Глава 2. АНТИМАРКСИСТСКИЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ МАОИСТОВ О ПОЗНАНИИ И ОБЩЕСТВЕННОЙ ПРАКТИКЕ - Идейно-политическая сущность маоизма - Воеводин С.А. и др. - Анархизм и социализм - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Политические войны
Политика в разных странах
Основы политической теории
Демократия
Революция
Анархизм и социализм
Геополитика и хронополитика
Архивы
Сочинения

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 61      Главы: <   15.  16.  17.  18.  19.  20.  21.  22.  23.  24.  25. > 

    Глава 2. АНТИМАРКСИСТСКИЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ МАОИСТОВ О ПОЗНАНИИ И ОБЩЕСТВЕННОЙ ПРАКТИКЕ

    Адепты маоистской философии утверждали, что в теорию познания, так же как и в диалектику, Мао Цзэ-дун сделал самый большой «вклад». «Маркс и Энгельс, — по словам самого Мао Цзэ-дуна, — не разъяснили принципы относительно скачка от практики к чувственному познанию и от чувственного познания к познанию рациональному. У Ленина это тоже не разъяснено. Ленин в „Материализме и эмпириокритицизме” разъяснил лишь теорию материализма, но не разъяснил полностью теорию познания» [218].

    Как следует из претенциозных комментариев пекинских теоретиков, ясность во все эти вопросы будто бы внес Мао. Авторы статьи «Три великие вехи», помещенной в одной из хунвэйбиновских газет в июле 1967 г., говоря о «вкладе» Мао Цзэ-дуна в разработку проблем теории познания, заявляли: «Председатель Мао в работе „Относительно практики” творчески развил идеи Ленина, указав, что переход от чувственного познания к рациональному представляет собой скачок и что последующее возвращение к практике является скачком. Кроме того, он говорит: „Правильное познание достигается после многократно повторяющегося перехода от материи к духу и от духа к материи, т.е. от практики к познанию и от познания к практике. Такова марксистская теория познания диалектического материализма” (Мао Цзэ-дун, Откуда у человека правильные идеи?). Обо всем этом говорили Маркс, Энгельс, Ленин и Сталин, а председатель Мао, обобщив множество новых эмпирических данных, выдвинул новую теорию и новые разъяснения».

    Многоопытные дипломированные маоисты, философы Народного университета КНР утверждали, что Мао Цзэ-дун якобы углубил ленинское учение в вопросах гносеологии и поднял его на новую ступень: «В новых исторических условиях Ленин, борясь против идеализма, метафизики и особенно упорно против ревизионизма в философии, отстоял и развил всеобъемлющую точку зрения о том, что практика есть основа познания и критерий истины. Товарищ Мао Цзэ-дун всегда особо подчеркивал значение практики; считая практику самой яркой особенностью марксистской философии и взяв ее за основу, он всесторонне развил действенную революционную теорию отражения, развил марксистскую точку зрения на практику, развил положение о роли общественной практики в процессе познания в целом» [196, 182].

    Те же авторы подчеркивали, что Мао Цзэ-дун «дал дальнейшее всестороннее и глубокое развитие теории познания диалектического материализма» [там же, 198]. «Точка зрения товарища Мао Цзэ-дуна относительно разделения человеческого познания на чувственное и рациональное, — продолжали они, -изложение им особенностей чувственного познания и рационального мышления, качественного отличия и единства чувственного и рационального познания на базе практики — все это серьезный вклад в марксистско-ленинскую теорию познания» [там же, 202]. Чем дальше, тем все более и более «значительные вклады» открывались в двух упомянутых выше статьях Мао Цзэ-дуна. Оказывается, он не только «развил теорию познания», но и преуспел в практике, «воплотил эту теорию в ряд конкретных задач: поднятие сознания рабоче-крестьянских масс до уровня интеллигенции, приближение интеллигенции к труду, сочетание учебы с производственным трудом, связь инженерно-технических работников с рабоче-крестьянскими массами» [там же, 204]. И даже вопрос о том, как проводить «контакты между китайскими и зарубежными специалистами», «теоретически осмыслил» председатель Мао.

    Нужно отдать должное авторам цитированного выше учебника «Диалектический материализм» — они обратили внимание на «указание» Мао Цзэ-дуна: «При исследовании какого бы то ни было вопроса недопустимы субъективизм, односторонность и поверхностность» [146, т. 2, 428]. Процитировав это бесспорное положение, они справедливо добавляют: «Субъективизм, односторонность и поверхностность — это корни ошибочных методов мышления» [196, 222]. Однако этот приводимый Мао Цзэ-дуном тезис, представляющий собой пересказ ленинской мысли из работы «К вопросу о диалектике», преподносился как новый «вклад» Мао в теорию. Самое же поразительное состоит в том, что Мао Цзэ-дун и его адепты на деле в теории и на практике не только игнорировали это положение, но и поступали вопреки ему.

    Самый же крупный «вклад» Мао авторы названного учебника видели в том, что он «первым на основе всестороннего развития теории познания диалектического материализма выдвинул совершенный и последовательный метод работы под названием „линия масс”» [там же, 236]. Суть этого принципа внешне весьма привлекательна — «черпать у масс и нести в массы». Это самоновейшее «открытие» завершается формулой «практика -познание — практика», которая в политике отражается в принципе «массы — руководство — массы» [там же, 236-237].

    Из приведенных положений можно сделать вывод, что как неискушенные, так и многоопытные пропагандисты «идей» Мао Цзэ-дуна в общем единодушны в отношении «вклада» «великого кормчего» в теорию познания. Этот «вклад», по их мнению, состоит в следующем: 1) введено деление на чувственное и рациональное познание; переход от одного к другому, а затем к практике назван «скачком»; 2) практика рассматривается как источник и критерий истины; 3) определены особенности чувственного и рационального познаний; 4) «теория познания воплощена в ряде конкретных задач», выдвинут «совершенный и последовательный метод работы под названием „линия масс”» — «черпать у масс и нести в массы».

