ГЛАВА 6 - ИМАГО - Юрий НИКИТИН - Основы политической теории - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Политические войны
Политика в разных странах
Основы политической теории
Демократия
Революция
Анархизм и социализм
Геополитика и хронополитика
Архивы
Сочинения

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 40      Главы: <   19.  20.  21.  22.  23.  24.  25.  26.  27.  28.  29. > 

    ГЛАВА 6

    Дома, едва я включил комп и начал вскрывать пакет, прозвенел телефонный звонок. Милый женский голос, задушевный и одновременно очень деловой, попросил к телефону Бравлина Печатника.

    - Слушаю, - ответил я. - Вы с ним говорите.

    - Ой, как хорошо, - обрадовался голос. - Это вас беспокоят из Карнеги-центра. Из российского отделения... С вами жаждет поговорить сам шеф. Вы можете говорить сейчас?

    Я оглянулся на включенный комп, пожал плечами.

    - Почему нет? Давайте.

    Слышно было, как переключаются телефоны, потом уверенный сильный голос:

    - Алло, мистер Печатник?

    - Да, - ответил я, - слушаю вас.

    - Мистер Печатник, - продолжил голос, - я Гарри Глостер, директор российского отделения Карнеги-центра. Нам бы встретиться по одному интересному делу...

    - На фига? - спросил я. - На такие случаи придумали телефон. А ваше интересное может показаться мне совсем плевым. У нас с американцами разное чувство интересности.

    Голос вежливо засмеялся.

    - Это может показаться интересным и вам. В любом случае обещаю, что займу вашего времени не больше четверти часа. Даже десяти минут. Вы сможете к нам подъехать?

    - И не подумаю, - ответил я уверенно. - Я давно уже перестал ловиться на "вы только что выиграли!", наперсточников и рекламу бесплатного сыра.

    - Гм... тогда, может быть, можно будет подъехать к вам?

    Я поморщился.

    - Знаете, я человек очень занятой...

    - Тогда давайте условимся о каком-то месте встречи, - сказал голос все так же мягко и проникновенно.

    - Щас, погодите, Чапаев думает, - сказал я. Прошел на кухню, проверил хлебницу, холодильник, сказал в трубку: - Мне все равно придется выходить за хлебом и сахаром. Вы за сколько доедете по моему адресу?.. Да, щас продиктую... Хорошо, там рядом с супермаркетом маленькое кафе. Я там всегда беру мороженое. Ровно через час, так? Договорились.

    Я положил трубку. Пальцы вздрагивали, сердце колотится. Я отгавкивался лихо, небрежно, но чувствовал себя совсем не так круто, чтобы выпячивать грудь и все близлежащие органы. У нас о Карнеги впервые услышали в шестидесятые годы, когда по рукам пошла слепая копия отпечатанной на машинке рукописи "Как приобрести друзей и влиять на общество" неизвестного нам тогда автора Дейла Карнеги. Помню, ко мне она попала в конце семидесятых, я был еще совсем ребенком, но я был одаренным ребенком, уже чувствовал свое высокое предназначение, хоть и не знал, в чем оно выразится, эти машинописные листы прочел запоем и, как ни странно, врубился, почти все понял. Впервые был сформулирован, хоть и неявно, тезис, что хорошо поданная неправда проходит и внедряется в умы лучше, чем правда, которая "сама дойдет"!

    Но книга потрясла, потрясла. Это сейчас понимаю, что правда могла доходить "сама" тысячу или пятьсот лет назад, когда книг не было, а выходной день был для размышлений, не для бездумного веселья. Сейчас же, когда обрушивается лавина информации со всех сторон, человек уже не размышляет, а выбирает для себя готовые формулировки, наиболее близкие ему по его принципам. Мол, и я точно так же сказал бы! И здесь Карнеги-центр под видом изучения общественного мнения умело внедряет свои взгляды. В нем полтора миллиона сотрудников, а бюджет равен бюджету средней европейской страны. Формулировки должны быть разработаны для этого человека разные, чтобы у него была видимость выбора, но все должны быть в одном диапазоне.

