М.А. ШИШКИН. БИОЛОГИЧЕСКАЯ ЭВОЛЮЦИЯ И ПРИРОДА НРАВСТВЕННОСТИ - Выдающиеся ученые МГИМО - А. Ф. ШИШКИН - Основы политической теории - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Политические войны
Политика в разных странах
Основы политической теории
Демократия
Революция
Анархизм и социализм
Геополитика и хронополитика
Архивы
Сочинения

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 20      Главы: <   12.  13.  14.  15.  16.  17.  18.  19.  20.

    М.А. ШИШКИН. БИОЛОГИЧЕСКАЯ ЭВОЛЮЦИЯ И ПРИРОДА НРАВСТВЕННОСТИ

    Проблемы этики, занимавшие центральное место в исследованиях моего отца, достаточно далеки от моих профессиональных занятий. Я палеонтолог, т.е. предмет моих интересов составляет эволюция организмов и связанные с ней аспекты геологической истории. Но загадка «нравственного закона внутри нас» – это один из тех вечных вопросов, которые волнуют людей независимо от их профессии, образования и культурных традиций. Почти каждому в своей жизни приходилось слышать или читать полярные суждения о сущности человека – что он по природе добр либо, наоборот, является худшим из животных.

    Можно назвать и более рациональную причину интереса к природе нравственности, особенно естественную для людей науки. Процесс познания – это прежде всего выявление взаимосвязей между внешне несходными явлениями, открывающее возможность описания их на одном языке. Чем выше уровень обобщения, тем больший круг явлений оно объясняет и тем больше из него следует содержательных дедукций, выходящих за пределы собственно предмета изучения. Вообще говоря, концептуальное восприятие мира – вовсе не прерогатива науки.  Для любого человека, осознает он это или нет (чаще нет), весь доступный ему опыт оценивается в рамках специфичной для него системы представлений - отчасти унаследованной, а отчасти сложившейся в ходе его жизни. Тем более это верно для профессиональной деятельности ученого. «Теории никогда не строятся из фактов. Наоборот, факты получают освещение в свете теории» (А.А. Любищев). И потому внимание специалиста, выработавшего более или менее непротиворечивую систему взглядов в своей области, всегда избирательно. Обращаясь к осмыслению любых феноменов, даже не относящихся к этой области, он в первую очередь невольно отмечает все то, в чем угадываются уже знакомые ему закономерности.

    Здесь мы подходим к нашему предмету. Речь идет об очевидных параллелях в структуре, поведении (механизме персистирования) и способе эволюции живых организмов и человеческих сообществ. Из этого напрашиваются и столь же очевидные выводы в отношении природы нравственности – если описывать ее на уровне, позволяющем объединить оба названных класса явлений.

    Идея такого сопоставления, известная с античных времен, получила наиболее полное развитие у Герберта Спенсера. Но речь пойдет не об аналогиях знаменитого натурфилософа, хотя сказанное ниже собственно о нравственности выглядит как формализация некоторых главных его представлений, проведенная на независимой основе. Мы также не имеем в виду биологической преемственности между организмами и обществом. Важно иное. В обоих случаях мы имеем дело с эволюирующими открытыми системами, а поведение систем в наиболее общих характеристиках по определению одинаково. Оценка биологической эволюции в таких категориях вытекает из эпигенетической теории, заложенной в своих основах И.И. Шмальгаузеном и Конрадом Уоддингтоном. Согласно этой теории, историческое изменение организмов рассматривается как целостное преобразование их онтогенеза на основе стабилизирующего отбора.

