над периферией, обеспечить выдвижение своего актива («свежей крови») на руководящие посты в партийно-государственном аппарате, расширить идеологическую базу маоизма путем раздувания крайнего национализма, повернуть «дело Линь Бяо» против несогласных с маоизмом. Кампания «критики Линь Бяо и Конфуция» способствовала созданию в стране атмосферы духовного террора, в которой любое проявление критического отношения к «линии Мао» квалифицировалось как попытка «реставрировать капитализм». Потенциальные противники маоизма заранее ставились вне закона, в борьбе против них оправдывалось и поощрялось применение любых методов расправы. Данная кампания явилась, таким образом, продолжением того контрреволюционного переворота, каким была «культурная революция», с той существенной разницей, что антисоциалистический процесс шел уже в рамках нового режима, с использованием готового аппарата насилия. В целом кампания, по расчетам маоистов, должна была подготовить условия для законодательного оформления созданного ими антинародного режима. Проведение ее, несомненно, отодвинуло сроки созыва сессии ВСНП (в докладе Чжоу Энь-лая на X съезде было обещано провести ее «в ближайшее время»). Это время было использовано различными фракциями китайского руководства для подготовки к сессии, которую они рассматривали прежде всего с позиций дележа руководящих государственных постов и закрепления выгодных им результатов «культурной революции».

    Сессия ВСНП состоялась в январе 1975 г. Основным ее актом было принятие новой Конституции КНР, законодательно оформившей и закрепившей антинародную, антисоциалистическую политику Мао Цзэ-дуна. Именно этой цели были подчинены доклады на сессии о работе правительства (Чжоу Энь-лай) и о внесении изменений в Конституцию (Чжан Чунь-цяо). В них всячески оправдывались и восхвалялись те коренные социально-политические изменения, которые повлекла за собой «культурная революция», а созданный ею маоистский режим преподносился как закономерный результат развития китайского общества. Как говорилось в докладе Чжан Чунь-цяо, «главная задача» при пересмотре Конституции состояла в том, чтобы «подытожить наш новый опыт, закрепить наши новые победы» [319, 1975, №2, 15]. Самой важной из этих «новых побед», подчеркнул Чжан Чунь-цяо, является «восьмилетняя культурная революция» [там же, 16].

    Конституция 1975 г. в основном построена на положениях, выдвинутых в различное время Мао Цзэ-дуном и в значительной части представляет собой своего рода сборник его раскавыченных цитат. Она начинена псевдосоциалистической терминологией, служащей маскировкой фактически антисоциалистического характера маоистского режима. В этом отражалось стремление группы Мао Цзэ-дуна паразитировать на социализме, его авторитете среди трудящихся.

    В конституцию вошли основные программные установки «культурной революции». Она пронизана духом маоистской «идеи» «продолжения революции при диктатуре пролетариата», означающей на практике перманентное применение насилия по отношению к китайским коммунистам и всем трудящимся, несогласным с маоистскими псевдосоциалистическими установками. Авторы новой конституции пытались узаконить непрерывные потрясения китайского общества с целью подавления неизбежно возникающего сопротивления маоизму, а также с целью идеологической обработки масс для выполнения любых начертаний военно-бюрократической верхушки. Этому же служат пронизывающие новую конституцию «идеи» обостряющейся классовой борьбы на всем протяжении существования социалистического общества. Апробированные практикой мирового социализма методы государственного управления и хозяйствования приравниваются к опасности «реставрации капитализма». Конституция призывает «готовиться к войне», «строить социализм в духе независимости и самостоятельности, опоры на собственные силы» (в маоистской практике, как известно, этот тезис означает разрыв сотрудничества с социалистическими странами и переориентацию внешнеэкономических связей Китая на капиталистические страны), «бороться против политики агрессии и войны, проводимой империализмом и социал-империализмом». Последний призыв, трижды повторяющийся в небольшой по объему конституции (всего 30 статей), имеет прямую антисоветскую направленность, так как «социал-империалистическим» маоисты именуют сейчас и первое государство социализма, созданное В. И. Лениным. Маоисты пытаются таким образом «отлучить» СССР от социализма, развалить социалистическое содружество и вместе с тем замаскировать собственное предательство интересов мирового социализма. Чего может после этого стоить другое положение преамбулы: «В международных делах мы должны твердо придерживаться пролетарского интернационализма»? И хотя в том же документе пекинские лидеры пытались уверить мировую общественность, что Китай «никогда не будет сверхдержавой», весь дух конституции является великоханьским и гегемонистским. Слова конституционной преамбулы о стремлении «внести сравнительно большой вклад в развитие человечества» — всего лишь смягченный вариант установки Мао Цзэ-дуна: «Нашим объектом является весь земной шар... где мы создадим мощную державу» [218].

    Великоханьский характер конституции не ограничивается великодержавным шовинизмом во внешней политике. Из преамбулы конституции исключены положения о путях решения в Китае, являющемся многонациональным государством, национального вопроса 6. Во введении же нынешней конституции осталась лишь формула о «многонациональном народе нашей страны», как будто вопроса об обеспечении подлинного равноправия национальностей в Китае вопреки очевидным фактам не существует. В новую Конституцию КНР не вошли прежние установления, запрещавшие дискриминацию и гнет в отношении любой национальности. Положения о национальной автономии в Конституции 1975 г. остались, но в отличие от Конституции 1954 г. автономные права национальных районов не определяются, а органы их самоуправления заранее устанавливаются в формах, определенных для обычных административно-территориальных единиц. Тем самым районы национальной автономии фактически сводятся к этим единицам.

    Анализируя новую Конституцию КНР, нельзя не остановиться на фразеологии некоторых ее статей. Если ориентироваться только на нее, не учитывая при этом реального положения в Китае, то может показаться, что в стране произошли большие позитивные сдвиги в сторону социализма. Так, в ст. 1 КНР определяется как «социалистическое государство диктатуры пролетариата» (в прежней конституции говорилось о государстве демократической диктатуры народа); в ст. 5 декларируются «главным образом две формы собственности на средства производства: социалистическая общенародная собственность и социалистическая коллективная собственность трудящихся масс» (Конституция 1954 г. говорила о многоукладной экономике и соответствующих ей формах собственности), из смысла второй части той же статьи вытекает запрещение эксплуатации человека человеком («государство разрешает... заниматься личным трудом без эксплуатации чужого труда»); в ст. 9 декларированы отсутствовавшие ранее социалистические принципы «кто не работает, тот не ест» и «от каждого по его способностям, каждому по его труду». Однако эти положения носили фиктивный характер, поскольку на самом деле КНР не являлась ни государством диктатуры пролетариата, ни даже государством демократической диктатуры народа, а государством военно-бюрократической диктатуры, в котором к тому же до сих пор существует сословие национальной буржуазии, получающей нетрудовые доходы. Это реальное обстоятельство сводит на нет многие конституционные декларации маоистов.

