Послесловие.      ТОМАС КАРЛЕЙЛЬ И ЕГО ТРУД "ФРАНЦУЗСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ. ИСТОРИЯ" - Французская революция. Гильотина - Томас Карлейль - Революция - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Политические войны
Политика в разных странах
Основы политической теории
Демократия
Революция
Анархизм и социализм
Геополитика и хронополитика
Архивы
Сочинения

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 65      Главы: <   59.  60.  61.  62.  63.  64.  65.

         Послесловие.      ТОМАС КАРЛЕЙЛЬ И ЕГО ТРУД "ФРАНЦУЗСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ. ИСТОРИЯ"

         Имя выдающегося английского  мыслителя, историка, философа и публициста

    Томаса  Карлейля  (1795-1881) современному читателю,  исключая,  разумеется,

    узкий круг историков-англоведов, почти ничего не говорит. А ведь было время,

    когда его  называли "английским Львом Толстым". О Карлейле с восторгом писал

    А.   И.   Герцен,   как  о   человеке   "таланта   огромного,   но  чересчур

    парадоксального". С этим  патриархом британского интеллектуального  мира  он

    познакомился в Лондоне в 1853 году.

         К. Маркс и  Ф. Энгельс включили  идею Карлейля о  всесилии  чистогана в

    капиталистическом  обществе в знаменитый "Манифест Коммунистической партии".

    Основоположники марксизма отмечали несомненный вклад английского мыслителя в

    беспощадную социальную критику морали и  нравов буржуазного общества  на том

    историческом этапе,  который принято  называть "восходящей"  линией развития

    капитализма.  Вместе  с  тем  Маркс  и  Энгельс  подчеркивали  слабость  его

    позитивных рекомендаций, непоследовательность и  путаность воззрений на пути

    преодоления антагонизмов  в капиталистическом  обществе.  Они точно  уловили

    главное противоречие в творчестве Карлейля: начав в первой половине XIX века

    с беспощадной критики пороков нового, "восходящего" класса -  буржуазии,  во

    второй половине того же века и второй половине своей долгой, почти 90-летней

    жизни   великий    гуманист,    не   видя   выхода,   начинает   прославлять

    "цивилизаторскую миссию" буржуазии.

         В этом смысле эволюция идейных взглядов Карлейля во многом типична  для

    выдающихся мыслителей-литераторов "золотого" XIX века, который, по словам В.

    И.  Ленина, "дал цивилизацию  и  культуру всему  человечеству" и "прошел под

    знаком французской революции"*.

         В  России  с творчеством Томаса Карлейля  образованная публика  впервые

    познакомилась  еще  в  1831  году, когда вышел первый  русский  перевод  его

    "Sartor Resartus" ("Жизнь и  мысли герр  Тейфельсдрека")**. Однако подлинная

    слава пришла к  великому сыну "туманного Альбиона" только после  его смерти:

    большинство работ Карлейля в переводе на русский язык были изданы в России в

    1891  -  1907   годах.  Тогда   же  в  серии  "Жизнь  замечательных   людей"

    демократического издательского  дома Ф. Павленкова вышла и первая на русском

    языке обстоятельная биография Карлейля***.

         После  Октября 1917  года имя  Карлейля  снова было предано забвению и,

    если не  считать  обстоятельной работы  академика  Н.  И. Кареева****, вновь

    вернулось к современному читателю лишь  в  наше  время  благодаря  изданию в

    серии   "Жизнь   замечательных   людей"  книги   английского  писателя   Дж.

    Саймонса*****

         * Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 38. С. 367.

         ** Вторично эту книгу перевели в 1904 году.

         ***  Яковенко В. И. Т. Карлейль, его жизнь и литературная деятельность.

    СПб., 1891.

         ****  Кареев Н.  И.  Томас  Карлейль.  Его  жизнь,  его  личность,  его

    произведения, его идеи. СПб., 1923."

         ***** Саймоне Дж. Карлейль. М., 1981 (предисловие Св. Бэлзы).

         * * *

         В  богатейшем  литературно-публицистическом  наследии  Томаса  Карлейля

    "Французская  революция"  (1837  год)  -  наиболее  известное  произведение,

    написанное   в   жанре  исторического  портрета.   С   точки  зрения  строго

    академического  подхода  профессионала-историка,  книга  Карлейля  с  трудом

    укладывается в прокрустово ложе нынешнего понимания того,  как  нужно писать

    "историю",  -  читатель не  найдет здесь  ни архивных  шифров,  ни  обзора и

    источников литературы,  ни  указателей -  словом, всего того, что определяет

    степень "учености" труда по истории.