    Особенностью систем является их устойчивость, т.е. способность к саморегуляции. Соответственно, их поведение целенаправленно (телеономично) и описывается в финалистических терминах. Идет ли речь о законе сообщающихся сосудов, или о динамике химических реакций, описываемой принципом Ле Шателье, или об онтогенетическом развитии организма, – суть такого описания сводится к тому, что возмущение в системе вызывает в ней процессы, направленные в сторону его погашения и восстановления равновесия. «Система управляется своей ошибкой» (У.Р. Эшби) через внутренние обратные связи. Для живых индивидуумов конечным равновесным состоянием, т.е. «целью» самокоррекции,  является их стандартная морфофизиологическая организация, или адаптивная норма, обеспечивающая их наибольшую жизнеспособность. В помехоустойчивости этой нормы и состоит загадочная целесообразность живых существ. Для общественной системы ключевая характеристика равновесия столь же очевидна. Это – минимум внутренних конфликтов (возмущений) в ней, достижимый при данном ее устройстве. Иначе говоря, это максимально возможное приближение к тому состоянию, которое правители, независимо от сути их деятельности, обычно провозглашают целью своего правления (благо-денствие народа и общества).

    Другое  существенное свойство систем - это их иерархическая структура, в которой характеристики целого не сводимы к свойствам составляющих частей. Изменения разных уровней системы имеют разный временной масштаб: для целого они происходят медленно и обычно дискретно, на низших уровнях – быстро и непрерывно. Соответственно, их отношения не имеют характера линейной зависимости. Детерминация свойств системы осуществляется при неопределенном состоянии ее элементов; последние определены лишь статистически («нормированы», по А.Г. Гурвичу) в пределах, допускающих поддержание целостных параметров. Таким образом, устойчивое состояние системы всегда эквифинально по отношению ко множеству возможных комбинаций ее элементов.

    Таковы, в частности, соотношения организма и составляющих его клеток. Время существования большинства их эфемерно, но их непрерывное обновление не меняет организации целого. Еще более впечатляют эти соотношения в развивающемся зачатке, например, в корешке или листе растения. Пространственная неупорядоченность клеточных делений внутри зачатка как бы вписана в предопределенную симметрию целого и подчинена ей, подтверждая заключение Аристотеля, что целое возникает раньше своих частей. (В эмбриологии это правило известно как закон Бэра).

    То же мы видим и в «социальных организмах». Жизненные пути составляющих их индивидуумов непредсказуемы, как и образование ими родительских пар. У последних столь же случайны комбинации гамет, дающие начало следующему поколению. И весь этот видимый хаос лежит в основе целостных характеристик социума – его структуры, языка, культурных традиций, менталитета и т.д. Они предстают незыблемыми и вечными по отношению к жизни конкретного человека. Поэтому мироощущение личности всегда складывается из двух реальностей. Одна из них – это мир ее непосредственного жизненного опыта, где доминирует линейная причинность и где прямые результаты действий более или менее предсказуемы. Другая – это мир неких общих законов, действующих как бы независимо от воли и поступков индивидуума. При этом усваиваемый им коллективный опыт поколений,  а отчасти и собственный, говорят ему, что все происходящее в жизни каким-то образом регулируется этими законами, пусть и в иных масштабах времени, чем человеческий век; что если только общество не гибнет, то мера зла и несправедливости в нем не растет бесконечно и периодически возвращается к какому-то исходному уровню  – путем ли социальных взрывов, или естественной смены правителей, или как-то иначе («нет ничего нового под солнцем»). Эта саморегуляция ощущается как некая высшая разумная сила, хотя и нечасто приносящая утешение отдельному человеку, но неотвратимо действующая в мире на коллективном уровне.

    Таким образом, системный характер законов, управляющих обществом, воспринимается как незримое присутствие над всеми его членами высшего контроля, называемого ими Богом или роком. Именно здесь лежит основа универсального нравственного начала, из которой далее постепенно вырастают собственно внутренние этические нормы.

    Регулятивные процессы, направленные на поддержание равновесия целого и возникающие в ответ на сигнал о его нарушении, неизбежно затрагивают все уровни системы. Но поскольку поведение ее элементов по отношению к целому контролируется лишь статистически и оценивается в общем случае только по результату их взаимодействия, то каждый отдельный элемент низшего уровня располагает, казалось бы, неограниченной свободой поведения. Т.е., на первый взгляд, индивидуум может поступать почти как угодно без последствий для судьбы общества. Но это верно только до определенного предела. Ворами и убийцами могут быть десятки и тысячи, но далеко не все поголовно. Рост их числа приближает общество к критическому порогу, за которым поддержание  равновесия уже невозможно и наступает распад. В более или менее устойчивом («здоровом») обществе саморегуляция через обратные связи начинается гораздо раньше достижения этого предела. И осознание системных ограничений, несмотря на их опосредованность, постоянно воздействует на человека через личный и коллективный опыт.