    Как подчеркивали адепты маоизма, «идеи» Мао Цзэ-дуна в области теории познания изложены в статьях «Относительно практики», «Относительно противоречия» и «Откуда у человека правильные идеи?». Что касается первых двух, то маоисты утверждали, что они «являются лучшим учебником, который обучает народ тому, как правильно мыслить, правильно действовать, правильно учиться. Они не только определили марксистско-ленинскую основу в воспитании Компартии Китая, но и являются блестящим вкладом в мировую марксистско-ленинскую философскую сокровищницу» [199, 169-170].

    Рассматривая взгляды Мао Цзэ-дуна в указанной области, прежде всего необходимо сказать, что его претензии на «открытие» деления процесса познания на чувственное и рациональное не имеют под собой никаких оснований. Основоположники марксизма-ленинизма никогда не считали деление единого процесса познания на чувственное и рациональное принадлежностью именно марксистской гносеологии. Такое деление было известно философии задолго до появления марксизма, который воспринял его и как нечто само собой разумеющееся, достигнутое философской мыслью в прошлом.

    Глубокое и всесторонне марксистское изложение процесса познания как единства двух ступеней было дано в гениальном труде В. И. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм». В дальнейшем в работах философов-марксистов эти проблемы продолжали разрабатываться с учетом новейших данных естественных наук, психологии, физиологии. Наиболее полно марксистско-ленинская теория отражения была изложена в 30-х годах в работах советских ученых.

    Следует подчеркнуть, что бесспорные положения, имеющиеся в статье Мао Цзэ-дуна «Относительно практики», по сути дела, во многом представляют собой заимствования из работ советских философов.

    Текстуальное совпадение отдельных положений работы Ф. И. Хасхачиха «Материя и сознание», написанной до 1940г., и новой редакции указанной статьи Мао Цзэ-дуна, опубликованной в 1951 г., наводит на мысль, что при «редактировании» Мао пользовался этой работой советского философа 2. Вместе с тем Мао Цзэ-дун дает в этой статье свое, извращенное толкование важнейших проблем марксистской гносеологии, что проявляется, в частности, в его подходе к ступеням познания и их взаимосвязи с практикой. Прежде всего у него каждая ступень — это нечто обособленное: сначала чувственное познание, затем «скачок» к рациональному и вновь очередной «скачок» к практике. Практика отрывается от процесса познания и противопоставляется ему. О механистическом разделении единого процесса познания свидетельствует следующее положение Мао Цзэ-дуна: «Практика — познание, вновь практика — и вновь познание, — эта форма в своем циклическом повторении бесконечна, причем содержание циклов практики и познания с каждым разом поднимается на более высокую ступень» [146, т. 1, 528].

    В статье «Откуда у человека правильные идеи?» Мао изображает указанные ступени познания как следующие друг за другом отдельные «процессы познания»: «Бесчисленные явления объективного внешнего мира находят отражение в голове человека через органы чувств — органы зрения, слуха, обоняния, вкуса и осязания, и вначале познание является чувственным 3. Когда данных чувственного познания накапливается в изобилии, происходит скачок к рациональному познанию, к идеям. Таков один процесс в познании. Это — первая ступень всего процесса познания... Затем следует вторая ступень — переход от духа к материи, от идей к бытию. Это значит, что знания, полученные на первой ступени, применяются к общественной практике, что идет выяснение того, могут ли теории, установки, планы, мероприятия и т.п. привести к ожидаемому успеху. Вообще говоря, то, что завершается успехом, правильно, а то, что терпит неудачу, ошибочно... В результате проверки на практике в человеческом познании происходит новый скачок. Этот скачок имеет еще большее значение, чем предыдущий» [220, 215-216]. Мы видим, таким образом, что Мао разрывает процесс познания на самостоятельные обособленные процессы, которые сменяют друг друга.

    Он упрощенно-механистически переносит проблемы гносеологии в область политики, смешивая при этом источник знаний и сам процесс познания, который базируется на определенном материале накопленных знаний. Проблема преемственности, использование опосредованного опыта Мао Цзэ-дуном отбрасывается, ибо, согласно его взглядам, при выработке «теорий, установок, планов, мероприятий» необходимо каждый раз проходить все ступени познания от начала до конца и каждое положение должно проверяться в непосредственном опыте индивида. Отсюда и пренебрежительное отношение Мао Цзэ-дуна к изучению опыта предшественников. Опосредованные знания он называет «книжными» и считает их бесполезными.

    Наконец, порочность маоистской концепции состоит в метафизическом понимании практики как критерия истины. К тому же Мао Цзэ-дун проявляет непоследовательность в этом вопросе. Вопреки своим положениям о бесконечном цикле «практика — познание — практика», «материя — дух — материя» проверку истинности полученных знаний в конкретно-историческом плане он рассматривает как однократный акт, а не как диалектический процесс. Поэтому истинность знания определяется, по Мао Цзэ-дуну, однократным успехом практики. Правда, он делает оговорку по поводу общественных знаний, но суть его концепции от этого не меняется — исключение подтверждает правило.

    Как уже отмечалось выше, Мао толкует практику прагматически. В статье «Относительно практики» в качестве «двух наиболее ярких особенностей» марксистской философии он называет ее «классовый, практический характер», в то время как такой неотъемлемый принцип, как научность философии, им игнорируется. Прагматичность маоизма проявляется и в том, что сама теория рассматривается им не как наука, не как руководство к действию, методологическая основа выработки правильных стратегий и тактики, политики и лозунгов, а узкоутилитарно, как средство достижения определенных целей, как «инструмент». Как писал Мао Цзэ-дун, марксизм-ленинизм — это «стрела», которой КПК стреляет по цели — китайской революции. Таким образом, получается, что марксизм-ленинизм сам по себе, а революция сама по себе, успех же дела зависит лишь от стрелка.