         В строгом смысле слова это не столько систематическое изложение истории

    Французской революции, сколько  беседы с  читателями о тех,  кто  творил эту

    историю. Причем зачастую Т. Карлейль  мало считается с достоверными фактами,

    как  бы "дорисовывая" своим художественным  воображением отдельные портреты,

    например  Мирабо, Лафайета и Дантона. В этом смысле его книга - и история, и

    роман.

         Сказанное вовсе не означает, что  Карлейль не  был знаком с источниками

    по  Французской  революции.  Как  раз  наоборот:  работая  над   книгой,  он

    перевернул  горы  документов  в  библиотеке  Британского  музея  в  Лондоне,

    обложился ящиками литературы у себя дома, беседовал с ветеранами  революции,

    атаковывал  своих парижских  знакомых,  требуя  прислать  ему подлинные ноты

    революционной песни "Ca  ira!",  умолял своего врача, находившегося тогда во

    Франции, сходить в рабочее предместье  Парижа Сент-Антуан  и посмотреть,  не

    спилили  ли роялисты единственное уцелевшее "дерево Свободы", посаженное там

    санкюлотами в 1790 году?

         Следует добавить,  что в  процессе создания книги над  автором  тяготел

    какой-то  злой  рок:  единственный  рукописный  экземпляр  первого  варианта

    "Французской революции"... безвозвратно исчез в доме его друга Джона Стюарта

    Милля, и Карлейлю пришлое! писать все заново. Позднее он говорил своей жене:

    "Эта книга чуть не стоила нам обоим жизни".

         В своем повествовании Карлейль менее всего беспристрастен. Субъективизм

    симпатий и антипатий автора вполне очевиден. Не избежал он соблазна и как бы

    заново "смоделировать"  ход давно минувших событий (что сегодня, спустя  100

    лет после его смерти, вновь безуспешно пытаются сделать некоторые публицисты

    применительно к "пролетарским якобинцам"* 20-х годов нашей истории, выдвигая

    различные "альтернативные версии": что было бы, если бы победил не Сталин, а

    Троцкий, Бухарин, Сокольников и т. д.?).

         * Термин взят из некролога  1926 г. Н. И. Бухарина на  внезапную смерть

    Ф. Э. Дзержинского.

         И вместе с тем Французская революция в интерпретации Карлейля не лишена

    исторического оптимизма. Автор одним из первых, в 30-х годах XIX  в.,  когда

    еще были живы непосредственные участники революции, например "хромой дьявол"

    и один  из авторов знаменитой Декларации  прав человека и гражданина,  Шарль

    Морис Талейран,  на весь англоязычный мир громко  заявил,  что эта революция

    была и неизбежной, и закономерной.

         Приступая к написанию своего труда, Карлейль опасался,  чтобы его голос

    не прозвучал как глас вопиющего в  пустыне: Европа  30-х годов прошлого века

    была  завалена  мемуарами  монархистов,  бонапартистов,  клерикалов,  просто

    обскурантов, которые не видели во  Французской революции либо ничего,  кроме

    гильотины и  ее "начальника"  - "чудовища Робеспьера", либо, наоборот, вслед

    за   аббатом  Баррюэлем   оценивали   ее   только  как   всемирный   заговор

    иудей-масонов.

         Поэтому  сам   Томас  Карлейль,  как  многие  гениальные  люди,  весьма

    скептически отнесся к своему произведению, когда  наконец поставил последнюю

    точку в заново написанной рукописи: "Не знаю, стоит ли чего-нибудь эта книга

    и нужна ли она для чего-нибудь людям: ее или не поймут, или вовсе не заметят

    (что скорее всего  и случится), - но я могу сказать людям следующее: сто лет

    не было у вас  книги, которая  бы так прямо, так страстно и искренне шла  от

    сердца вашего современника".

         По счастью,  автор  ошибся. И хотя действительно  часть консервативного

    английского общественного мнения встретила книгу в  штыки (один из тогдашних

    поэтов даже написал против  автора  злую эпиграмму), в прогрессивных кругах,

    напротив,  "Французская  революция"  была  принята  восторженно.  Соединение

    исторически точного описания с необычайной силой художественного изображения

    великой  исторической  драмы,  протест  против деспотизма  в  любой  форме и

    глубокая человечность снискали труду Карлейля любовь и почитание.

         Ч.  Диккенс  носил  его  повсюду  вместо  Библии,  а  когда  знаменитый

    драматург  У. Теккерей опубликовал  сочувственную рецензию в респектабельной

    "Тайме", Карлейль сразу  стал знаменитостью в литературных кругах  не только

    Англии, но и континентальной Европы.