    Степень опосредованности также бывает различна. Общество складывается из относительно устойчивых блоков, каждый со своим собственным равновесием. Это различные профессиональные и социальные группы вплоть до отдельной семьи, к которым неизбежно принадлежит любой индивидуум. Специфика равновесия каждой из этих групп объективно определяет и особенности ее саморегуляции, т.е. оптимальные модели взаимного поведения ее членов. Некоторые из таких норм могут, конечно, сильно отличаться от общих для социума, но в главном их спектры совпадают. Периоды релаксации возмущений в подсистемах обычно меньше, чем в обществе в целом, т.е. обратные связи действуют быстрее, эффективнее и более наглядным для человека образом. Так, например, коммерсант знает, что нет смысла обманывать своих постоянных партнеров, ибо сиюминутная выгода оборачивается конечным проигрышем. В сумме однотипные регулятивные сигналы такого рода постоянно доходят до индивидуума с разных иерархических уровней социальной организации, складываясь в ощущение неких универсальных ограничений, а в конечной перспективе – нравственных норм.

    Регулятивный характер этих норм отчетливо виден и там, где они рассматриваются как Божьи заповеди.  В Нагорной Проповеди он подчеркнут во всех тех наставлениях, смысл которых может быть легко постигнут человеком из собственного положительного опыта. «И как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними». «Не судите, и не судимы будете; не осуждайте, и не будете осуждены; прощайте, и прощены будете». «Давайте, и дастся вам; …ибо, какою мерою меряете, такою же отмерится и вам».

    Упомянутая выше раздвоенность мироощущения человека является постоянным источником его внутренних конфликтов. Его непосредственный опыт, описываемый в понятиях каузальности, говорит, что в принципе можно руководствоваться в своих действиях исключительно собственными интересами – если это не связано с особым риском. Но ощущение присутствия системных законов диктует противоположное. Соотношение между «линейно-каузальной» и «системной» мотивациями поведения очень индивидуально и выливается в ту или иную попытку компромисса между ними. Еще более зыбкими оказываются критерии оценки человеком самого себя. Порог, отделяющий его душевное спокойствие от резкого дискомфорта, вызываемого сознанием нарушения системных ограничений, часто крайне неустойчив и может быть преодолен в условиях стресса, сильных эмоций или иных пограничных состояний. То, что всю жизнь оставалось почти абстракцией, вдруг (и иногда лишь ненадолго) может стать абсолютной доминантой самооценки. Пример такого драматического сдвига в самовосприятии нарисован Н.А. Некрасовым в эпилоге поэмы «Современники». (Эта реакция сугубо индивидуальна и потому может казаться совершенно загадочной тем, кто ее случайно наблюдает). Одна из типичных, но более предсказуемых пороговых ситуаций такого рода – ощущаемое приближение смерти как осознание необходимости покаяния и примирения.

    Незримое присутствие моральных установлений проявляется и там, где их менее всего соблюдают. Из многих горьких наблюдений, оставленных нам моралистами прошлого, такими как Ф. Ларошфуко в его «Максимах», следует, что в основе поступков людей чаще всего лежат своекорыстие и тщеславие. Но показательно то, что мотивы этих поступков неизменно облекается в форму высоконравственных побуждений, т.е., говоря словами того же автора, «лицемерие – это дань, которую порок платит добродетели». Не соблюдать хотя бы формального пиетета перед требованиями морали никто не может позволить себе сколько-нибудь долго. Политики, открыто нарушающие эти требования в своих программных установках, – это обычно новички, не обремененные исторической преемственностью. Наблюдая их, можно заранее предсказать, что результаты их социальных экспериментов будут со временем отрегулированы в сторону нормы, а сами они (или их преемники) будут открещиваться от своих заявлений. Так было с большевизмом, заменившим общечеловеческую справедливость классовой, или, наоборот, с некоторыми ведущими «демократами» ельцинской эпохи, вообще отменившими понятие социальной справедливости.