    Я распахнул дверь на балкон, подставил разгоряченное лицо свежему воздуху. Не зря меня трясет. Директор Карнеги-центра по мощи и влиянию сопоставим опять же с главой европейской державы. Причем далеко не самой крохотной. Их внимание льстит, но и пугает - я держусь серой мышкой, мои работы касаются разных тем, но только не влияния на общество. Этого я избегаю панически, ибо разбрасывать золотые зерна в статьях уж давно перестал, леплю их одно к одному, выстраивая целое здание, которое... с которого еще не готов сорвать покрывало.

    Минуты тянулись настолько медленно, что я бегал из комнаты на кухню, там тоже везде часы: на таймерах, проверял, не остановились ли. Какой черт работа, мысли роятся, как пчелы, налипают вязким шевелящимся слоем, жужжат, машут крылышками и скребут лапками...

    Вышел, у подъезда на лавочке одна молодежь жмет другую, по проезжей части лихо чешут мальцы на роликах. В кафе на открытом воздухе посетителей почти нет, еще рано для завсегдатаев. Правда, один мужчина сидит за столом, перед ним стакан с розовым коктейлем, карточка меню. Возле ноги объемистый плоский портфель, в таких носят ноутбуки со всеми причиндалами вроде сканеров, принтеров и цифровых кино - и фотокамер.

    Я прошел в супермаркет, хорошо посещать именно в такое время, когда прибывший со службы голодный народ еще не ломанулся к кассам, набрал большой пакет, а когда вышел, тот мужчина все там же, смотрит в сторону подъезда моего дома.

    - Здравствуйте, - сказал я. - Я Бравлин Печатник. Он порывисто вскочил, пожал мне руку. Лицо его лучилось искренностью и воодушевлением.

    - Признаться, - сказал он, - я видел вас, когда вы пошли в этот магазин... но подумал, не может быть, этот слишком молод!..

    Мы сели, я велел подбежавшей официантке в на диво короткой юбочке принести мороженое с орешками, взглянул на него вопросительно.

    - Так что у вас за дело?

    Свой безобразный пакет тоже прислонил к ножке стола. Уж мой точно никто не сопрет, можно не трястись и не проверять ногой украдкой.

    Он смотрел на меня с тем же радостным удивлением.

    - Честно, - сказал он, - я поражен... Я видел ваше фото, потому и узнал, но думал, что старое фото. Ведь вы успели отличиться в самых разных областях!.. Другому хватило бы на несколько жизней. Каждая ваша работа достойна докторской диссертации. Некоторые выводы настолько удивительны, парадоксальны и... верны, что подтвердилось самым ужасающим образом! О вас сейчас в наших стенах начинают говорить то в одном отделе, то в другом...

    Передо мной опустилась в серебристой вазочке розовая горка мороженого. Девушка бросила на моего собеседника заинтересованный взгляд, от него за версту несет значительностью и большими деньгами, удалилась с заметной неохотой и как бы обидой, что ни один из нас не погладил по безукоризненному бедру.

    - Польщен, - ответил я. - И что же заинтересовало настолько, что... вот этот контакт?

    Он положил ладони на стол, серые внимательные глаза смотрели с дружелюбием и теплотой.

    - Эксперты дают вашим работам высокую оценку, - сказал он очень искренним голосом. - В конце концов на совете было решено, что ежегодная премия могла бы быть присуждена вам. Это диплом, памятная медаль, нефритовая статуэтка и двести пятьдесят тысяч долларов. Еще цветы, ленты, поцелуй мисс Вселенная, банкет... словом, это роскошная церемония, смею вас уверить! Транслироваться будет по всемирному телевидению, все увидят ваш триумф...

    И Таня увидит, мелькнуло у меня в мозгу. Отец увидит, перестанет считать меня гением в науке и полнейшим неудачником в жизни. И вообще все-все... Словом, медные трубы, медные трубы, медные трубы трубят, приглашают пройти тех героев, кто уже сумел пройти огонь и воду.