    Главная ошибка здесь заключается в том, что разрывается органическая взаимосвязь революционной практики и революционной теории, а также объективных и субъективных факторов их развития. Сама же теория как инструмент, «стрела», сводится к удобному набору правил, тактических идей, директив, указаний и т.п. Одновременно абсолютизация непосредственного опыта низводит теорию до положения свода частных обобщений узкого эмпирического опыта, что закрывает пути развития теории и ее обогащения и представляет собой основу догматизма, метафизики и субъективизма.

    Подход маоизма к теории познания и знаниям вообще характеризуется вульгарным социологизмом, прикрываемым марксистскими положениями о классовом характере познания. При этом смешивается и отождествляется классовый подход к познанию, классовое содержание знаний и само знание. Выделяя из знаний о классовой борьбе «знания о производственной борьбе», все остальное Мао узкоутилитарно рассматривает как сочетание «знаний о классовой борьбе» и «знаний о производственной борьбе». «С тех пор как существует классовое общество, — подчеркивает он, — на свете существуют только две области знаний: это знания в области производственной борьбы и знания в области классовой борьбы. Естественные науки и общественные науки — это квинтэссенция знаний в этих двух областях, а философия является обобщением и итогом знаний о природе и обществе. Существуют ли еще какие-нибудь знания, кроме этих? Нет, не существуют» [149, 257].

    Это весьма категоричное суждение серьезно упрощает сложную картину человеческого знания, его историю и содержание. Об эмпиризме Мао в трактовке вопроса о соотношении познания и практики, познания и опыта свидетельствует следующее утверждение: «Познание начинается с опыта — это и есть материализм теории познания» [146, т. 1, 518]. При этом Мао Цзэ-дун не видит различия между материализмом и идеализмом в трактовке опыта как исходной точки познания. Известно, что тезис «познание начинается с опыта» был типичным для домарксова материализма, а в новое время его охотно используют субъективные идеалисты различного толка, от берклианцев до неокантианцев-агностиков. Такая позиция ведет Мао Цзэ-дуна, несмотря на его словесные заверения, к отрицанию на практике и классового подхода, и партийности.

    Дополнение тезиса «познание начинается с опыта» прагматическим положением: «Вообще говоря, то, что завершается успехом, правильно, а то, что терпит неудачу, ошибочно» — целиком уводит Мао Цзэ-дуна на позиции позитивистской практики, субъективизма и волюнтаризма.

    Очевидно, что маоистская «теория познания» не только не представляет собой нового слова в философии, но и является или повторением азбучных истин домарксова материализма, или эклектической разновидностью субъективного идеализма, сочетающегося с вульгарным, механистическим материализмом и эмпиризмом.

    В статье «Относительно практики» в общем правильно пересказывается мысль о практике как источнике познания, однако, по существу, Мао Цзэ-дун одновременно упрощает, вульгаризирует и извращает ее, так как отождествляет практику с опытом, сводит источник всех знаний к «непосредственному опыту».

    Мао Цзэ-дун пишет: «Марксизм учит нас при рассмотрении любых вопросов исходить не из абстрактных определений, а из объективно существующих фактов, вырабатывая свой курс, свою политику, свои практические мероприятия на основе анализа этих фактов» [146, т. 4, 130]. Для читателя, не знающего того, что Мао отождествляет практику с субъективным чувственным опытом, а объективную действительность как необходимое бытие сводит к сумме фактов (суть дела не меняется от добавления слов «объективно существующих»), приведенное выше высказывание кажется правильным, марксистским. Однако речь идет лишь о разграничении совокупности явлений и эмпирических фактов как простого бытия и действительности как проявления главного, существенного в развитии природы, общества, познания.

    «Гносеология» маоизма вообще не различает логическое и историческое в развитии процесса познания и незнакома с методом восхождения от абстрактного к конкретному, поэтому выводы Мао Цзэ-дуна являются абстрактными постулатами, лишенными богатства конкретной действительности. Общие формулы Мао, хотя и «выработаны на основе анализа» каких-то «объективно существующих фактов», остаются мертвыми, неполными, односторонними постулатами, так как они не обогащаются конкретным содержанием в ходе сличения их с практикой, опытом.

    Как известно, К. Маркс писал, что метод восхождения от абстрактного к конкретному есть лишь способ, при помощи которого мышление усваивает себе конкретное, воспроизводит его как духовно конкретное. Поскольку понятия и выводы Мао Цзэ-дуна не проходят стадии усвоения конкретного, то соединение теории с практикой у него нередко осуществляется путем экстраполирования действительности из абстрактных определений. В этом случае сама теория превращается в апологетику субъективистской практики маоистов.

    При анализе философских построений Мао Цзэ-дуна необходимо иметь в виду еще одно важное обстоятельство. В маоизме, как уже подчеркивалось, антимарксистские положения облачены в тогу марксистских формулировок и терминологии. Поэтому единственно возможным эффективным методом борьбы с маоизмом является раскрытие подлинного содержания заимствованных маоизмом понятий и категорий. В случае, если в текстах самого Мао трудно найти дешифрующее положение, раскрытие их действительного содержания возможно лишь путем изучения практики маоистов.

    Таким образом, извращение Мао Цзэ-дуном положений марксистской теории познания может быть обнаружено только при внимательном изучении его теоретических постулатов с учетом того, когда, при каких обстоятельствах, в какой период борьбы двух линий в КПК, ради каких политических целей было выдвинуто то или иное положение.

    Возьмем, к примеру, его понимание вопроса о природе человеческих знаний, оценки Мао косвенного опыта, так называемых «книжных знаний», и его трактовку значения непосредственного опыта. Еще в лекциях, прочитанных в Яньани в конце 30-х годов, он много говорил о природе человеческих знаний: «Человек не может познать какое бы то ни было явление без соприкосновения с ним, т.е. если его собственная жизнь (практика) не протекает в условиях этого явления. Если хочешь знать теорию и методы революции, то тебе нужно принять участие в революции. Все подлинные знания берут свое начало из непосредственного опыта.