    Итак, моральные нормы суть выражение регулятивных реакций общественной системы. Историческое совершенствование эффективности регуляции означает гармонизацию взаимодействий на разных уровнях системы. На индивидуальном уровне она выражается в возрастающем стремлении людей к справедливым и взаимоприемлемым отношениям – при минимуме осознанных внешних побуждений к этому. Таким образом, эволюция моральных норм проходит путь от чисто эмпирической элиминации индивидуумом рискованных линий поведения к сознанию корпоративного или общественного долга и завершается формированием внутренних запретов, не поддающихся причинному объяснению. Соответственно, характер личностного дискомфорта при нарушении законов регуляции трансформируется из простого страха перед возмездием в сознание «потери лица» и далее – в муки совести. В реальной жизни все эти стадии формирования этических норм в разной степени сосуществуют в человеке и руководят им в конкретных ситуациях вместе или порознь.

    Такая последовательность событий была вполне понята Спенсером (причем скорее логически, чем в рамках его организмического подхода). По его представлениям,  политические, религиозные или общественные ограничения, создающие основы человеческого общежития, предшествуют моральным мотивам и дают начало их развитию.  Последние долго сохраняют «то сознание подчиненности некоторому внешнему агенту», которое было исходно с ними соединено; и лишь постепенно  «чувство обязательности бледнеет». Мера нравственности индивидуума, по Спенсеру, – это функция совершенства общественного устройства, что и позволяет описать предельное состояние первой. Идеальный человек «должен быть определен… в терминах тех объективных требований, которые должны быть удовлетворены, прежде чем поведение может сделаться хорошим… Мы должны рассматривать идеального человека живущим при идеальном состоянии общества».

    За трансформацией регулятивных свойств социума в этические нормы его членов стоит закономерность более общего плана. Она хорошо знакома в эволюционной биологии как «превра-щение внешнего во внутреннее». Впервые поставленная ламаркистами, она не получила у них приемлемого объяснения.  Доми-нировавшая в ХХ в. неовейсманистская теория эволюции вообще ее не заметила, поскольку организм как целое не относится к ее операциональным понятиям. Но для эпигенетической теории эволюции, задача которой – именно объяснение преобразования целого, этот вопрос является ключевым. Здесь существенно следующее.

    Эволюционно значимое (необратимое) изменение системы по определению связано с потерей устойчивости и последующей стабилизацией одного из возникающих девиантных состояний в качестве нового равновесия. Для популяций организмов это изменение начинается со сдвига условий среды за пределы, допускающие саморегуляцию онтогенетического развития в сторону нормы, что ведет к увеличению частоты и разнообразия неустойчивых индивидуальных уклонений от нее. Преимущественное сохранение в этих условиях особей, реализующих наиболее жизнеспособное уклонение, означает отбор на помехоустойчивость его воспроизведения в потомстве. В ходе отбора структуры и функции организма вовлекаются в скоординированное изменение, которое распространяется в поколениях вплоть до уровня генома и в итоге превращает аберрацию в новую устойчивую норму (генетическая ассимиляция Уоддингтона).

    Экспериментальные данные позволяют проследить главные вехи этого процесса. Будущее эволюционное новшество сперва проявляется как одна из нестойких вариаций, неадекватных спровоцировавшему их фактору среды; далее она преобразуется в адаптивную (целесообразную) модификацию нормы, реализуемую лишь в случае воздействия указанного фактора, и, наконец, становится безусловной нормой, не требующей специальных внешних агентов для своего осуществления в онтогенезе. Внешний (средовой) стимул в итоге заместился внутренним (системным). Все это вполне совпадает с описанной выше последовательностью событий при становлении этических норм, среду для которой составляют преобразуемые общественные отношения. Следует должным образом оценить заключение Спенсера: «То, что теперь у самых высших натур встречается только в слабой и случайной форме, сделается, как можно ожидать, при дальнейшей эволюции сильным и обыденным, и [эти] качества… сделаются… в конце концов присущими всем».