    В области регулирования политической системы усилия авторов Конституции 1975 г. были направлены на закрепление выгодных маоистам результатов «культурной революции». Разумеется, в первую очередь была проявлена забота о конституционном закреплении личной власти Мао Цзэ-дуна, а также в качестве государственной идеологии — его «идей». Однако это сделано не так прямолинейно, как в конституционных проектах. В ст. 2 конституции совсем не говорится о главе государства и лишь упоминаются «маоцзэдуновские идеи», кощунственно объединяемые с марксизмом-ленинизмом, в качестве «теоретической основы, определяющей идеи нашего государства». В то же время в ст. 15 конституции указывается: «Председатель Центрального комитета Коммунистической партии Китая возглавляет вооруженные силы всей страны». Такое изменение текста конституции, как представляется, вызвано в основном двумя причинами: во-первых, сам Мао Цзэ-дун после низвержения Лю Шао-ци активно не претендовал на пост главы государства, добиваясь лишь ликвидации должности председателя КНР, за которую вели борьбу его политические конкуренты; во-вторых, главным для Мао Цзэ-дуна было закрепить за собой в конституции безраздельное руководство вооруженными силами. Кроме того, он, вероятно, не пожелал связывать срок действия конституции со сроком своей жизни, а по возможности обеспечить ее действие и на период после своей смерти. Поэтому имя Мао упоминается в конституции лишь в связи с его «идеями». Кроме ст. 2 о них говорится в преамбуле конституции в связи с необходимостью «неуклонно продолжать революцию при диктатуре пролетариата» и в ст. 11, в которой декларируется необходимость их изучения государственными учреждениями и государственными служащими. Таким образом, в целом Конституция 1975 г. не только не ограничила режима личной власти, но и подвела под него правовую базу.

    В связи с изучением политической структуры современного Китая следует обратить особое внимание на расширение в новой конституции положений, касающихся вооруженных сил (ст. 15). Во-первых, само понятие «вооруженные силы» трактуется в конституции расширительно — в них включается народное ополчение, а не только Народно-освободительная армия. При этом, правда, подчеркивается, что руководит вооруженными силами Коммунистическая партия Китая. Но данное указание имеет особый смысл в ведущейся ныне в Китае внутриполитической борьбе и отнюдь не продиктовано подлинной заботой об усилении руководящей роли партии по отношению к вооруженным силам. Более того, положением о председателе ЦК КПК как главнокомандующем вооруженными силами это указание сведено на нет, ибо тем самым определенное лицо делается независимым от каких-либо коллегиальных органов.

    Во-вторых, функции армии новой конституцией распространены на хозяйственную сферу, вооруженные силы объявлены не только боевым, но и «рабочим и производственным отрядом» (этим, с одной стороны, сеются иллюзии о «самообеспечивающейся» армии, с другой — узаконивается ее вмешательство в экономику). В-третьих, внешней функции вооруженных сил дана определенная политическая ориентация — «защита родины от подрывной деятельности и агрессии со стороны империализма и социал-империализма и их приспешников» 7. Антисоветская направленность этой установки очевидна, вместе с тем примечательно и указание на возможность использования вооруженных сил не только против агрессии, но и «против подрывной деятельности», чем легализуется применение китайской армии для вооруженного вмешательства за пределами территории страны вне связи с агрессией против КНР. Таким образом, милитаристский характер конституции очевиден.

    Следует отметить, что маоистские «идеи» милитаризации государства весьма сродни троцкизму. Как известно, Троцкий призывал «отбросить» демократию и заменить ее «рабочим механизмом», «концентрированной властью». Идеалом государственной организации для него была армия. В соответствии с его установками в основу государственной системы должны были лечь территориальные военные округа, а местные военные органы должны были одновременно осуществлять и военное обучение, и управление, и организацию хозяйства на основе принудительного труда, поддерживаемого в конечном счете военной силой государства. Таким образом, маоисты фактически взяли на вооружение идеи Троцкого о военно-бюрократической диктатуре. Это не удивительно: в обоих течениях проглядывают сходные черты, обусловленные мелкобуржуазной идеологией «ультрареволюционности».

    Конституцией закреплены порожденные «культурной революцией» «революционные комитеты» («ревкомы»). Сейчас за ними зафиксирован фактический статус органов, составляющих политическую основу государства. Формально маоисты не отказались от представительных органов — собраний народных представителей (СНП), и «ревкомы» по конституции всего лишь их постоянно действующие органы. Но при этом им предоставлены равные с СНП полномочия, поэтому о созыве сессий последних для решения вопросов, находящихся в компетенции местных органов власти, никакой необходимости нет. Местные СНП вопреки избирательному закону КНР не созывались для выборов депутатов ВСНП четвертого созыва. В сущности сейчас нельзя говорить даже о формальном существовании в КНР представительных органов, поскольку новая конституция процедуру избрания депутатов подменила «демократическими консультациями», означающими на практике отстранение избирателей от формирования собраний народных представителей, которые ныне образуются в результате обсуждения в кругу активистов режима. Местные СНП, если даже они и будут созываться в дальнейшем, не могут быть ничем иным, как парадными форумами маоистского актива. Иными словами, введение новой конституции не привело к восстановлению в КНР представительной системы социалистического типа.

    В связи с этим следует подчеркнуть, что избираемые народом органы трактовались в произведениях Мао Цзэ-дуна не как органы власти, а скорее как «коллегии» для формирования таких органов. Например, в известной своей работе «О новой демократии» он писал: «Органы государственной власти должны избираться собраниями народных депутатов» [146, т. 3, 222]. Соответствующие положения Конституции 1975 г. показывают, что Мао Цзэ-дун не отказался от своих прошлых взглядов на структуру государственных органов. Если сравнить новую конституцию с Конституцией КНР 1954 г., то приходишь к выводу, что содержащиеся в последней положения о структуре органов власти не отражали взглядов Мао Цзэ-дуна и были приняты вопреки его мнению.

    Фактическая ликвидация выборных собраний народных представителей — еще одно свидетельство нарушения маоистами принципов социалистической демократии. В. И. Ленин учил: «Без представительных учреждений мы не можем себе представить демократии, даже и пролетарской демократии» [49, 48]. Возглавляя первое в мире социалистическое государство, он заботливо пестовал созданные пролетарской революцией народные представительные органы нового типа — Советы депутатов трудящихся. В. И. Ленин указывал, что Советы, являющиеся продуктом революционного творчества народных масс, представляют собой формулу демократизма, не имеющую себе равных ни в одной стране [см. 53, 305]. Он писал, что демократизм и социалистический характер рабоче-крестьянской власти выражаются в том, что «верховной государственной властью являются Советы, которые составляются из представителей трудящегося народа (рабочих, солдат и крестьян), свободно выбираемых и сменяемых в любое время массами» [60]. Особо В. И. Ленин подчеркивал значение выборов для формирования высших органов государственной власти. Он указывал, что «только выборные могут говорить государственным законодательным языком» [54, 109]. Советы рассматривались В. И. Лениным как «такой шаг вперед в развитии демократии, который имеет всемирно-историческое значение» [53, 305]. Жизнь подтвердила глубину гениального ленинского предвидения.

    Нынешняя политическая система КНР, фактически лишенная народного представительства и выборного начала, полностью противоречит социалистическим идеалам, ленинскому учению о социалистическом государстве.

    В новой Конституции КНР нашли соответствующее закрепление и такие порождения «культурной революции», как «соединение представителей старшего, среднего и молодого поколения» в руководящем составе государственных учреждений (формула, при помощи которой «левые» маоисты старались провести своих сторонников во все звенья политической структуры), а также сыда — «четыре больших», а именно «большой крик, большая воля (в смысле: дозволено всё. — Авт.), большие дебаты, большие стенгазеты — дацзыбао» (на деле все это — средства инспирирования публичных расправ, организации доносов, принуждения людей к покаяниям). Конституционно закреплены в качестве организаций, в которых «слиты воедино низовая государственная власть и хозяйственное управление» (ст. 7), и появившиеся ранее «культурной революции» — во время «большого скачка» конца 50-х годов — «народные коммуны».