    Однако человек не может непосредственно испытать все на свете, и фактически большая часть наших знаний — это продукт косвенного опыта, это знания, доставшиеся нам от всех прошлых веков, и знания, приобретенные людьми в иных местах. Эти знания являются продуктом непосредственного опыта людей, живших ранее, или чужого непосредственного опыта... Поэтому знания человека складываются из двух частей — данных непосредственного опыта и данных косвенного опыта» [146, т. 1, 512-514].

    На первый взгляд может показаться, что Мао стоял на правильной, марксистско-ленинской точке зрения (он признавал как непосредственный, так и косвенный опыт), но такой вывод возможен, только если не обратить внимания на акценты и рассматривать его высказывания вне связи с конкретно-исторической ситуацией, сложившейся в КПК к концу 30-х годов, и идейно-теоретической борьбой, которая маскировалась внешне абстрактными дискуссиями о роли «непосредственного опыта» и «косвенного опыта», подобно тому как позже критикой Конфуция, жившего 25 веков назад, прикрывалась борьба в маоистской группировке по вопросам внутренней и внешней политики сегодняшнего дня. Это был период борьбы Мао за утверждение своей антимарксистской, националистической линии в партии. Препятствием в этом служили коммунисты-интернационалисты, стоявшие на позициях Коминтерна. Многие из них в силу объективных причин — работа в подполье на территориях, находящихся под контролем гоминьдана, участие в деятельности Коминтерна и т.п. — прибыли в Яньань позднее Мао Цзэ-дуна. Они были несогласны с теми методами решения военно-политических вопросов, которые он предлагал, поскольку эти методы, будучи националистическими, немарксистскими, наносили значительный ущерб делу китайской революции и подрывали интернациональные связи КПК.

    Против этих коммунистов и был направлен весь пафос лекций Мао, изданных впоследствии в виде статьи «Относительно практики». Именно свои суждения имел в виду Мао, когда говорил, что «все подлинные знания берут свое начало из непосредственного опыта». Подчеркивание роли непосредственного опыта является центральной мыслью в приведенном выше отрывке о природе образования человеческих знаний. И именно оппонентам Мао адресованы его слова об «односторонности косвенного опыта».

    О том, что весь пафос высказываний Мао был направлен против марксистско-ленинских сил партии, свидетельствует и Примечание комиссии ЦК КПК по изданию «Избранных произведений Мао Цзэ-дуна», написанное в начале 50-х годов: «В нашей партии была группа товарищей — приверженцев догматизма, которые долгое время отвергали опыт китайской революции, отрицали ту истину, что „марксизм — не догма, а руководство к действию”, и лишь стращали людей отдельными словами и фразами, надерганными из текста марксистских произведений» [там же, 503-504]. И хотя далее говорится о том, что в этих лекциях Мао выступал с критикой голого эмпиризма, в Примечании подчеркивается, что цель лекций состояла в борьбе против догматизма определенной группы деятелей КПК, входивших в руководство партии. Догматиками же Мао и его группа объявляли тех китайских коммунистов, которые в своем подходе к вопросам китайской революции опирались на интернациональное учение марксизма-ленинизма, на опыт братских партий, на указания Коминтерна. Мао Цзэ-дун преднамеренно изображал этих китайских коммунистов людьми, «надергавшими слова и фразы из марксистских произведений», «имеющими лишь книжные знания», и даже распространял о них оскорбительное стихотворение, в котором они уподоблялись тому «тростнику, что растет на стене»: «у него голова тяжела, ноги слабы, корень мелко сидит».

    Двадцать лет спустя, выступая в марте 1958 г. на совещании в Чэнду, Мао уже открыто говорил, что «догматиками были люди, находящиеся в Советском Союзе» [218].

    Как известно, борьба маоизма против коммунистов-интернационалистов в ходе «движения за исправление стиля» (1942-1945) камуфлировалась рассуждениями о «перестройке учебы», важности непосредственного опыта, лозунгом «Кто не провел обследования, тот не имеет права высказываться» [149, 248].

    Под прикрытием этого положения китайские коммунисты, направленные Коминтерном, прошедшие учебу в Москве и даже прибывшие из «белых районов», лишались маоистами права голоса в делах партии и китайской революции. Эти коммунисты направлялись в глухие горные районы, фактически в ссылку. После образования КНР маоисты узаконили эту практику идейной обработки кадров путем выселения в деревню «на трудовое перевоспитание».

    Таким образом, в статье «Относительно практики» отражается борьба Мао против китайских коммунистов-интернационалистов, в ходе которой он стремился под видом косвенного опыта принизить опыт других коммунистических партий Коминтерна.

    В начале 40-х годов Мао Цзэ-дун как бы развивал идеи, высказанные в лекциях, прочитанных в Яньани. В статье «За правильный стиль в работе партии», обращаясь к слушателям Высшей партийной школы, он писал: «Что же представляют собой знания, приобретенные учащимися из книг? Допустим даже, что все эти знания истинные. Все же это теории, разработанные нашими предшественниками на основе обобщения опыта борьбы за производство материальных благ и борьбы классов, а не знания, добытые самими учащимися. Усвоить эти знания совершенно необходимо; однако нужно иметь в виду, что в определенном смысле они все же являются для учащихся односторонними знаниями. Эти знания проверены другими, самими же учащимися они еще не проверены» [146, т. 4, 66].

    По существу, это был слегка завуалированный призыв к слушателям меньше обращать внимания на труды К. Маркса, Ф. Энгельса, В. И. Ленина и изучать работы Мао Цзэ-дуна, являющиеся обобщением «непосредственного опыта», воплощением «китаизированного марксизма».

    В конце 50-х — начале 60-х годов, т.е. в период, когда китайское руководство открыто выступило со своей особой идейно-теоретической платформой, Мао и его ближайшее окружение делали недвусмысленные заявления, которые преследовали цель свести на нет значение трудов классиков марксизма-ленинизма и возвеличить «идеи» Мао Цзэ-дуна.