         Отметим и еще одну примечательную особенность бессмертного произведения

    Карлейля - своеобразие  его  стиля.  Как признал в  свое  время Джон  Стюарт

    Милль, секрет долговечности этой книги заключается в том, что это гениальное

    художественное произведение. По образному  выражению Дж. Саймонса,  читатель

    видит события, как при вспышках молнии, которые освещают  поразительно живые

    исторические  сцены: 14 июля  1789  года в Париже и  взятие  Бастилии, поход

    женщин на Версаль, бегство  Людовика  XVI  в  Варенн, суд над королем и  его

    казнь,  трагизм и ярость последних  лет  революции. Перед читателем проходит

    бесконечная  вереница   людей  и  событий,  нарисованных  с   сочувствием  и

    осуждением, юмором и печалью.

         * * *

         Возрождающееся к 200-летию Великой французской революции, словно  птица

    Феникс из пепла, новое издание творения Томаса Карлейля вновь  оказывается в

    эпицентре  бурных общеевропейских и мировых дебатов об историческом значении

    деяний "великих французских революционеров буржуазии"*.

         * См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 38. С. 367.

         Кто же они - святые или чудовища?

         В  столице  Франции  нет  ни  одного  крупного  памятника  Максимилиану

    Робеспьеру,  его  имя  носит  лишь станция метро  в "красном  поясе" Парижа.

    Созданная  к  200-летию  революции  ассоциация "За  Робеспьера" во  главе  с

    историком  Роже Гаратини, автором  "Словаря деятелей революции", потребовала

    от мэра столицы назвать  в честь Робеспьера одну из  улиц в  центре  Парижа.

    Призыв ассоциации поддержал  знаменитый хореограф  Морис  Бежар, посвятивший

    один  из  своих  "балетов  200-летия"  "мистическому  и  щедрому  поэту"   -

    Робеспьеру. Наоборот,  ассоциация  "антиробеспьеристов"  опубликовала в 1989

    году антологию биографий 17 тысяч официально зарегистрированных жертв, якобы

    отправленных этим "кровожадным чудовищем" на гильотину.

         Наполеон Бонапарт, по словам  Л. Н. Толстого бессмысленно уложивший  50

    тысяч своих солдат и офицеров в Бородинской битве, - национальный герой, ему

    воздвигнуты  сотни памятников  во Франции  и  сопредельных странах, его прах

    покоится в гробнице во дворце  Инвалидов,  а где могила Робеспьера? Говорят,

    что  его останки погребены в  братской могиле на малоизвестном даже коренным

    парижанам  кладбище Пик-Пюс ("Лови блох"), где захоронены 1306 "врагов нации

    и  революции" вместе  с 16 юными монахинями-кармелитками,  вся  вина которых

    состояла... в молитвах, запрещенных в период якобинской дехристианизации.

         Уже во времена Карлейля отношение к революции разделило историков на ее

    сторонников  и противников. Начиная с  памфлета соотечественника Карлейля Э.

    Берка (1790), через труд одного из  самых вдумчивых аналитиков,  Алексиса де

    Токвилля, "Старый порядок и революция" (1856) и многотомный трактат Ипполита

    Тэна "Происхождение  современной  Франции" (1878-1893)  эта  линия дошла  до

    наших  дней и воплотилась в 60-  80-х годах XX века в трудах бывших бунтарей

    "красного мая" 1968  года во  Франции,  а  также их  последователей  в  ФРГ,

    Великобритании, США, Италии и Польше*.

         * Адо  А. В. Буржуазная ревизия  истории Французской революции XVIII в.

    // Социальные движения и борьба идей. Проблемы  истории и историографии. М.,

    1982.

         Лидеры этого "нового прочтения" истории Французской революции Ф. Фюре и

    Д. Рише в  своих многочисленных трудах, в выступлениях в прессе,  по радио и

    телевидению  желали доказать,  что Великая французская революция не  была ни

    закономерной, ни необходимой, что якобинская диктатура являлась "заносом" на

    магистральном пути  экономического  развития  Франции к  капитализму и  этот

    "занос", как, впрочем, и  революция  в целом, лишь затормозил поступательное

    развитие Франции и Европы по пути исторического прогресса.

         Главный  тезис Рише  и  Фюре  (оба  они  начинали в  левом студенческом

    движении, а  один  в молодости был даже членом Французской  коммунистической

    партии) -  тезис  о  "мифологизации" Французской' революции. По их мнению, к

    этому были причастны различные  левые течения  -  от  Карла Маркса  до Жоржа

    Клемансо - в интересах текущей политической борьбы. Еще 20 лет назад Рише на

    страницах влиятельного исторического  журнала "Анналы" писал:  "Должны ли мы

    отказаться  от  понятия  буржуазная  революция?   Следует  отбросить  всякую

    двусмысленность...   Уложить  Французскую  революцию   в  прокрустово   ложе

    Марксовой теории революции... кажется нам невозможным".