    Сельская «народная коммуна» в качестве органа власти распространяет власть на всю территорию своей компетенции. б том числе и на лиц, не являющихся ее членами и даже формально не имеющих никакого отношения к созданию коммунальных органов. Это нарушение прав части населения, впрочем, не имеет существенного значения при замене выборов «демократическими консультациями».

    Еще одно серьезное изъятие из принципа выборности (даже в его маоистской трактовке — в виде «демократических консультаций») допускается новой конституцией при формировании ВСНП: согласно ст. 16, «в случае необходимости можно специально приглашать в качестве депутатов некоторых патриотических деятелей». Это положение открывает дорогу для введения в маоистский форум представителей китайской эмигрантской буржуазии. Содержит в себе оно, возможно, и аванс тайваньским политикам.

    Серьезные изменения претерпела по сравнению с Конституцией 1954 г. глава, регулирующая государственную структуру. Одновременно с постом председателя КНР, который по конституции возглавлял вооруженные силы, оказались упраздненными такие институты, как Государственный комитет обороны (председатель КНР был по должности председателем этого комитета) и Верховное государственное совещание (председатель КНР созывал его и на нем председательствовал). Характерно, что в новой конституции число статей, регулирующих государственную структуру, сокращено с 64 до 10 при неизменном названии главы и одинаковых объектах регулирования. При этом органические законы не приняты. Их отсутствие при более чем краткой конституции, не становящейся от краткости более ясной, создает широкие возможности для субъективистского толкования и применения полномочий государственных органов, которые в нынешней конституции изложены крайне обще и нечетко.

    Полномочия ВСНП значительно сужены. В частности, его права по формированию других высших органов государства сведены конституцией только к освобождению от должности премьера Госсовета и других лиц, входящих в состав этого органа. В конституции даже не зафиксирована ответственность и подотчетность перед ВСНП его Постоянного комитета. Теперь ВСНП не имеет отношения к формированию Верховного суда КНР, а Верховная прокуратура конституцией не предусмотрена. В нынешнем основном законе КНР в отличие от прежнего ничего не говорится о контроле со стороны ВСНП за проведением в жизнь конституции, о решении им вопросов войны и мира, а также относительно амнистий, утверждения государственного устройства. Из нынешней конституции исключены положения о правах и гарантиях прав депутатов ВСНП, например о праве запроса депутата в Госсовете и министерствах (с обязанностью этих органов дать ответ депутату), о праве депутатской неприкосновенности и т.п. В Конституцию 1975 г. не вошли имевшиеся в прежней конституции положения о постоянных комиссиях ВСНП — национальностей, законодательных предположений, бюджетной и др., а также о комиссиях по расследованию определенных вопросов. Этим самым работа ВСНП сведена к ежегодным сессиям, которые к тому же могут «в случае необходимости» и не созываться в установленные сроки.

    Сильно урезаны новой конституцией и полномочия Постоянного комитета ВСНП — с восемнадцати до шести конституционных установлений. В Конституции 1975 г. ничего не говорится о контроле со стороны Постоянного комитета ВСНП в отношении других высших государственных органов (Госсовета, Верховного суда), о назначении им должностных лиц (кроме полномочных представителей в иностранных государствах), о принятии им решений о помиловании, об объявлении состояния войны.

    Самым общим образом в конституции сформулирована и компетенция Государственного совета (правительства). Число установленных в основном законе полномочий Госсовета сокращено сейчас с шестнадцати (в Конституции 1954 г.) до пяти, в том числе полностью исключены отраслевые функции (например, по защите интересов государства, поддержанию общественного порядка, руководству работой в области культуры, просвещения и здравоохранения, руководству строительством вооруженных сил и т.д.) и право утверждения административного деления автономных округов, уездов, автономных уездов и городов. Ничего в новой конституции не говорится о компетенции министров и председателей комитетов, хотя в прежней конституции ей была посвящена специальная статья (51).

    Третья глава конституции — «Основные права и обязанности граждан» — не содержит уже положения о том, что «все граждане Китайской Народной Республики равны перед законом» (ст. 85 Конституции 1954 г. [135, 50]). Основным правом и основной обязанностью граждан объявлена «поддержка руководства» КПК.

    Особенно большой шаг назад по сравнению с прежней конституцией сделан в вопросах регулирования социально-экономических прав граждан (т.е. права на труд, отдых, образование, материальное обеспечение в старости, в случае болезни и потери трудоспособности). В Конституции 1954 г. каждому из этих прав была посвящена отдельная статья, в которой все они подкреплялись соответствующими материальными гарантиями (ст. 91-92, 94-95). Материальные гарантии предусматривались и для общественно-политических свобод (ст. 87).

    Из Конституции же 1975 г. все положения о материальных гарантиях гражданских прав исключены, поскольку многие из них оказались в явном противоречии с постулатами и политической практикой маоизма. На самом деле, с точки зрения Мао Цзэ-дуна, явным «экономизмом» и «ревизионизмом» являются такие, например, гарантии права на труд, как «улучшение условий труда и повышение реальной заработной платы» (ст. 91 Конституции 1954 г.). В сегодняшнем Китае нет законодательно установленной системы отпусков рабочих и служащих и ограничений рабочего дня, являющихся гарантиями конституционного права на отдых. Подавляющее большинство китайских граждан не пользуется правом на социальное обеспечение. Систематически сокращая средства на санитарно-медицинское обслуживание населения, маоисты навязали систему так называемых «босоногих врачей», т.е. наскоро подготовленных общественных санитаров. Каждые четверо из десяти китайских детей школьного возраста не могут посещать школу, а государство, уменьшая расходы на школьное образование, стремится переложить их на производственные бригады «народных коммун» и население городских кварталов.

    Из Конституции 1975 г. исключено положение о том, что государство «обеспечивает гражданам свободу научно-исследовательской деятельности, литературно-художественного творчества и другой культурной деятельности», «поощряет творческую работу граждан в области науки, просвещения, литературы, искусства и другой культурной деятельности и оказывает им в этом содействие» (ст. 95 Конституции 1954 г.).

    В новой конституции аннулированы прежние положения, предусматривавшие право граждан КНР на свободу жительства и переселения, охрану законом тайны переписки. Положения о неприкосновенности личности граждан оставлены, но лишены правовых гарантий от произвола, так как ныне, когда прокурорские органы ликвидированы, законность обыска или ареста санкционируется самими производящими их органами общественной безопасности, которые тем самым поставлены вне всякого контроля.

    Примечательно закрепление в нынешней конституции среди прав граждан «права на забастовку», которое, как было заявлено в «Докладе о внесении изменений в Конституцию КНР», включено по инициативе самого Мао Цзэ-дуна. Это положение конституции следует рассматривать как легализацию задним числом действий цзаофаней времен «культурной революции», прибегавших к забастовкам для «захвата власти» (т.е. смещения неугодных маоистам руководителей) на предприятиях, а равно и возможных действий подобного характера в дальнейшем. Недаром в том же докладе заявлено: «Некоторые предприятия формально являются социалистической собственностью, но фактически руководство там находится не в руках марксистов и широких народных масс. Многие позиции, если их не занимает пролетариат, захватываются буржуазией» [319, 1975, №2, 18-19].