    Выступая на второй сессии VIII съезда КПК 3 мая 1958 г., он говорил: «Есть еще одна боязнь — боязнь пролетарской учености, боязнь Маркса. Маркс [стоит] очень высоко, и добраться до него можно только по очень длинной лестнице. Некоторые пасуют: „Мне ведь никогда не добраться!” А следует ли так думать? Подходяще ли?.. Маркс ведь тоже был человеком, у него тоже было два глаза и две руки. Он был почти такой же, как мы. Только в голове у него родилась великая теория марксизма. Он написал для нас много книг. Но ведь большинству товарищей вовсе не обязательно прочитать их все... Работы у нас много, и нет времени читать все книги. Достаточно прочитать часть основных произведений. Ленин во многом из того, что сделал и объяснил, превзошел Маркса. Он развил многие положения Маркса и создал новое. Во многом из сделанного нами мы тоже превзошли Маркса. Октябрьская революция осуществлена Лениным. Марксу не довелось совершить такого. И такую великую революцию, как наша, Марксу тоже не довелось совершить. В его время революция не увенчалась успехом. Октябрьская же и китайская революции победили. В нашей практике мы превзошли Маркса» [218].

    Шестью годами позже Мао высказывается следующим образом: «Не следует читать слишком много. Книги Маркса читать нужно, но не слишком много. Достаточно нескольких десятков томов. Если читать слишком много, это приведет вас не к тому, чего вы ожидаете, а как раз к противоположному — к [тому, что вы станете] книжным червем, к догматизму, к ревизионизму» [там же].

    Может показаться, что Мао выступал против чрезмерного увлечения «книжными знаниями», что в принципе он не против чтения марксистской литературы, в частности трудов классиков марксизма-ленинизма. В действительности же, повторяя слова «не следует читать слишком много», Мао преследовал цель не допустить в Китае распространения марксистско-ленинской идеологии. Как можно говорить о том, что не следует читать слишком много Маркса, если переводы его работ, а также трудов Энгельса и Ленина стали появляться в Китае в широком масштабе только после 1949 г., а китайские партийные и государственные работники, не говоря уже о рабочих и крестьянах, были очень слабо знакомы или вообще не знакомы с основными произведениями классиков марксизма-ленинизма? Но вместо подчеркивания необходимости серьезного, систематического овладения основами марксистско-ленинской теории Мао запугивал китайский народ тем, что чтение работ Маркса может привести к догматизму. Вместо этого он предлагал им суррогат научной теории — свои собственные взгляды, изложенные в форме пресловутого «цитатника» (он появился через два года после приведенного выше высказывания Мао).

    То, на что Мао Цзэ-дун намекал, более откровенно изложил президент Академии наук КНР Го Мо-жо, выступая перед учеными (!), членами исторического общества (!) Гуанси-Чжуанского автономного округа в 1963 г. Говоря о трудах К. Маркса, Ф. Энгельса и В. И. Ленина, он заявил, что «работы Маркса, Энгельса, Ленина трудные и далеки от жизни Китая».

    «Хотя имеются переводы на китайский язык, которые мы можем читать, — продолжал Го Мо-жо, — но как бы добросовестно ни был сделан перевод, а начнешь читать — возникают различные трудности в понимании. Кроме того, затрагиваемая в этих классических произведениях практика также далека от нас, мы сами не прочувствовали ее, и даже когда желаешь глубоко вникнуть, не может не возникнуть трудностей. Произведения же председателя Мао написаны на китайском языке, притом написаны просто, ясно и совершенно» [336, 26.III.1963].

    Эмпиризм, недооценка науки и международного революционного опыта наглядно проявляются у Мао Цзэ-дуна и в трактовке происхождения марксизма-ленинизма и соединения научной теории с пролетарским движением. Во-первых, Мао фактически исходил из того, что революционная теория рождается из непосредственного опыта. Во-вторых, и это является, по сути дела, логическим продолжением первого, пролетариат, угнетенные нации, по Мао Цзэ-дуну, сами осознают сущность капиталистической эксплуатации, сущность империализма. Отсюда надобность в соединении научной теории с рабочим революционным движением, с национально-освободительными движениями отпадает. Поэтому маоизм хотя и не высказывается прямо против необходимости существования особой специальной прослойки в обществе — интеллигенции, однако не видит в этом особой исторической надобности вообще, а в революции в особенности.

    Путь осознания пролетариатом сущности капиталистического общества Мао Цзэ-дун изображал как чисто эмпирический, как процесс накопления «непосредственного опыта», совершенно игнорируя тем самым известное марксистское положение, согласно которому сам рабочий класс без помощи партии не может выработать научное мировоззрение и научное понимание задач своей борьбы и собственными силами сознание пролетариата может подняться лишь до уровня осознания задач борьбы за свои экономические права, т.е. до выработки лишь, как говорил В. И. Ленин, «тред-юнионистского сознания». Именно исходя из этого исторического факта, основоположники научного коммунизма уделяли огромное внимание задаче соединения революционной теории с рабочим движением.

    Мао Цзэ-дун к данной задаче практически никогда не подходил серьезно. Наоборот, он делал заявления в том духе, что практика китайской революции сама обучала китайский народ марксизму и в ходе ее китайский народ, например, познал суть империализма. В статье «Относительно практики» Мао писал: «Такой же путь прошло и познание китайским народом империализма. Первая ступень была ступенью поверхностного чувственного познания, ступенью борьбы против иностранцев вообще во время тайпинского, боксерского и других движений. Только вторая ступень явилась ступенью рационального познания, когда китайский народ разглядел различные внутренние и внешние противоречия империализма, когда он разглядел сущность угнетения и эксплуатации широких народных масс Китая империализмом в союзе с китайской компрадорской буржуазией и феодально-помещичьим классом» [146, т. 1, 515].