    В обоих сравниваемых случаях путь от случайности до обыденности (и от внешне обусловленного до имманентного) есть результат эволюции системы, которая выражается в последовательных актах репарации ее устойчивости. Поиск нового равновесия в изменившихся условиях происходит каждый раз методом «проб и ошибок», т.е. путем последовательного отбора среди различных вариантов неустойчивых состояний. Разница в том, что в случае организмов предмет отбора тиражируется в виде множества неидентичных копий, и процесс основан на их дифференциальной жизнеспособности и продуктивности; в случае же общества предметом селекции являются последовательно реализуемые альтернативные состояния одной и той же системы, и выбор, направленный в сторону наибольшего равновесия в ней, в идеале должен быть осознанным на уровне ее управления.

    Как уже сказано, стабилизация целого ведет к скоординированному изменению качественных характеристик его элементов. В итоге в них запечатлевается память о свойствах целого, обладающая большим консерватизмом. Все уровни структуры организма – хромосомный, клеточный, тканевый и т.д. - всегда видоспецифичны. Информация о целом организме, содержащаяся в его соматических клетках, нередко реализуется в естественных условиях – в случае вегетативного размножения или регенерации организма из изолированного участка ткани, как это бывает у многих растений и низших беспозвоночных. То же происходит и в «социальных организмах», где стандарты поведения индивидуумов отражают характер саморегуляции, типичный для данного общества. Так, в ходе современного нам перестроечного эксперимента центральноазиатские республики бывшего СССР, освободившиеся от единого контроля, немедленно претерпели самоорганизацию в сторону феодальных отношений –  в соответствии с исторически сложившимся менталитетом большинства их граждан. Это – закономерный процесс, никоим образом не сводимый к аппаратному прошлому конкретных руководителей. Сказанное отнюдь не значит, что выбор иного вектора общественного развития (неизбежно длительного в этом случае) не зависит от воли руководителей; но это уже особый вопрос.

    Итак, повторим: исповедуемые членами общества нравственные ценности при всех индивидуальных различиях суть порождение определенного типа регуляции общественных отношений, который в принципе может охватывать целую последовательность исторических модификаций. Ценности несут на себе его отпечаток и являются его опорой.  Опосредованное соответствие первых и второго является необходимым условием комфортного мироощущения индивидуума. Дестабилизация общества, разрушающая это соответствие, означает нарушение естественной социальной среды обитания личности и потому является сильнейшим депрессивным фактором. В истории Рима таким критическим поворотом был переход к принципату, гротескные реалии которого болезненно контрастировали с нравственными установками республиканского общества, все еще жившими в сознании людей; трагическое ощущение этого контраста передано Тацитом. Состояние современной России – более  близкий нам пример. Специалисты, изучающие причины устойчивой естественной депопуляции страны, наблюдаемой ныне, на одно из первых мест ставят утрату людьми ценностных ориентиров в существующих непредсказуемых условиях. Это еще одна аналогия с биологическим миром, где выживание организмов точно так же зависит от наличия определенных «правил игры» между ними и средой обитания. Отбор может приспособить организмы даже к крайне плохим условиям, но он бессилен там, где условия непредсказуемы. Ибо, по словам Сенеки, для того, кто не знает, в какую гавань плыть, нет и попутного ветра.

    Поведение преобразуемых систем в условиях дестабилизации заслуживает более внимательного рассмотрения. Аналогии между организмом и обществом здесь особенно наглядны и позволяют уяснить системную сущность того, что можно назвать проявлениями деградации моральных норм.

    В биологической эволюции нарушение устойчивости, обусловленное пороговым изменением среды и открывающее путь для необратимых изменений, обычно невелико по масштабу и непосредственно затрагивает лишь терминальные стадии развития организмов, воздействуя в основном на функциональные и поведенческие особенности. Однако в экспериментах, моделирующих этот сдвиг, используются более резкие нарушения условий развития. Онтогенетические аномалии проявляются здесь много раньше и сильнее, затрагивая уже собственно морфологическую организацию. В утрированной ситуации, сравнимой с революционными потрясениями в обществе, основные симптомы дестабилизации распознаются гораздо яснее.