    В целом новая Конституция КНР, несмотря на претензии ее составителей, не является свидетельством прогресса китайского общества, а во многих положениях (особенно касающихся государственной структуры и гражданских прав) представляет собой явный регресс по сравнению с прежним основным законом. Конституция 1954 г. не исчерпала своей исторической роли. Ее действие было прервано искусственно, потому что основанный на ней механизм государственной власти, как уже отмечалось, был чужд маоистскому пониманию содержания и формы власти.

    Новый основной закон, как явствует из его анализа, главным своим назначением имел не возвращение страны в рамки конституционной законности, а закрепление выгодных маоистам результатов «культурной революции». Вместе с тем он, несомненно, носил следы компромисса между различными группировками китайского руководства (например, наряду с призывом о подготовке к войне в конституцию включены пять принципов мирного сосуществования; общему духу конституции явно не соответствуют фразы о постепенном повышении материального и культурного уровня жизни народа в ст. 10, об оплате по труду в ст. 9 и т.п.). Это обстоятельство создает возможность использования в будущем некоторых ее положений в интересах социализма и прогресса. Однако гораздо больше возможностей текст конституции дает для ее использования маоистами в антинародных целях — для оправдания любых поворотов политического курса китайского руководства, новых репрессий и беззаконий. Предоставляя правящей верхушке мандат на осуществление безудержных репрессий против любых противников режима, маоистская конституция является свидетельством того, что китайское руководство намерено было сделать упор на ужесточение военно-бюрократической диктатуры, на дальнейший зажим демократии, на углубление идеологической обработки населения (в духе маоизма, на широкое использование административно-принудительных методов поддержания трудовой активности населения.

    Новый основной закон КНР призван был придать необратимый характер маоистскому курсу. Он не только легализовал практику «культурной революции», но и создал формальные преграды, препятствующие возврату Китая на путь подлинного социалистического развития и дружбы с социалистическими странами.

    Пропагандисты пекинского режима особые старания прилагали к тому, чтобы скрыть истинную роль армии в современной политической системе КНР. На разные лады они повторяли тезис: «Наш принцип — партия командует винтовкой; совершенно недопустимо, чтобы винтовка командовала партией». Однако при персональной иерархической унии военных властей с партийным руководством этот тезис совершенно неприменим к условиям современного Китая.

    Падение Линь Бяо и его ближайших сторонников из числа представителей военной верхушки осенью 1971 г., так же как и перестановки командующих округами в конце 1973 г., не означали ослабления влияния военных в политическом механизме страны. Была сменена лишь часть, военных руководителей. Но от этого суть военно-бюрократической диктатуры не изменилась.

    Военно-бюрократическая диктатура неотделима от военного насилия и принуждения, от милитаризации государственной и общественной жизни.

    В этом признавалась и газета «Жэньминь жибао». Она писала 25 октября 1972 г., что «в соответствии с нуждами революции кадровые работники из числа военных назначаются на работу на места, кадровые работники с мест назначаются на работу в армию, что является нашей партийной традицией». Такая «перекачка» кадров понятна. Маоисты продолжали рассматривать армию как «школу идей Мао Цзэ-дуна», как идеал строительства общества. Они не могли держаться у власти с помощью демократических институтов. Лишь военно-бюрократические методы руководства и управления, связанные с постоянным присутствием военных в партийно-государственном аппарате, с распространением военных порядков на хозяйственное управление, позволяли им навязывать китайскому народу политический режим, глубоко противоречащий коренным интересам трудящихся КНР.

    К подлинному социализму Китай может прийти лишь через ликвидацию режима военно-бюрократической диктатуры, восстановление братской дружбы со всеми социалистическими странами, тесного контакта с международным коммунистическим и рабочим движением. Это — путь опоры на отечественный и международный пролетариат, путь диктатуры рабочего класса. Существование же военно-бюрократической диктатуры для китайского народа чревато новыми неоправданными жертвами и лишениями, так как эта диктатура, будучи иерархической властью, сильно подверженной произволу, может еще более резко повернуть Китай против социалистических стран и тем самым в еще большей степени осложнить социально-экономическое и политическое развитие страны.

    Ликвидация маоистами политической системы социалистического типа, установление ими военно-бюрократической диктатуры могут привести к еще более тяжелым историческим последствиям для революционных завоеваний китайского народа.

    * * *

    В течение последних пятнадцати с лишним лет маоистами тяжким деформациям были подвергнуты правовая система и законность. Коренные принципы и положения социалистического права были объявлены «буржуазным хламом». Под знаком вульгаризаторских «идей» Мао Цзэ-дуна началось разрушение права и законности, возникших в результате победы народной революции и образования КНР.

    Нарушения законности и правопорядка особенно широкий характер приняли во время «культурной революции» — беспрецедентной кампании, направленной своим острием против конституционных органов государства и уставных органов КПК и массовых организаций трудящихся. В те годы повседневным явлением стал кровавый террор против революционных кадров, работников науки, культуры и образования, осуществлявшийся штурмовыми отрядами хунвэйбинов и цзаофаней, за спиной которых стояли и действиями которых руководили обработанные в маоистском духе военные. Террор маоистских штурмовиков был легализован резолюцией XI пленума ЦК КПК, собравшегося в Пекине в августе 1966 г., т.е. когда «культурная революция» была уже в разгаре.

    Один из пунктов многословной резолюции этого пленума был по-своему уникален — «революционные учащиеся» заранее освобождались от ответственности за все совершенные в ходе «движения» преступления и правонарушения, кроме убийств, отравлений, поджогов, вредительства, хищения государственных тайн и контрреволюционных преступлений, «о которых действительно имеются доказательства». На практике же хунвэйбины пошли значительно дальше — они безнаказанно совершали и убийства.

    Возникают вопросы: каким образом руководящим органом коммунистической партии мог быть принят документ, легализующий произвол и беззаконие? Как могли быть так жестоко попраны человеческие и гражданские права в стране, вставшей на путь социализма? Для того чтобы ответить на эти вопросы, нам необходимо обратиться к событиям, непосредственно следовавшим за образованием КНР.

    Правовое развитие Китая в это время характеризовалось борьбой двух тенденций. С одной стороны, было несомненным влияние права страны победившего социализма — СССР. Советские юристы в качестве советников и специалистов участвовали в подготовке ряда важнейших нормативных актов КНР, работали преподавателями в различных юридических учебных заведениях (во всех такого рода заведениях преподавалось советское право), большой отряд китайских юристов был подготовлен в советских вузах, было переведено и издано большое количество трудов советских юристов и различные нормативные акты СССР и других социалистических стран. Влияние советского права, поддерживаемое коммунистами-интернационалистами в руководстве КПК и юридических кругах, обусловливало прогрессивную тенденцию в создании правовой системы КНР. Однако ей с самого начала противостояла другая тенденция, выражавшая националистические мелкобуржуазные взгляды части руководителей КНР — группы Мао Цзэ-дуна. Эта тенденция, или линия, характеризовалась пренебрежительным отношением к праву и законности. На первой сессии VIII съезда КПК в 1956 г. в выступлении тогдашнего председателя Верховного народного суда, члена Политбюро ЦК КПК Дун Би-у были вскрыты социальные корни такого рода взглядов. «Мелкая буржуазия, — говорил Дун Би-у, — является самым многочисленным из всех классов нашего общества. Большую часть членов нашей партии также составляют выходцы из мелкой буржуазии... Мелкая буржуазия легко поддается настроениям пренебрежения ко всякой законности. Идеология мелкой буржуазии легко смыкается с анархизмом. Мы можем сказать, таким образом, что всякие взгляды, выражающиеся в пренебрежении к законности, по сути дела, являются отражением анархистской идеологии мелкой буржуазии» [151, 251]. Этот анализ правилен, но к сказанному здесь надо добавить, что часть руководителей КНР уже в то время стала в своей деятельности проводить политику пренебрежения к праву и законности. Эти руководители менее всего хотели связывать себя строгими правовыми рамками — большинство изданных и формально действующих и сейчас нормативных актов являются «временными» или «экспериментальными» (конечно, и в праве эксперимент — дело возможное и неплохое, но он не может продолжаться десятилетиями).