    - Да, - сказал я, - эти церемонии впечатляют. Раньше было просто: президент жал руку и вручал медаль лауреата, а пионерка подносила цветы. А теперь все режиссируется умельцами, что привыкли ставить шоу Бивиса и Батхэда. Какие световые эффекты, какие краски, какие громогласные ведущие... Все расписано до мелочей, кому где стоять, как и кому кланяться, какие благодарственные слова говорить, кому поцеловать руку, кому - ногу, перед кем встать на колени... На этих условиях мне вручат, как я правильно понял, диплом, памятный знак и нефритовую статуэтку, плюс двести тысяч долларов?

    - Двести пятьдесят, - поправил он и повторил со вкусом: - Двести пятьдесят тысяч долларов! Это, согласитесь, сумма. Четверть миллиона долларов.

    - Еще бы, - охотно согласился я. - Сумма.

    - А сама церемония, - сказал он легко, - пусть вас не беспокоит. Ведь когда прямую трансляцию смотрят миллионы, а эту передачу будут смотреть сотни миллионов!.. то нехорошо не дать красочное зрелище, не так ли?.. Люди пришли со службы после тяжелого трудового дня, включают телевизор... Мы просто обязаны дать им хорошее приятное зрелище! А хорошее нельзя сделать, если заранее не отрепетировать, не повторить хотя бы два-три раза все моменты, какие-то подправить, какие-то усилить, акцентировать, даже повторить...

    Я оторвался от мороженого, уже половину сожрал, сказал задумчиво:

    - Двести пятьдесят? Это хорошо... Давайте сделаем так - вы просто пересылаете мне чек. Вот и все делы.

    Он запнулся на миг, на лице моментально сменилось с полсотни масок, слишком быстро, чтобы рассмотреть хотя бы одну, в следующее мгновение снова улыбался светло, чисто и чарующе.

    - Как вы можете, - сказал он с мягким упреком. - Ведь вы лишите людей такого зрелища!.. Сто пятьдесят миллионов будет смотреть только в России!

    Я поинтересовался хладнокровно:

    - Ну и что?

    - Как можно, - повторил он. - Это такое зрелище... Нет, так нельзя!

    Я переспросил:

    - Но ведь первое место... или как там это награждение называется, большинством голосов отдано мне?

    - Да, - ответил он, - но вы должны быть обязательно...

    - Не понял, - сказал я. - Как это связано с первым местом?

    Теперь он старался понять меня, кривился, морщился, наконец все же выдавил:

    - Простите, теперь я не понял.

    - Очень просто, - объяснил я любезно. - Если я занял первое место в каком-то соревновании, то я становлюсь чемпионом вне зависимости от того, явился за кубком или нет. Так?

    Он увидел ловушку, слишком явная, сказал осторожно:

    - Здесь не спорт, здесь наука...

    - Но рекорд есть? - спросил я. - Вы сами сказали, что есть. Или чемпионство - неважно. Вот я и говорю, пришлите чек, а все остальное...

    Я не договорил, в чью задницу диплом, памятный знак и нефритовую статуэтку, но он понял, пожелтел, отодвинулся.

    - Как жаль, - сказал он сухо. - Как жаль.

    - Да ладно, - ответил я великодушно. - Ни хрена вам не жаль. Все было понятно заранее.

    - Было, - сказал он неожиданно. - Просто некоторые в комитете по премиям полагали, что с годами вы станете терпимее, мягче. Что с вами можно будет договориться.

    - Сторговаться, - поправил я.

    Я надеялся, что он пойдет и дальше, согласится, ляпнет что-нибудь еще, но Гарри Глостер, как он назвался по телефону, как будто подозревал видеокамеры во всех углах, смолчал, только саркастически улыбнулся.

    Я отодвинул пустую вазочку, оставил деньги на столе и отбыл, не забыв прихватить безобразно раздутый пакет с продуктами.

    Понятно, теперь никакой премии не светит. Не зря же прислали этого заранее, до начала конкурса. Премия будет дана тому, кто примет условия приехать такого-то числа, поселиться в таком-то номере, взойти на сцену по зову конферансье и кланяться, кланяться, кланяться с приятной и чуточку смущенной улыбкой, благодарить и снова кланяться, говорить, что принимает это как аванс за будущее служение им, давшим премию, снова кланяться и целовать руку ведущему, ногу - конферансье, встать на колени перед иконой и перекреститься... или подпрыгнуть перед статуей Саурона и крикнуть "Хунь-сунь - банзай!" и снова повторить, что эту премию рассматривает только как аванс, что будет им, давшим премию, служить верно и преданно, в надежде, что со временем еще что-нибудь кинут на протянутую лапу.