    Эти льстивые слова Мао Цзэ-дуна в адрес китайского народа — свидетельство теоретического невежества автора. Если сам народ, который был на 90% неграмотным, разглядел сущность империализма, то зачем, спрашивается, нужна коммунистическая партия, ее теоретическая деятельность? И, собственно, зачем пропагандировать марксизм-ленинизм, если китайский народ сам дошел до его научных истин? Конечно, стремясь «вписаться» в марксизм-ленинизм, маоизм должен признать, хотя бы на словах, основополагающие принципы этого учения. Поэтому Мао, касаясь теоретических источников марксизма, писал, что «Маркс и Энгельс собрали (воедино результаты истории познания человечества, они критически переработали рациональную часть диалектики Гегеля» [201, 3].

    Сделав эту заставку, кстати довольно упрощенно толкующую теоретические истоки марксизма, маоисты пытались представить «Коммунистический манифест» как подтверждение исключительной роли непосредственного опыта участия К. Маркса и Ф. Энгельса в революционной борьбе: «„Манифест” родился благодаря личному участию Маркса и Энгельса в революционной борьбе. Председатель Мао указывает: „Если кто-то хочет познать какую-то вещь, то помимо контактов с этой вещью, т.е. помимо жизни (практики) в условиях этой вещи нет других способов познать ее”» [там же, 78].

    Спору нет, К. Маркс и Ф. Энгельс не смогли бы создать теорию научного коммунизма, если бы не были неразрывно связаны с революционным движением рабочего класса того времени. Это весьма существенная, но лишь одна сторона дела. Ее-то и абсолютизирует маоизм, и не в силу особой приверженности к революционной борьбе пролетариата (которую он в самом Китае, по сути дела, игнорировал), а потому, что абсолютизация «непосредственного», т.е. только «своего» национального, революционного опыта и изображение его как основного и единственного источника революционной теории позволяет выдвигать доморощенные, а точнее, националистические и шовинистические идеи и объявлять их революционной теорией современности.

    Здесь мы опять-таки сталкиваемся с выпячиванием маоизмом «непосредственного революционного опыта». Его адепты часто говорят о марксизме-ленинизме, но сводят его к некоему набору утилитарных рецептов, в то время как это учение — наука и, как наука, оно имеет свою историю развития. Марксизм — это единое, цельное, интернациональное учение, сделанное, по образному выражению В. И. Ленина, из одного куска стали, и от него ничего нельзя отнять, не разрушив его научной системы взглядов.

    В этом коренится принципиальное различие в понимании революционного опыта и практики марксизма-ленинизма между коммунистами и оппортунистами всех мастей, включая маоистов.

    Термины «опыт» и «практика» у Мао Цзэ-дуна употребляются, как это видно из его цитат, весьма часто. Маоисты даже объявили тезис о «связи теории с практикой» одним из «трех талисманов» 4, якобы изобретенных Мао Цзэ-дуном. «Теория познания диалектического материализма, — писал последний, -ставит практику на первое место, считая, что человеческое познание ни в малейшей степени не может отрываться от практики, отвергая все ошибочные теории, отрицающие важность практики и отрывающие познание от практики» [146, т. 1, 507-508].

    Как видим, внешне Мао Цзэ-дун категорически настаивает на примате практики над познанием и подчеркивает их неразрывную связь. «Материализм и диалектика... — писал он, — основываются на объективной реальности и подвергаются проверке объективной действительностью» [220, 220].

    Однако в изданной недавно в Пекине брошюре «Априоризм в истории философии», в которой настойчиво проводится мысль о том, что только практика, опыт являются источником знания, объективность предметно-практической деятельности человека отождествляется с объективным миром, материей, как таковыми. Таким образом, маоисты, выгоняя априоризм через парадную дверь, протаскивали его через черный ход, ибо в их представлении практика и опыт тоже, по сути дела, тождественные понятия.

    Маоисты спекулятивно использовали термины «априоризм», «трансцендентальный идеализм» для нападок на Ван Мина, Лю Шао-ци и Линь Бяо, несмотря на то что последние двое в своих статьях вообще никогда не употребляли этих слов и не рассуждали на темы соотношения марксистской теории отражения и этих идеалистических построений. Если верить официальной пекинской пропаганде, то названные деятели «изо всех сил проповедовали идеалистический априоризм» для того, чтобы «нападать на идеи Мао Цзэ-дуна», «создать теоретическую базу для реставрации феодализма и капитализма в Китае» [234, 3, 359, 60].

    Вряд ли сами авторы всерьез воспринимали эту последнюю фразу. Что же касается «нападок на идеи Мао Цзэ-дуна», то зачем нужно было обращаться к сложным теориям Платона, Канта и Гегеля (которых, судя по его работам, Мао вообще не читал) для критики вульгарно-утилитарных и примитивных «идей» Мао Цзэ-дуна? По словам самой же официальной пекинской пропаганды, обвинения Линь Бяо в адрес Мао Цзэ-дуна и его «идей» имели довольно конкретный характер, ни о каком Конфуции и тем более Канте речи не было. Согласно китайским источникам, Линь Бяо в конце «культурной революции» понял, что Мао Цзэ-дун и его окружение «подменяют марксизм-ленинизм псевдореволюционной фразеологией, чтобы затемнять сознание китайского народа», что «социализм председателя Мао — это, в сущности, социал-фашизм», что «он превратил государственный механизм Китая в мясорубку взаимного истребления и уничтожения, а политическую жизнь партии и государства — в патриархальную систему типа феодальной абсолютистской диктатуры». Вопреки всему тому, что Линь Бяо говорил о Мао публично, по этой версии пекинской пропаганды, он считал, что «председатель Мао является не истинным марксистом-ленинцем, а самым большим феодальным деспотом в истории Китая, который, драпируясь в одеяния марксизма-ленинизма, правит методами Цинь Ши-хуана» [323, №708, 28].

    Если Линь Бяо действительно таким образом критиковал «идеи» Мао Цзэ-дуна, то для этого более чем достаточно фактов из повседневной жизни самого Китая. Ведь переживаемая народом Китая трагедия является прямым следствием попыток осуществить на практике реакционно-утопические «идеи» «великого кормчего».