    Все это не означает, конечно, что в те годы совсем не издавались сравнительно совершенные законы и другие нормативные акты. В числе таких законов могут быть, например, упомянуты Конституция 1954 г. и принятые вслед за нею законы об организации органов власти, управления, суда и прокуратуры. Это были, как уже отмечалось, законы социалистического типа, учитывавшие опыт правового развития СССР и других социалистических стран и отражавшие вместе с тем китайскую специфику.

    Но не эти законы определяли складывающееся в правовой области положение. Проходили годы, а КНР оставалась государством, в котором не было принято ни одного кодекса. Меры наказания при разрешении, например, уголовных дел определялись на основании закрытых обобщений судебной практики, рассылавшихся по судам. В 1957 г. было объявлено о введении проекта уголовного кодекса для экспериментального применения судами. Этот проект опубликован не был, он рассылался по судам и, не будучи публичным, ничем не отличался от закрытых инструкций. Закрытой инструкцией определялся и порядок рассмотрения судебных дел. Существовало и много других правовых предписаний, распространяемых в закрытом порядке по государственным учреждениям. Постепенно такой порядок стал нормой государственной жизни. Число публикуемых актов сначала сократилось, а затем нормативные акты перестали публиковаться совсем.

    В одном из выступлений на первой сессии VIII съезда КПК была выражена озабоченность неудовлетворительным положением с изданием законов: «У нас отсутствуют крайне необходимые нам, сравнительно полные основные нормативные акты, например уголовный кодекс, гражданский кодекс, процессуальные кодексы, закон о труде, закон о землепользовании и другие... Если и дальше будет существовать или надолго затянется положение, когда отсутствует система законов, то это безусловно станет серьезным недостатком» [151, 247-248]. Резолюция съезда по политическому отчету требовала: «Государство должно исходя из потребностей постепенно и систематически выработать совершенные законы, все государственные органы и государственные служащие должны строго соблюдать законы государства, с тем чтобы демократические права полностью охранялись государством» [там же, 481].

    Тревога, выраженная съездом по поводу состояния законности в стране, не была напрасной. Несмотря на то что в КНР была заложена основа использования активной творческой роли права в проведении социалистических преобразований, на этом пути встречалось много трудностей, связанных с преодолением тяжелого наследия прошлого, в частности забитости крестьянства, общей культурной отсталости, юридической безграмотности широких слоев населения.

    Как известно, В. И. Ленин постоянно подчеркивал неразрывную связь законности с культурой и придавал большое значение использованию законности для поднятия культуры народных масс [см. 85, 201]. Подготавливая наброски для доклада на II Всероссийском съезде политпросветов, он подчеркивал необходимость «научить бороться культурно за законность, ничуть не забывая границ законности в революции» [82, 465].

    Эту мысль В. И. Ленин высказывал не раз, отмечая, что само по себе принятие законов, создание тех или иных органов еще не решает дела. Преодоление культурной отсталости вообще и правовой безграмотности в особенности является необходимым условием укрепления законности. Для того чтобы трудящиеся могли использовать и защищать свои демократические права и свободы, бороться с бюрократизмом, взяточничеством и другими отрицательными явлениями в жизни общества, они должны знать и уметь применять соответствующие правовые нормы. Говоря о борьбе за законность, В. И. Ленин указывал: «Нельзя ее сделать одной пропагандой, а можно завершить, только если сама народная масса помогает» [80, 171].

    Народному Китаю предстояло сделать еще многое для того, чтобы социалистические принципы государственно-правового развития были претворены в жизнь. Однако курс VIII съезда КПК не стал путем дальнейшего развития страны. Маоистской группе в руководстве КПК удалось свернуть страну на путь мелкобуржуазного авантюризма, неотделимого от произвола и беззакония.

    Готовя авантюристический «большой скачок», маоисты начали в июне 1957 г. массовую политическую кампанию борьбы с «буржуазными правыми элементами», первоначально внешне заостренную против буржуазной либеральной интеллигенции из демократических партий и группировок. Однако вскоре эта кампания была перенесена в ряды коммунистической партии и на государственные учреждения. Кампания быстро переросла в погром коммунистов, искренне стремившихся к выполнению решений VIII съезда КПК, демократизации государственной и общественной жизни страны, братскому сотрудничеству с Советским Союзом и изучению его опыта социалистического строительства. Особенно тяжелый удар был нанесен по политико-юридическим учреждениям — были сняты с постов и отнесены к числу «пролезших в партию правых элементов» многие работники суда, прокуратуры, государственного контроля, «виновные» в отстаивании конституционных положений об осуществлении правосудия только судами, о независимости судей и подчинении их только закону, о централизованном подчинении органов прокуратуры и государственного контроля и независимом осуществлении ими своих функций. Под предлогом борьбы с буржуазными юридическими конструкциями тогда были отброшены прогрессивные, демократические правовые принципы и институты на том лишь основании, что в буржуазной юридической литературе или действующем буржуазном праве содержатся аналогичные формулировки. Так, было объявлено «буржуазным» и поэтому неприемлемым положение, согласно которому уголовная ответственность несется лишь за преступные деяния, предусмотренные законом, сочтен «буржуазным» и отвергнут принцип, по которому человек не считается виновным, пока его вина не доказана в установленном законом порядке.

    Отказ от демократических принципов маоисты маскировали фарисейской заботой о «руководящей роли партии» и «массовой линии». Так, принцип независимости судей критиковался ими за то, что он якобы подрывает руководящую роль партии, которая, в свою очередь, трактовалась как право партийных комитетов давать указания судам при разрешении конкретных дел. Апологеты маоизма заявляли: «Отрицать партийное руководство в конкретном деле — значит отрицать это руководство вообще» [цит. по: 166, 77]. На самом деле партийное руководство не имеет ничего общего со вторжением в решение конкретных дел. Законы выражают политику партии, и если судьи строго подчиняются закону при разрешении конкретных судебных дел, то тем самым они в своей деятельности осуществляют политику партии. Сведение же партийного руководства судами к даче указаний, как разрешать те или иные конкретные дела, фактически оправдывает произвол и беззаконие, так как дает основание любому работнику местного органа КПК навязывать суду свою волю при вынесении приговоров и решений.

    Известен ряд записок В. И. Ленина, относящихся к 1921 г., в которых он решительно выступил против того, чтобы решение партийного комитета по конкретному делу являлось партийной директивой для суда и предопределяло судебное решение [см. 89, 362-363].