    Все происходящее в данном случае можно описать как глубокую степень распада адаптивной нормы. Возможности саморегуляции развития в экстремальных условиях уже недостаточны, чтобы обеспечить осуществление индивидуумами единого стандарта организации. Особи, реализовавшие эту норму, теряют численное преимущество, уступая место широкому разнообразию разнонаправленных уклонений от нее. Если в обычных условиях распределение частот фенотипов в популяции графически имеет вид пика, отображающего доминирование нормы, то в нашем случае картина сменяется пологой дугой, показывающей стирание различия между нормой и ее аберрациями. Это стирание проявляется не только в количественных соотношениях, но и качественно, ибо все особи показывают более или менее ослабленную жизнеспособность при общем возрастании смертности. Эффективность сигналов «хорошо - плохо», регулирующих физиологию и поведение особей, снижается, так же как и целесообразность реакций на эти сигналы. Все аберрации неустойчивы и неадекватны наличным условиям, т.е. более или менее неадаптивны. Одни и те же их варианты могут возникать в ответ на разные внешние воздействия и наоборот. Воспроизведение их также неустойчиво, т.е. характер их наследования плохо предсказуем и зависим от случайных факторов.

    Приблизительно то же наблюдается и в дестабилизированном (неэффективно регулируемом) обществе. Примером может служить нынешнее состояние нашей страны, где старая социальная система разрушена, а новой, сравнимой с ней по устойчивости, пока не возникло. Чисто биологические проявления неадекватности членов социума новой реальности здесь в основном те же, что  описаны выше – рост смертности и общее снижение жизнеспособности (падение продолжительности жизни, резкое снижение доли здоровых людей среди молодежи, возвращение уже изжитых болезней и т.д.). Но социальная специфика деструкции нормы, т.е. распада ее на множество нестойких вариаций, выражается прежде всего в общественном поведении людей. Более или менее общепринятые его стандарты, сложившиеся в эпоху стабильности, вытесняются широким распространением девиантных форм поведения, в особенности невиданным ростом преступности - в масштабах, угрожающих жизни общества. Это означает, что из сознания большой массы людей исчезают элементарные системные ограничения, предшествующие моральным нормам и знакомые еще первобытному человеку.

    Общий рост непредсказуемости и неадекватности в поведении и межличностных отношениях особенно ярко проявляется в коллективных реакциях. Очевидцы событий, происходивших на петроградских улицах с февраля 1917 года (Иван Бунин, Василий Шульгин, Питирим Сорокин), единодушны в плане подобных оценок.  В наших нынешних условиях поддержание порядка при массовых скоплениях людей также вырастает в проблему, не известную в советский период. Дестабилизация проявляется и в большинстве сфер трудовой деятельности, т.е. в социальном эквиваленте поведенческой активности организмов. Так же как и в последней, здесь отмечается снижение адекватности функций внешним требованиям, или, проще говоря, падение профессионального уровня. В качестве примеров можно привести медицину, образование, культурный уровень средств массовой информации и многое другое на выбор.

    Все эти признаки утраты прежними общественными параметрами статуса нормы и стирания границы между ней и тем, что было отклонениями от нее, находят свое итоговое выражение в моральном состоянии общества. Традиционные этические ценности людей входят в конфликт с новой реальностью, в рамках которой руководствоваться ими – значит заведомо проиграть. В сознании же тех, кто готов принять эту новую игру без правил, стирается грань между дозволенным и запретным, что  выражается в поразительных заявлениях, которые еще недавно были бы немыслимы для них. (Так, например, известный политик-демократ убеждал нас всех в общественной пользе взяток). Свидетельства размытости моральных критериев ежедневно выплескиваются на рядового человека в огромных дозах из потока созданных в нынешнюю эпоху фильмов и развлекательных программ, передаваемых по телевидению.