    У Мао Цзэ-дуна можно встретить высказывания о практике, созвучные с марксизмом-ленинизмом. Например: «Правильные идеи у человека возникают только из общественной практики, из трех ее форм — производственной борьбы, классовой борьбы и научного эксперимента» [148, 3]. Но когда речь заходит о конкретизации каждого вида практики, то оказывается, что вся практическая деятельность людей сводится только к классовой борьбе в маоистском ее понимании. В вопросах о том, что такое практика, с практикой какого класса намерен Мао Цзэ-дун связывать свою теорию, мы сталкиваемся с эклектикой, сочетающей эмпиризм с субъективным идеализмом. Хотя в работе «Относительно практики» упоминаются несколько видов практической деятельности человека (производственная, классовая борьба, политическая жизнь, деятельность в области науки и искусства), но, по существу, все ограничивается лишь сферой политики. Именно через призму этой практики рассматриваются все другие сферы человеческой деятельности. Эта политическая «практика» вытекает из мелкобуржуазной классовой позиции Мао Цзэ-дуна.

    Могут сказать, что он последовательно проводит классовый анализ. Но все дело в том, что здесь налицо именно та самая односторонность, прямолинейность, которая ведет Мао Цзэ-дуна к идеализму, к отрицанию классовости. Под классовой борьбой им понималась борьба против явных или потенциальных противников маоизма и усилия, направленные на воплощение в жизнь его «идей».

    Что касается производственной борьбы, то это понятие противополагается материально-производственной деятельности людей (рабочих, крестьян, интеллигенции), направленной на создание материальных благ. По Мао Цзэ-дуну, производственная борьба сводится главным образом к физическому труду. Отсюда и столь широко внедряемая маоистами практика отправки неугодных им людей на «перевоспитание физическим трудом» в сельские районы. О научном эксперименте Мао говорил крайне редко.

    Неправильный подход к классовой борьбе ведет к вульгарному социологизму, навязыванию классовости в таких сферах человеческой деятельности, где она не проявляется прямо, непосредственно (естественные науки, преобразование природы и т.д.).

    Маоизм искажает само понятие практики как явления, представляющего собой единство объективного и субъективного. Практика понимается им как волюнтаристский произвол. Из этого понятия выпадает объективная материальная сторона, а следовательно, в практической деятельности, как писал В. И. Ленин, выбрасывается «за борт всякий исторический реализм» [25, 532], действительность сопоставляется с вымыслами.

    Практика, в толковании Мао Цзэ-дуна, — это узкопредметная деятельность индивида или группы лиц, рассматриваемая прагматически. При этом следует иметь в виду, что даже эту деятельность он берет не целиком, а лишь те ее стороны, которые соответствуют его националистическим, мелкобуржуазным взглядам и могут быть использованы для их подтверждения. Очень часто Мао превращает понятия, имеющие хождение в рамках «здравого смысла» и узкоиндивидуального опыта человека, т.е. понятия элементарной житейской мудрости, во всеобщие принципы, которые должны определять сущность явлений неизмеримо более широких, неизмеримо более сложных.

    Мао Цзэ-дун и его сторонники прагматически толковали роль практики в познании социальных явлений и процессов, сводили все к «успеху действия».

    Китайский прагматист Ху Ши полностью сводил объект познания к личным ощущениям индивида, объявляя реальность продуктом произвольного создания субъективного сознания человека. «Реальность, — писал он, — это очень послушная девочка, которая преображается согласно любой нашей прихоти... Реальность — это и есть ощущения» [цит. по: 197, 163]. Подобно этому маоисты сводят революционный опыт как объект познания к «идеям» Мао Цзэ-дуна, его субъективистским лозунгам и установкам, причем вопрос о критерии истинности в отношении данных «идей» даже не ставится, ибо они рассматриваются как «воплощение истины».

    Что же до того, что десятилетний опыт Китая, провалы внутренней и внешней политики маоистов говорят об их несостоятельности, противоречии с объективными потребностями страны и законами социалистического строительства, то все это игнорируется, а провалы относятся за счет «козней» или «советских ревизионистов», или «внутренних демонов», «ядовитых трав», «плохих элементов» и т.д. «Идеи Мао Цзэ-дуна — это всеобщая истина, применяемая повсюду, они — воплощение истины» [242, 7] — вот кредо маоизма.

    В этом плане весьма показательно, что маоисты обвиняли деятелей Компартии Китая (Пэн Дэ-хуая и др.), которые критиковали политику «трех красных знамен», в правом оппортунизме, поскольку они якобы допустили ошибки в духе эмпиризма и априоризма, так как «их опыт не есть отражение объективных фактов, а результат субъективизма, солипсизма» и т.д. [там же, 38].

    В данном случае маоисты с помощью терминов «априоризм», «эмпиризм», «солипсизм» хотели уйти от исторической ответственности за крупные политические преступления и провалы, явившиеся прямым результатом попыток вопреки решениям VIII съезда КПК (1956), вопреки объективным закономерностям социалистического строительства навязать Китаю догмы Мао Цзэ-дуна. Маоисты обвиняли в априоризме тех китайских коммунистов, которые еще в 1958-1959 гг. предупреждали об опасных последствиях выдвинутой Мао Цзэ-дуном авантюристической политики. (Практика во многом превзошла мрачные предсказания о масштабах грозившей Китаю катастрофы.) Формально это обвинение строится на основании посылки: до тога как идеи будут проверены на практике, нельзя предсказать, ложны они или истинны. Поэтому тот, кто попытается делать это заранее, до «практики», — «априорист». Эти построения маоистов лишний раз показывают, как примитивно они понимают роль теории, по сути дела отрицая ее эвристическую роль.

    «Для материалиста „успех” человеческой практики, — подчеркивал В. И. Ленин, — доказывает соответствие наших представлений с объективной природой вещей, которые мы воспринимаем», а для идеалиста-солипсиста «„успех” есть все то, что мне нужно на практике» [33, 142].

    В соответствии с маоистско-прагматистским толкованием истины можно оправдать любые «удавшиеся» действия людей, включая и преступления, практику любых самых реакционных сил.