    В Китае же уже давно произошла противоречащая ленинизму подмена партийного руководства вмешательством партийных функционеров в конкретную деятельность судов. Ни у кого не вызывало удивления, если секретарь местной парторганизации вдруг отстранял судью и начинал решать дела за него. Наоборот, об этом писали как о положительном факте, а не как о грубом попрании законности [см., например, 325, 1958, №6, 57]. Во время «большого скачка» ярко проявилась тенденция к необоснованным решениям, цель которых состояла в том, чтобы расправиться со всеми, кто хотя бы в малейшей степени был действительным или потенциальным противником авантюристической политики маоистов, запугать народ и тем самым предотвратить взрыв недовольства, вызванного провалами в экономике и политике.

    Для того чтобы «облегчить» репрессии в период подготовки «большого скачка», Госсоветом было принято печально известное постановление от 1 августа 1957 г., согласно которому стало возможным практически бессрочное заключение любого гражданина в воспитательно-трудовой лагерь без суда и следствия, по постановлению административных органов. Критерии административного лишения свободы, приведенные в указанном постановлении, настолько универсальны и расплывчаты, что на основании их можно лишить свободы каждого. И действительно, через воспитательно-трудовые лагеря прошли многие миллионы людей, в том числе практически все интеллигенты неханьской национальности. Одновременно усилились и судебные репрессии.

    «Большой скачок» был и большим ударом по правам китайских трудящихся. Рабочие, крестьяне, часть служащих оказались тогда на казарменном положении, все виды отпусков (а иногда и еженедельные выходные дни) были отменены, а рабочий день увеличен на несколько часов без выплаты сверхурочных; да и в немногие часы отдыха трудящихся принуждали выплавлять в кустарных печах низкокачественный чугун. Трескотня вокруг «большого скачка» дополнялась нагнетанием страха перед якобы нависшей военной опасностью, повсеместным формированием на предприятиях, в учреждениях и сельскохозяйственных «коммунах» народного ополчения, милитаризацией промышленного и сельскохозяйственного труда. Так были попраны конституционные права и свободы граждан.

    В период «большого скачка» в китайской политико-юридической литературе возникла целая концепция о допустимости постоянного выхода за пределы законов, что было объявлено «нормальным явлением». Один из ведущих китайских правовых журналов так излагал эту «теорию»: «Непрерывное революционное движение масс, руководимое партией, и стремительное развитие строительства, при котором „один день равняется двадцати годам”, непрерывно выходит за пределы некоторых нормативных установлений, статей закона... С нашей точки зрения, это нормальное явление» [там же, 44]. Требования усилить надзор за законностью стали рассматриваться как попытки «ослабить диктатуру, связать диктатуру по рукам и ногам», квалифицироваться как проявление буржуазного юридического мировоззрения, как «правоуклонистская деятельность» [325, 1963, №3, 28]. Право в КНР стало рассматриваться исключительно как орудие подавления, принуждения, необходимое лишь «для борьбы с врагами народа», его «коренной ролью» объявлялось «подавление врагов», применение правовых норм стало сводиться к репрессиям. Такое понимание социалистического права ведет к отрицанию его как средства регулирования экономических отношений, как средства воспитания нового человека. Кроме того, полностью игнорировалась одна из самых главных функций права — служить средством контроля за мерой труда и мерой потребления. Таким образом, маоистами были преданы забвению известные слова В. И. Ленина о том, что при социализме право необходимо «в качестве регулятора (определителя) распределения продуктов и распределения труда между членами общества» [49, 94].

    Маоисты исказили самую суть марксистского понимания права. Известно классическое определение права К. Марксом как возведенной в закон воли господствующего класса. В этом определении подчеркнут не только классовый и волевой признак, но также и нормативный — воля должна быть выражена в законе. Последователи же Мао уже давно выбросили из определения права нормативный признак. Вот, например, какие взгляды пропагандировались в «Жэньминь жибао» еще за несколько лет до «культурной революции»: «Наше право имеет два рода законов — сформулированные и несформулированные. Считать правом одни лишь сформулированные законы — значит слишком сузить его... „установление или санкционирование государством” не является обязательным критерием социалистического права в нашей стране» [338, 24.VII.1962].

    Пренебрежение к нормативной форме законности есть элемент общей атмосферы насаждавшегося маоистами правового нигилизма. Оно вытекает из мелкобуржуазной психологии, чуждающейся правовой регламентации. Чем же маоистские теоретики права предлагали руководствоваться при применении уголовного наказания? Критерии уголовного наказания предлагалось искать в работах Мао Цзэ-дуна, главным образом в его речи на заседании Верховного государственного совещания в 1957г. «К вопросу о правильном разрешении противоречий внутри народа». Содержащиеся в этой работе крайне неопределенные, расплывчатые указания, кого надо относить к народу, а кого к врагам, должны-де заменить точные установления в законе признаков преступлений, оснований и условий ответственности. Одновременно в качестве установочных стали пропагандироваться некоторые положения из произведений Мао Цзэ-дуна, относящихся еще к 20-м годам, например из его доклада «Об обследовании крестьянского движения в провинции Хунань», причем эти положения стали превозноситься как имеющие исключительно важное практическое значение не только для Китая, но и для всех стран и чуть ли не на все времена. В качестве одного из положений указанного доклада, имеющего значение для современной судебной практики в Китае, стал рекламироваться тезис: «Чтобы выпрямить, надо перегнуть; не перегнешь, не выпрямишь» [см. 146, т. 1, 44]. Что это, как не прямой призыв к грубым нарушениям законности?!

    Разумеется, подобные высказывания и взгляды не имеют ничего общего с практикой подлинного социализма. Известно, какое большое значение придавал В. И. Ленин созданию и совершенствованию советского законодательства, укреплению законности. В его работах последовательно развивается положение о том, что с укреплением позиций народной власти роль и значение законности в обществе все более возрастают. «Чем больше мы входим в условия, которые являются условиями прочной и твердой власти, — говорил В. И. Ленин на IX Всероссийском съезде Советов, — чем дальше идет развитие гражданского оборота, тем настоятельнее необходимо выдвинуть твердый лозунг осуществления большей революционной законности» [81, 329]. Он исходил из того, что основой твердой социалистической законности может служить только наличие стройного, отвечающего требованиям жизни законодательства. Именно поэтому, несмотря на исключительную перегруженность партийными и государственными делами, В. И. Ленин пристально следил за созданием и развитием законодательства, лично писал и редактировал важнейшие законы Советской власти, направлял всю правотворческую деятельность молодого социалистического государства. Социалистическое строительство несовместимо с правовым нигилизмом, отрицанием законов.

    В КНР развитие политико-юридической практики пошло далеким от социалистических норм путем. Система уголовных наказаний приняла противоречащий социалистическим правовым принципам устрашающий характер. Достаточно указать хотя бы на то, что там практиковались такие меры наказания, как бессрочное лишение свободы, расстрел с отсрочкой исполнения на два года, публичные театрализованные казни и т.п. Во второй половине XX в. в Китае восторжествовал средневековый инквизиторский процесс, построенный на полном бесправии обвиняемых, на полученных с помощью насилия доказательствах.