    Но для большинства людей жизнь остается немыслимой без определенных нравственных установок, независимо от того, присутствуют  ли они как внутренний императив или только как осознанное чувство долга. Такое положение дел есть объективная системная закономерность, отражающая тот факт, что иначе выживание общества в принципе невозможно. Как уже говорилось, нормы являются естественным историческим продуктом саморегуляции общества, и сами они, в свою очередь, создают элементарную основу для регуляции. По своему статусу и происхождению они сравнимы с любой жизненно важной функцией живого организма, вроде кровообращения или способности его клеток к делению. Поэтому они неустранимы, и снижение их роли возможно только на исторически краткое время, если только само общество в итоге не погибнет. И там, где ценности перестают находить опору в окружающем мире, человек пытается найти ее виртуально, чтобы не утратить смысл существования.

    В истории такое уже случалось. Очевидно, именно по этой причине в императорском Риме, растерявшем прежние нравственные ценности, распространились религии, принесенные солдатами с Востока, такие как культ Осириса, митраизм и, наконец, христианство, которое в итоге обрело свою силу именно как нравственное учение. Распространение философии стоицизма имело ту же причину, ибо она предлагала беззащитному перед судьбой человеку свой вариант нравственной опоры. Видимо, те же факторы лежат в основе одного из феноменов первых постперестроечных лет – появлении в России множества новых сект и вероучений, как пришедших извне (культ Кришны, японские и корейские секты и т.д.), так и местных. И хотя их внедрение было во многих случаях целенаправленным, для нас существенно то, что предложение порождено было объективным спросом.

    В целом реакция моральных установок общества на его дестабилизацию принципиально сходна с поведением любых адаптивных признаков организма в нарушенных условиях существования. В обоих случаях устойчивая норма сменяется менее стойкими аберрациями, показывающими разные градации удаления от нее. И если прежняя норма не восстанавливается, то поиск системой нового равновесия направляется в сторону одного из этих вариантов. В биологической эволюции стабилизируемые уклонения обычно минимальны. Точно так же и в социальных преобразованиях наиболее экономным и эффективным является эволютивный путь, исключающий резкую смену вектора изменений и, соответственно, крупные потрясения в переходных фазах. Для фундаментальных же нравственных принципов (в силу их ключевой регулирующей роли в функционировании общества) слишком длительные потрясения несовместимы с самой возможностью выживания данного общества.

    Если предложенное понимание нравственных норм как продуктов системной эволюции справедливо, то отсюда следуют выводы в отношении путей нравственного оздоровления общества. Подобно любым эволюционным изменениям организмов, оно должно начинаться с изменения системных характеристик, т.е. на уровне управления обществом как целым. Правильный выбор политических задач, основанный на анализе причин социального неблагополучия, сам по себе не создает морали, но он открывает возможности для широкой активизации и развития нравственного чувства, присутствующего или дремлющего в огромном большинстве людей и становящегося великой созидательной силой, если оно оказываются востребованным. Можно вспомнить хрущевскую оттепель, которая при всей ее противоречивости пробудила в людях огромный потенциал оптимизма и веры в добро, справедливость и творческие силы здорового коллективизма. Эта эпоха оставила нам свои замечательные памятники в виде книг, кинофильмов, энтузиазма освоения целины и идеализма шестидесятников. Задача политиков в данном случае та же самая, что и при решении задач экономического оздоровления общества: она состоит не в самом по себе подъёме экономики, а в создании социальных условий, стимулирующих и поддерживающих деятельность людей в нужном направлении.

    Возрастание роли нравственного начала в отношениях людей (и образуемых ими социальных институтов) важно не только с точки зрения их психологического комфорта и гармоничности мироощущения – факторов, играющих ключевую роль в оценке человеком качества своей жизни.  Общество, состоящее в своей основе из высоконравственных людей, функционирует наиболее эффективным образом, т.е. является наименее энергозатратным. Чем больше отношения в нем регулируются нравственными принципами, тем меньше оно нуждается в таких дорогостоящих и малоэффективных регуляторах, как государственная бюрократия, полиция и т.д. Здесь стоит еще раз вернуться к словам Спенсера, написавшего: «Как ни покажется это странным ..мы необходимо должны сделать тот вывод, что, предполагая существование идеального человечества, выполнение каждого отправления есть в известном смысле нравственная обязанность».

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 20      Главы: <   12.  13.  14.  15.  16.  17.  18.  19.  20.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.