    Таким образом, практика в маоистской, выхолащивающей ее объективное содержание трактовке не может служить ни действительной основой познания, ни критерием истинности результатов познания. Субъективистская практика может давать лишь искаженное, мифологическое знание о действительности, служить основой лишь ненаучных представлений об общественных явлениях. Такая субъективистская, «очищенная» от материального практика может подтверждать «истинность» любой догмы. Она становится удобным средством оправдания и обоснования любых установок.

    Маоистский подход к практике, революционному опыту как источнику изучения действительности и выработки правильной, научно обоснованной политики в корне противоположен марксистско-ленинскому подходу. Выводы маоизма, построенные на узкой платформе лишь политической практики, сводимой им только к классовой борьбе (прежде всего крестьянства) и ограниченной рамками отдельного национального опыта, страдают неизбежной односторонностью, национализмом и субъективизмом.

    В. И. Ленин подчеркивал связь революционной теории с революционным опытом всех отрядов мирового пролетариата и его союзников по борьбе. Он говорил, что теорию «нельзя выдумать, она вырастает из совокупности революционного опыта и революционной мысли всех стран света» [42, 11].

    Ставя перед марксистами России задачу самостоятельно освоить теорию К. Маркса для выработки программы партии, В. И. Ленин подчеркивал, что для этого необходимо изучить и обобщить историю социализма и демократии в Западной Европе, историю русского революционного движения и соединить эти выводы с рабочим движением в России, «внести в стихийное рабочее движение определенные социалистические идеалы, связать его с социалистическими убеждениями, которые должны стоять на уровне современной науки» [26, 189].

    Таким образом, интернациональный характер рабочего движения требует рассмотрения опыта борьбы каждого национального отряда рабочего класса в неразрывной связи с опытом борьбы рабочего класса всех стран. Обобщение этого опыта включает в себя как критическое изучение прошлого, настоящего, так и выработку перспектив движения. Марксистско-ленинский подход к теоретическому обобщению революционного опыта каждого национального отряда пролетариата предполагает рассмотрение этого опыта в связи с опытом всех стран, а также глубокое, всестороннее и объективное изучение всех форм и методов борьбы в национальных рамках, исключающее преувеличение, абсолютизацию одной, специфической формы борьбы.

    В. И. Ленин никогда не абсолютизировал какой-либо одной формы борьбы — вооруженной или мирными средствами или такой специфической формы вооруженной борьбы, как партизанская война. Замечание В. И. Ленина о партизанской войне не оставляет камня на камне от концепции Мао Цзэ-дуна, который объявил опыт партизанской борьбы в Китае всеобщим законом мирового революционного движения.

    «Никогда партия пролетариата, — говорил В. И. Ленин, — не может считать партизанской войны единственным или даже главным средством борьбы... это средство должно быть подчинено другим, должно быть соразмерено с главными средствами борьбы, облагорожено просветительным и организующим влиянием социализма. А без этого последнего условия все, решительно все средства борьбы в буржуазном обществе приближают пролетариат к различным непролетарским слоям вверху или внизу от него и, будучи предоставлены стихийному ходу вещей, истрепываются, извращаются, проституируются» [31, 9-10].

    Подход Мао Цзэ-дуна к вопросу о взаимосвязи теории и практики обнаруживает, во-первых, если не полное игнорирование, то крайнюю недооценку опыта других стран. Даже если он принимает во внимание иностранный опыт, то понимает его крайне узко, подходит к нему чисто утилитарно, с точки зрения сиюминутной пригодности. «Мы должны, — писал Мао, — впитывать все то, что может нам сегодня пригодиться. Однако со всем иностранным следует обращаться как с пищей, которая сначала разжевывается во рту, перерабатывается в желудке и кишечнике, смачивается слюной, желудочным и кишечным соком, а затем разделяется на отбросы, которые устраняются, и экстракт, который усваивается» [146, т. 3, 270]. Под этим же потребительским углом зрения Мао призывал подходить к марксизму-ленинизму и, исходя из узконационалистического понимания революционного опыта, выдвигал требования «китаизации» марксизма.

    Во-вторых, он абсолютизирует китайский опыт революционной борьбы, претендует на широкие выводы и обобщения на основании лишь китайской практики, не учитывая опыта борьбы других отрядов революционного движения и не усвоив основных положений марксистско-ленинской теории.

    В-третьих, Мао Цзэ-дуну присуща мелкобуржуазная ограниченность и в оценке революционной практики Китая. Практика в его понимании — это прежде всего практика крестьянской революции, практика политической борьбы мелкобуржуазных крестьянских и многочисленных в условиях Китая деклассированных слоев общества, а чаще всего «практика» политических гонений на его противников. Рабочий класс, революционный опыт борьбы международного рабочего движения и китайского пролетариата находятся за рамками той практики, о которой так много говорил Мао.

    Подход Мао Цзэ-дуна к борьбе крестьянства и широких масс населения в Китае характеризуется тем, что он рассматривал ее вне связи с определенными производственными отношениями. Он берет лишь чисто политическую, точнее, антифеодальную и национально-освободительную сторону практики политической борьбы масс.

    При выдвижении лозунгов борьбы Мао игнорировал представления об этой борьбе как продукте определенной системы производственных отношений и соответствующее обоснование содержания, хода и условий ее развития во всех связях и опосредованиях. Лозунги выводятся из абстрактных постулатов «идей» Мао Цзэ-дуна, а не являются итогом обстоятельного изучения каждой отдельной формы борьбы, каждого момента ее перехода из одной формы в другую при наличии четкого определения связи данной борьбы с общей борьбой рабочего класса страны, слияния этой борьбы с борьбой рабочих других стран, определения ее места в международной борьбе рабочего класса.

    Таким образом, если перевести философские упражнения Мао в области теории познания на язык практики, нетрудно увидеть, что его подход к природе человеческих знаний служил методологической основой узконационалистического подхода к теории марксизма-ленинизма, международному опыту социализма.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 61      Главы: <   15.  16.  17.  18.  19.  20.  21.  22.  23.  24.  25. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.