    Подведение «теоретической» базы под акты произвола и беззакония особенно усилились в период, предшествовавший «культурной революции», во время кампании «социалистического воспитания», сопровождавшейся массовыми репрессиями. В начале 1965 г. журнал «Чжэн-фа яньцзю» выступил со следующими указаниями в адрес работников политико-юридических органов: «Все связывающие массы, не соответствующие революционной борьбе чисто юридические предосторожности и излишние церемонии надо без малейшего сожаления отбросить. Надо ясно представлять, что все необходимые нормативные установления, процедурные порядки предназначены для способствования борьбе с врагами, а не для того, чтобы связывать нас самих. Мы должны применять революционную точку зрения классовой борьбы, а не метафизически относиться к различным установлениям законов» [325, 1965, №1, 19]. Маоисты требовали от работников суда, прокуратуры и общественной безопасности поступать по формуле: «Как скажет председатель Мао, так я и сделаю» [325, 1966, №1, 18]. По отношению к тем, кто не проявлял особого рвения в проведении маоистских установок, принимались самые строгие меры. Примерно за полтора года, предшествовавших «культурной революции», произошла почти поголовная замена руководящих работников Верховного народного суда и Верховной народной прокуратуры, их филиалов в Тибете, а также судебно-прокурорских работников Пекина, Шанхая и всех провинций.

    «Культурная революция» явилась настоящей вакханалией произвола и беззакония. В те годы нормой государственной жизни стал кровавый террор против революционных кадров, деятелей науки и культуры. На начальном этапе этой беспрецедентной кампании, направленной своим острием против конституционных органов государства и уставных органов партии и общественных организаций, в «войне дацзыбао» довольно наглядно проявилось нигилистическое отношение к праву. Так, в дацзыбао выпускников юридического факультета Пекинского университета «Долой господство буржуазной научной знати» говорилось: «Что же мы учили? „Советское гражданское право”, „Советское уголовное право”, „Историю государства и права зарубежных стран”, „Историю государства и права Китая” и т.д. Названий действительно множество, полно всякой всячины, а систематического преподавания „Избранных произведений Мао Цзэ-дуна” не было... По-настоящему говоря, на юридическом факультете социалистического университета идеи Мао Цзэ-дуна должны командовать всем, произведения председателя Мао должны быть основным, главным учебным материалом» [140, 138-139]. Из текста этой дацзыбао следует, что студентам юридического факультета — будущим судьям, прокурорам, следователям и другим работникам юстиции — не нужно изучать материальное и процессуальное право, не стоит загружать свою память знанием государственного права, что они даже не должны знать историю государства и права своей родной страны. Все это должно быть вытеснено «основным, главным учебным материалом» — «идеями» Мао Цзэ-дуна. Худшей вульгаризации не придумать!

    В целом для периода «культурной революции» характерно, с одной стороны, расширение числа органов и организаций, выполнявших карательные функции, с другой — полная ликвидация государственных правоохранительных органов (суда и прокуратуры). Прямое принуждение стало применяться в широких масштабах отрядами хунвэйбинов, а затем и цзаофаней. Деятельность маоистских штурмовиков носила чисто карательный характер, они при попустительстве армии присвоили себе право производить аресты, устраивали похожие на суды «митинги борьбы», подвергали пыткам и позорным поношениям кадровых работников, ученых, деятелей культуры и искусства; в печати сообщалось о создававшихся хунвэйбинами застенках и тюрьмах (лаогайсо) в помещениях учебных заведений и предприятий [см., например, 119].

    Карательные функции в период «культурной революции» широко осуществлялись и армией, из которой были выделены специальные «войска поддержки левых». В частности, при помощи этих частей подавлялось сопротивление рабочих разгону партийных и народных комитетов. Прежде всего как карательные органы выступали военно-контрольные комитеты периода «культурной революции». Вместе с НОАК карательные функции выполнялись и отрядами миньбинов (ополченцев).

    В указанный период получила дальнейшее развитие намечавшаяся еще во время «большого скачка» тенденция к слиянию органов общественной безопасности, суда и прокуратуры. Все они оказались тогда под военным контролем. Этой акции в ряде случаев предшествовали погромы хунвэйбинами помещений органов юстиции (так, в сентябре 1966 г. ими было разгромлено помещение Верховного народного суда), в отдельных случаях хунвэйбины врывались и в помещения органов общественной безопасности. Как писалось в одной из хунвэйбиновских листовок, Цзян Цин (жена Мао Цзэ-дуна) прямо заявила на встрече с хунвэйбинами 18 декабря 1966 г.: «Войска общественной безопасности, прокуратура, Верховный суд — все это, пришедшее к нам от капиталистических государств, стоит над партией, над правительством; все они в конечном счете занимаются надзором над нами, поставляют на нас черные материалы, все они являются бюрократическими органами. На протяжении последних лет они неизменно противостоят председателю Мао».

    Объединенные под военным контролем органы общественной безопасности и юстиции получили наименование гун-цзянь-фа (по первым иероглифам названий: общественная безопасность, прокуратура, суд). Эти органы не были единственными — многие судебные «митинги» во время «культурной революции» проводились так называемыми «комиссиями по искоренению контрреволюции», они же проводили следствие, производили аресты. К концу «культурной революции» объединенные карательные органы маоистской диктатуры получили наименование «органы (комитеты, отделы, штабы) диктатуры пролетариата» или просто «органы диктатуры». Очень характерно, что, назвав так карательные органы, маоисты еще раз продемонстрировали свое понимание диктатуры пролетариата, сведенное исключительно к насильственным акциям.

    «Проект временных революционных правил ревкома провинции Шаньси» — редкий в практике «культурной революции» нормативный документ (март 1967 г.) — определил функции объединенного карательного органа маоистской диктатуры следующим образом: «Комитет диктатуры пролетариата является высшим исполнительным органом провинции Шаньси. Он исполняет все функции общественной безопасности, прокуратуры, суда... решительно наносит удары по уголовным преступникам за контрреволюционные преступления». В проекте было подчеркнуто, что каждый отдел комитета должен быть «соединением трех сторон», т.е. говоря другими словами, все отделы комитета должны быть под контролем военных. Разумеется, подобное объединение органов, деятельность которых должна происходить не только во взаимодействии, но и при контроле одних органов в отношении других, увеличила и без того почти неограниченные возможности для произвола.

    Во время «культурной революции» обыденным явлением в жизни страны стали массовые «митинги» — судилища, происходившие обычно на стадионах. Их количество особенно возрастало в периоды обострения обстановки, которыми изобиловал затянувшийся политический переворот. Например, волна массовых судилищ захлестнула страну весной 1968 г. Так, 26 апреля 1968 г. на стадионе в Чанчуне был устроен «суд» над большой группой местных работников, обвиненных в выступлениях против «штаба Мао». Шесть человек были казнены, а остальные приговорены к пожизненному или к длительному тюремному заключению. В Шанхае на площади Культурной революции 27 апреля того же года семь человек, обвиненных в нападках на Мао Цзэ-дуна и Линь Бяо, были приговорены к смертной казни и тут же расстреляны (шанхайское радио сообщило, что хунвэйбины во время казни «прыгали от радости»). Эта средневековая сцена передавалась по городскому телевидению.

    Накануне IX съезда КПК объектами массовых судилищ стали сами хунвэйбины, еще недавно плясавшие при казнях кадровых работников. Суровым карам подвергались те из недавних «маленьких застрельщиков культурной революции», кто самовольно вернулся в города с «мест постоянного поселения грамотной молодежи» и предпринял попытки восстановления своего прежнего влияния в хунвэйбиновских организациях, ставших уже в глазах властей нелегальными и даже «контрреволюционными». По сообщениям зарубежной печати, 27 января 1969 г. на одном из стадионов Пекина после судебного «митинга» были публично казнены 19 юношей из числа бывших хунвейбинов. Несколько позднее радио Тайюаня (административный центр пров. Шаньси) сообщило, что 10 и 11 февраля того же года в г. Янчэнсяне состоялись судебные «митинги», на которых присутствовало 50 тыс. человек. Они также закончились приведением в исполнение смертных приговоров [333а , 24.II.1969].