    Премию, повторил я себе, чтобы укрепиться в своей позиции, - все-таки двести пятьдесят тысяч гавкнули! - дают тем, кто обязуется им служить. Там что премии - это не просто премии. Это веревка на шее. Зачастую даже не очень длинная.

    Я забыл о нем и премии раньше, чем вошел в квартиру и увидел на дисплее скринсейверную заставку. В голове уже неотвязно вертелось, что, возможно, придется вообще менять аудиторию. Все религии и учения были рассчитаны, что простой народ проникнется и пойдет, пойдет, пойдет... К простому народу обращались Заратуштра, Моисей, Будда, Христос, Мухаммад, Маркс, Ленин, Мао, Кастро, Хусейн... Вроде бы дало прекрасные результаты, мир всякий раз встряхивало и перекраивало по-новому. Как сказал великий Ленин, великий - без дураков, идеи становятся силой, когда овладевают массами.

    Но именно на простого человека ориентировано все в Юсе, и вот теперь это - чудовищный нарыв на теле человечества, общество быстро тупеющих животных, страна обезьян, стремящаяся весь мир превратить в таких же обезьян. Причем эти скоты даже не подозревают, что они - скоты с "томагавками" в руках.

    Но если ориентироваться не на простого, а на элиту? На верхушку? Есть ли шанс?.. Да, все мы понимаем, что именно элита все делает и все решает, но...

    Голова раскалилась от бешеного прилива крови. Итак, давай-ка еще раз, на пальцах. Простые люди, как мы говорим, как говорит пресса, как говорит президент - это простолюдины, так их называли раньше. Когда их так называли, то все ясно понимали, что мораль простолюдинов сильно отличается от морали рыцарей и прочих "благородных".

    Да, она в самом деле отличалась, отличается и будет отличаться. Однако цивилизация обязана своему взлету тем, что ее лидеры на мораль простолюдинов внимания не обращали. Кучка "благородных" вела, не интересуясь мнением простолюдинов. Вела по пути духовного и технического прогресса, который простолюдину непонятен и не нужен. Сейчас мы некоторое время еще движемся по инерции вперед, но наступательный характер прогресса затихает, затухает, ибо... мнение простолюдинов начали принимать всерьез.

    Гибельную роль в этом сыграли французские мыслители-просветители. От тезиса, что простолюдины - тоже люди, пришли к ложному выводу, что простолюдины тоже должны участвовать в управлении государством. На самом же деле нужно было всего лишь изменить понятие "благородный класс". Не по породе, как у собак или чистокровных скакунов, а по интеллекту, поведению, следованию нормам чести и прочим качествам. Тот, кто им следует, - уже благородный класс, а кто не следует - простолюдин, несмотря на двенадцать поколений благородных предков.

    Я сходил на кухню, приготовил на скорую руку омлет, нарезал хлеба и тут же о нем забыл, ибо мысли рассерженно заметались вокруг основного препятствия на пути моей идеи.

    Самое податливое для манипулирования - это стадо, именуемое русской интеллигенцией. К самой интеллигенции оно отношения имеет мало, хотя имеет, но все-таки именно этих тупых и закомплексованных баранов принимают за Цвет нации. Лишь потому, что они сами себя так называют всегда и везде, громко и без стеснения. Эти существа панически страшатся, как бы их не приняли за мало знающих или мало понимающих в искусстве, это они коллекционируют альбомы по искусству и держат их на видных местах для демонстрации своего высокого рейтинга, как мальчишки журналы "Плейбой" в подтверждение своей половой зрелости.

    Этих существ давно и прочно поймали на крючок, дав им внешние и заметные издали признаки интеллигентности. Как раньше этими признаками были очки, борода и шляпа, так теперь нужно всюду громко ругать власть, любую власть, говорить о грязной политике и недопустимости смертной казни ввиду сверхценности человеческой жизни любого существа, даже Чикатило, ибо "возможны ошибки следствия".

    Этого уже достаточно, чтобы слыть или считать себя интеллигентом, солью нации, и всех остальных - быдлом, хотя вслух все же громогласно вещать о равенстве всех и вся. Эту вот интеллигенцию, страдающую от того, как бы другие не увидели, что они на самом деле - туповатые бараны, очень легко направлять по другой дороге, всего лишь сказав, что вот сюда идти интеллигентно, а сюда - нет. И эти бараны сразу же побегут во всю баранью прыть, побегут бездумно, не рассуждая, не допытываясь, ибо "о некоторых вещах даже рассуждать и спрашивать постыдно".

    Да, человечество едино... в этом я не только согласен с юсовцами, но и готов утверждать это громче их самих. Потому что это справедливо в обе стороны. Мир един, и все, что происходит здесь, на земном шаре, благодаря Интернету и СМИ моментально аукается во всех странах, как в глубоких колодцах. Сейчас наибольшую роль играют США, так что к ним наибольшее внимание и наистрожайший спрос. Ибо, что сейчас в Замбези, хрен с нею, с этой Замбезией, а вот выборы президента США у нас обсуждали так же бурно, как и в самих США. А это значит, что события в США влияют на жизнь в России, и всего мира. А из этого следует неопровержимый вывод, что Россия и весь мир не только имеют право, но и обязаны вмешиваться в жизнь США. Обязаны вовремя останавливать прямо на месте разрушительные тенденции для культуры Европы и Востока, для их самобытности и прочих - ценноcтей, которые США по своей слоновьей тупости ценностями не считает.

    Второй закон: вмешиваться в жизнь США мы, остальное человечество, имеем право с тем инструментом или оружием, которое у нас есть. У США самые мощные в мире СМИ, но это не значит, что мы должны противостоять только теми жалкими средствами СМИ, что у нас есть. На войне как на войне, и здесь воюют как статьями и видеосъемками, так и патронами, снарядами и ядерными бомбами в чемоданчиках.

    Мы обязаны вмешиваться в жизнь США, их культуру и политику куда с большей активностью, чем они вмешиваются в нашу жизнь. Обязаны! А мы пока что по всему миру отступаем в беспорядке, бросая по дороге раненые ценности, контуженную культуру, выдохшуюся мораль...

    Резко и неприятно позвонил домофон. Ругнувшись, я оставил премудрости и потащился в прихожую.

    - Алло?

    - Откройте, - донесся из мембраны усталый голос, - я почтальон...

    - Там окошко консьержки, - бросил я.

    - Ее нет, куда-то ушла...

    - Тогда оставьте бомбу на улице, - посоветовал я и повесил трубку.

    Вернулся, но вспугнутые мысли кружились где-то очень высоко, я только смутно видел искорки на слюдяных крылышках. Это мысли о бабах, всегда вот они, тяжелые, потные и зримые, их не надо ловить и подманивать, от них еще и отбиваешься, а вот о Великом хрен изловишь, а если далее изловишь, то легче удержать в руках только что вытащенного из реки скользкого сома...

    Сейчас то, что зовется бабьим летом, но жара в эти дни вернулась такая, что все живое забилось в щели, пережидает знойный полдень. Тени чуть удлинились, но даже в них видно и осязаемо, насколько сух и прокален воздух. Комары и даже мухи попрятались, кто не спрятался, тот иссох. В доме напротив на окна спущены жалюзи, занавески, сдвинуты шторы.

    Люди двигаются перебежками от тени к тени, словно под снайперским обстрелом. Я походил по квартире, мысли попрятались вслед за мухами. Бесцельно отправился на общую веранду, постоял еще и там, тупо глядя на город. Нечаянно выдвинулся на освещенный край веранды, на голову и плечи плеснуло раскаленной смолой, будто я штурмовал вражескую крепость. Я поспешно отодвинулся в тень.

    - Что, - послышался сзади голос, - тоже не работается?

    На веранду вышел Лютовой.

    - Простаиваю, - согласился я.

    - Одна голова хорошо, - сказал Лютовой, - две - лучше, а три - уже повод выпить... Тьфу-тьфу, только бы Бабурина не принесло!