    «Сентябрьский кризис» 1971 г. также был ознаменован волной судов-«митингов» в ряде городов страны. Объектами их на этот раз стали командиры НОАК, видимо подозреваемые в связях с бывшим «идеальным преемником» Мао Цзэ-дуна министром обороны Линь Бяо.

    На всех этих судилищах, так же как и на подобных зрелищах в прошлом, нормальную судебную процедуру заменяло беснование толпы, а у подсудимых не было возможности сказать и двух слов в свою защиту. Им оставалось лишь стоять на высоких помостах с плакатами на шее, в которых описывались их мнимые или действительные преступления, слушать следующие одну за другой обвинительные речи, прерываемые многоголосым криком «ша!» («смерть!»). Во время «культурной революции» проявлением высшей политической сознательности стало считаться надругательство над трупами казненных. Массовые судилища и театрализованные казни, пришедшие в современный Китай из далекого средневековья, маоисты используют для поддержания в стране атмосферы страха. Произвол направляемых ими обезличенных толп превозносится как «массовая линия» и «демократия высшего типа».

    Хаос, порожденный «культурной революцией», и в особенности сопутствовавший хунвэйбиновским деяниям рост общеуголовной преступности привели к беспрерывному возникновению органов и организаций, ставящих своей задачей как-то сдержать эту стихию. Так, в Наньчане борьбу со спекулянтами и другими уголовными элементами возглавило «командование революционного рабочего ополчения». Во время рейда, проведенного этим «командованием» во второй половине января 1968 г., были, по сообщениям местной печати, обнаружены частные подпольные промышленные предприятия, тайные склады материальных ценностей, ликвидировано более ста притонов и т.п. [см. 347].

    В Шанхае в целях охраны и патрулирования города военно-контрольным комитетом органов юстиции и общественной безопасности (гун-цзянь-фа ) были созданы отряды (группы) «борьбы убеждением и защиты силой», объединенные городским «штабом борьбы убеждением и защиты силой». В ряде городов были созданы «главные командования по борьбе со спекуляцией». И все это происходило в стране, сравнительно недавно и не без основания гордившейся крупными успехами в борьбе с уголовной преступностью. Рост репрессивного аппарата не решал этой очень серьезной проблемы [см. 108, 154].

    Новую маоистскую интерпретацию в период «культурной революции» получили конституционные права и свободы граждан КНР. Так, проявлением «высшей, невиданной ранее демократии» были объявлены действия хунвэйбинов и цзаофаней по разгону государственных и партийных органов, физические расправы над работниками. В качестве «наивысшей свободы слова» были представлены митинги, на которых поносились партийные и административные работники, ученые, деятели культуры и искусства. «Наивысшей свободой печати» были названы дацзыбао, являвшиеся средством клеветы и доносов. И, конечно, «наивысшей свободой собраний и союзов» были объявлены хунвэйбиновско-цзаофаневские сборища и организации. А сами произвол и беззаконие «культурной революции» были определены как практика «массовой демократии в условиях диктатуры пролетариата», что является прямым извращением марксистско-ленинского учения о праве и законности, которое исходит из необходимости всемерной охраны прав и интересов каждого члена социалистического общества.

    Сейчас, когда бурные годы «культурной революции» уже позади, по-прежнему нет никаких признаков того, что Китай возвращается к стабильным правовым нормам и законности. Обязательные нормы поведения граждан и работы руководящих органов, как и в те годы, определяются закрытыми инструкциями и указаниями, которые часто исходят от органов, не имеющих права такие нормы создавать. Отсутствие стабильности в области права и законности прямо отражает отсутствие политической стабильности в стране, ибо право является концентрированным выражением политики. В современном Китае нет никаких гарантий против нового погружения страны в пучину массового произвола и беззакония, которыми отличалась «культурная революция». Такая возможность вполне вероятна — ведь X съезд КПК (1973) совершенно определенно подтвердил маоистский тезис о неоднократном повторении «культурной революции».

    Не дала гарантий восстановления законности и новая Конституция КНР. Скорее наоборот. Эта конституция упразднила органы надзора за законностью — народные прокуратуры. Их функции переданы органам общественной безопасности, которые теперь должны и санкционировать аресты, и производить их. Суды отделены от органов общественной безопасности (этот процесс шел еще с начала 70-х годов), и их категории оставлены прежние (Верховный народный суд, местные народные суды, специальные народные суды), но изменен порядок назначения председателей судов — они будут назначаться и освобождаться от должностей «постоянно действующими органами собраний народных представителей соответствующей ступени», т.е. Постоянным комитетом ВСНП и «ревкомами» (раньше председатель Верховного суда избирался ВСНП, председатели местных судов — местными собраниями). Из Конституции 1975 г. исключены демократические принципы организации и деятельности судов. Вместо них в конституцию (ст. 25) вставлена довольно невразумительная фраза о проведении «линии масс» при следствии и рассмотрении дел. Весьма характерно еще одно положение той же статьи, гласящее: «По важным контрреволюционным делам следует мобилизовывать массы для развертывания обсуждения и критики». Что такое «контрреволюционные дела» в Китае — хорошо известно, и это положение может рассматриваться лишь как легализация массовых судилищ с расстрелами на стадионах, которыми были отмечены основные вехи «культурной революции».

    С принятием новой Конституции КНР в китайской печати после многолетнего перерыва стал упоминаться термин фацюань (право), однако не в связи с необходимостью укрепления законности, а как объект нападок в связи с пришедшей на смену «критике Линь Бяо и Конфуция» очередной политико-идеологической кампанией «изучения теории диктатуры пролетариата». Один из главных аспектов этой кампании — всяческое охаивание принципа оплаты по труду и материальной заинтересованности в результатах труда, которые трактовались маоистами как «буржуазное право». Под лозунгами борьбы с «буржуазным правом» и «изучения теории диктатуры пролетариата» шла намеренная ревизия и фальсификация марксизма-ленинизма с целью псевдотеоретического оправдания новых чисток и репрессий в стране. Программным документом новой кампании явилась статья одного из ведущих идеологов маоизма, Яо Вэнь-юаня, в мартовском номере журнала «Хунци» за 1975 г. под названием «О социальной основе антипартийной группировки Линь Бяо». Автор ее провозглашал, что основная задача диктатуры пролетариата в Китае на нынешнем этапе — это подавление и репрессии. Из статьи вытекало, что объектами подавления маоистской диктатуры в очередной кампании являются не только «стоящие у власти и идущие по капиталистическому пути», но и весь китайский народ, в первую очередь рабочий класс. Недаром Яо Вэнь-юань специально подчеркнул, что «ревизионистские идеи материального стимулирования и материальной заинтересованности... оказали разлагающее влияние на рабочих, и особенно на молодых рабочих» [319, 1975, №3, 24]. Массовые кампании, сопровождаемые репрессиями, стали перманентной формой маоистского руководства государством и обществом. В этом одна из главных причин отсутствия в КНР нормальной правовой системы: маоисты не хотели связывать свои действия обязательными для всех правовыми нормами. Они способны обнародовать лишь фиктивные в своей основе декларации типа последней конституции. Беззаконие и произвол приобрели характер необходимых атрибутов политической практики маоизма.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 61      Главы: <   33.  34.  35.  36.  37.  38.  39.  40.  41.  42.  43. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.