    - Русский человек, - отшутился я, - не может рассуждать здраво и трезво... одновременно. Я кроме кофе никаких спиртных напитков не принимаю... за станком.

    - Как у вас с апгрейдом?.. Не достает эта постоянная гонка?

    - Нет проблем, - ответил я. - Мне это самому нравится.

    Он покачал головой.

    - Как может нравиться ремонт, которому нет конца? Действительно, умом Россию не понять... А другими местами - очень больно.

    Он улыбался, но глаза оставались серьезными. Он все старался подойти к чему-то, но натыкался на невидимые мне препятствия, обходил, натыкался снова. Я видел по его глазам, что именно он хочет спросить, но на эти темы не хочется, мозги стонут, просят отдыха... Я это называю защитным торможением: мол, прикидываются, на самом деле еще не устали, еще пахать и пахать...

    - Загляну сюда вечерком, - обронил я. - Все-таки человек - общественное... Когда посидишь взаперти в четырех стенах, даже Бабурину рад.

    - Да? - сказал он с прежней нерешительностью в голосе. - Тогда... э-э... сможете заглянуть ко мне на минутку?

    - Ну, вообще-то...

    - Да прямо сейчас, - сказал Лютовой уже решительнее. - Пока вы не погрузились в работу, работищу. А вечерком все здесь соберемся, пофехтуем эрудицией, попьем чайку, кого-то раздраконим, снова чайку...

    Он пошел со мной рядом, дальше молчали до самых дверей его квартиры. Едва переступили порог, он щелкнул выключателем, сразу пошли бухать басы, и, как я понимаю, заработала глушилка, Лютовой для верности приоткрыл панельку, проверил, кивнул:

    - Работает... Кроме музыки ничего не запишется. Бравлин, вы в прошлый раз меня просто поразили... Я уж молчу, что вы буквально выдернули головы ребят из петли.

    Я молча пошел за ним на кухню, говорить что-то нет смысла, Лютовой указал мне на единственно свободное от книг сиденье, сам сразу полез в холодильник.

    - Водки, вина, пива?

    - Вы прям как юсовец, - сказал я с отвращением. - Еще бы виски предложили!.. Если есть, то стаканчик сока. Или минеральной воды. Говорят, напиток мудрецов - вода, а я временами чуйствую себя таким мудрым, таким мудрым, что самому противно... Короче, у меня еще работы прорва... Что хотите узнать? Как я себя чувствовал?

    - Черт, вы не ясновидящий? Я подумал, пожал плечами.

    - Не знаю. Для отдельного людья - точно нет. А для всего стада, гм... это, наверное, профессиональное.

    - Поговаривают, вам платят за прогнозы? Я ответил уклончиво:

    - Скажем иначе, составляю сценарии последствий от тех или иных решений нашей компании. Но так как я составляю их не на основании графиков, сложнейших вычислений и обработки гигантского массива данных, то мои сценарии всегда точнее...

    - А на основании чего вы составляете? - полюбопытствовал он.

    - От фонаря, - объяснил я.

    Он остановился с пакетом сока в ладони, смотрел непонимающими глазами, ибо я говорил совершенно серьезно.

    - Но... не наугад же? Я пожал плечами.

    - Да с этими прогнозами хоть рта не раскрывай. Хорошо скажешь - сглазил, плохо - накаркал!

    Он смотрел очень серьезно.

    - Значит, сбываются?

    - Увы, да.

    - И все наугад?

    - Зачем? - ответил я без охоты. - Есть здравый смысл. Если я сунул руку в огонь и обжегся, я уже понимаю, что если снова суну ее в пламя, пусть уже другого костра, то снова обожгусь. Далее, я понимаю, что если другой человек сунет руку в огонь, он тоже обожжется. Есть и менее явные "озарения", но, если порыться, всегда можно докопаться, почему и как. Но на фиг мне рыться? Я привык доверять себе, своему чутью... В старину бы его назвали озарением, вдохновением, но я предпочитаю проще - интуиция. А интуиция по мне - это мгновенный перебор вариантов, когда вроде бы сразу выдается конечный вариант ответа, минуя сложнейшие вычисления... На самом деле они проводятся, но только на уровне подсознания. Плюс кое-что...

    Лютовой кивнул, на лице удивление, но удовольствовался, не стал расспрашивать, что за "кое-что" еще, и мне не пришлось изворачиваться, выскальзывать, только бы не брякнуть о Сверхорганизме, от которого тоже получаю кое-какие смутные наводки, подсказки.

    Я осматривал кухню, у Лютового просто, удобно, функционально, без излишеств. Как-то ухитряется не загромождать, как у всех у нас получается само собой.

    - Значит, - сказал он осторожно, - вас не тряхнуло?

    - Не знаю, - ответил я. - Начал было разбираться, что же это я за чудовище, но бросил... Наверное, не интеллигент, не люблю копаться в дерьме. Даже, если это дерьмо - мое. Или даже я сам. Знаю, что я не хуже основной массы населения. Но если я вот так... и трепета не ощутил, то и они все могут. Знаете, стыдно признаться, но я чувствовал только страх, что зацапают, остановят, обыщут, найдут пистолет. А потом пару дней ждал, что в квартиру вломятся парни в пятнистых комбинезонах. Но чтоб трепет перед судом Божьим, или, как теперь говорят, судом своей совести... а вот ни капельки! Убил и убил. Мог бы еще и ногами попинать, никаких угрызений.

    - Мда, - протянул он.

    Я понял, что сказать ему нечего, развел руками:

    - Где-то наша цивилизация... или культура?., дали сбой. Все века воспитывался человек в духе, что должен страшиться суда внутреннего! Подчиняться некоему нравственному закону... Но юсовость уже захватила весь мир. Я тоже стал незаметно юсовцем, увы. Юсовцем быть легко, а стать им проще простого! Теперь мне, как юсовцу, нужно, чтобы я был прав с точки зрения юриста. А все нравственное - это лажа.

    - Так в чем же сбой?

    - А что вся культура оказалась бессильной! Я, знаете ли, хороший человек... не смейтесь! Я же могу сравнивать себя с другими?.. Так вот я пал под натиском юсовости. Я страшился милиционера, а не угрызений совести.

    Он сказал задумчиво:

    - Может быть, дело в том, что вы чувствовали глубокую нравственность своего поступка? Ну, некую высшую справедливость?

    Я огрызнулся:

    - Но все равно, я убил троих че-ло-век! А во все века нам вдалбливалось: не убий! К тому же я замочил двух женщин, что уж вовсе, по старым нормам - безнравственно Во всем высшем чувстве, я должен был бы потерзаться хоть малость, потом бы мои высшие гражданские чуйства одолели бы мои личные моральные установки... но – ни фига! Я вышел оттуда и только думал, как бы не оглядываться, чтоб пистолет не выпячивался, надо бы в рюкзачок еще и тряпку положить... Но я все-таки гомо мыслящий! Понимаю, что быть юсовцем хоть и клево для самого человека, но тупиково для общества. Оно сейчас прет по пути технического прогресса еще на старых запасах нравственности, как Россия, что проедает остатки созданного СССР. Но потом нас всех ждет жуткий крах...

    По его глазам я уловил, что он уже потерял нить моих рассуждений. Да и мне, если честно, вдруг перехотелось продолжать, ибо придется сознаться, что оттачиваю тезисы "как жить правильно в XXI веке". А Лютовому это не надо, он и так знает: Россия - превыше всего, Юса - мает дай, жидов и негров - перетопить в Тихом океане. Лучше над Марианской впадиной, там глыбже.

    - У меня к вам большая просьба, - сказал он вдруг. - Нет-нет, никуда не посылаю! Я сам туда иду. Но было бы очень здорово, если вы бы меня туда сопроводили.

    - Что, много противников? - поинтересовался я. Глаза его сердито блеснули.

    - Меня много не пугает. Но я, в отличие от вас, склонен доверять вашему нравственному чувству!.. Вот такой я урод. Потому и прошу побывать со мной в одном месте. Вы мне поможете принять решение. То... или иное.

    - А сейчас не скажете, куда и зачем?

    - По дороге расскажу, - пообещал он.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 40      Главы: <   19.  20.  21.  22.  23.  24.  25.  26.  27.  28.  29. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.