         Своему соавтору и единомышленнику вторил Фюре, предложивший еще задолго

    до юбилея  не  праздновать  200-летие  революции,  поскольку данное  событие

    является "мифологическим"*.

         Другой реинтерпретатор  истории Французской  революции из той же группы

    "обновленцев" некогда, в 30-50-х  годах, знаменитой французской исторической

    "школы Анналов"  и  тоже  экс-коммунист, Ле Руа  Ладюри, возносит хвалу Фюре

    за...  изобретение  "таблицы   Менделеева"   по   разоблачению   "мифологии"

    революции:  "Труды  Фюре  за  несколько  лет  до  двухсотлетия   Французской

    революции наводят  некоторый порядок  в различных моделях, с помощью которых

    историки прошлого разъясняли перипетии великого десятилетия  (1789-1799). Мы

    располагаем отныне, что касается этих моделей, некой таблицей Менделеева, то

    есть реестром, системой ячеек, клеток, в которых мы можем разместить каждого

    на свое место: концепции Кинэ, Гизо, Минье, Бюше, Маркса, Собуля и т. д."**.

         *  Pure F. faut-il celebrer le  bicentenaire de la Revolution francaise

    // L'Histoire. 1983. N 52.

         ** Цит. по:  Молчанов H. Революция на гильотине // Литературная газета.

    1986. 9 июля. С. 14.

         И  хотя  в  этой "таблице"  нет имени Т. Карлейля, он вполне может быть

    помещен  в  одном   ряду  с  Гизо,  К.   Марксом   и  известным  французским

    историком-марксистом А. Собулем (1914-1982), чей капитальный трехтомный труд

    "Революция и цивилизация" готовится к печати в издательстве "Прогресс".

         В трудах "демифологизаторов" по мере приближения 200-летнего юбилея все

    отчетливее  проступала тенденция распространить свою "таблицу Менделеева" не

    только  на  Французскую, но  и на все остальные крупные революции  в истории

    человечества, разделив их на "плохие" и "хорошие".

         К первым помимо Французской, безусловно, отнесена Октябрьская. В работе

    "Думать о  Французской  революции"  Фюре  писал:  "...начиная  с  1917  года

    Французская революция не является больше матрицей, печатая с которой можно и

    должно создать модель другой, подлинно свободной  революции,  (ибо)...  наша

    революция  стала   матерью  другого  реального  события,  и  ее   сын  имеет

    собственное имя - это русский  Октябрь"*. Понятно, что "мать"  и  "сын",  по

    Фюре,  навсегда  связаны  одной  пуповиной -  терроризмом. А вот в "хороших"

    революциях,  к каковым  относятся  Английская  середины  XVII  в. и особенно

    Американская 70-80-х годов XVIII в., ничего подобного гильотине не было.

         Следует  подчеркнуть,  что  сведение  таких  сложных  и  противоречивых

    явлений,  как великие революции XVII-XX  веков, к "элементарному" делению на

    "плохие" и "хорошие" еще со времен Томаса Карлейля разделило человечество на

    тех, кто умел только кричать, и тех, кто старался больше думать.

         Как справедливо заметил известный  советский  историк и публицист H. H.

    Молчанов,  "революция - это кровь, муки, ужас, бедствия и страдания.  Только

    такой  ценой  добиваются свободы и торжества  революции. Кроме сознательного

    творчества,  в  революции  всегда   действует   нечто   стихийное,  роковое,

    страшное"**.  Многое  в  этой  оценке  созвучно  с  нравственной  концепцией

    революции Карлейля.

         * Цит. по: Сироткин В. Г. Идеалы  двух великих  революций // Культура и

    жизнь. 1989. No 7.

         ** Молчанов Н. Н. Монтаньяры. M , 1989. С. 553.

         Справедливости ради следует сказать, что все эти сравнения (Французская

    революция -  Октябрьская  революция) при выпячивании "идеала" - Американской

    революции   (пример   тому   книга   американского  историка   Г.  Гасдчарда

    "Французская и Американская революции: насилие и мудрость") встречают  отпор

    со  стороны  не только историков-марксистов,  но и  немарксистских историков

    Франции. Так, молодой историк Ж.-П. Риу в газете

         "Монд"  дал  язвительную  отповедь  и  Гасдчарду,  и  его восторженному

    рецензенту из  газеты "Фигаро", известному католическому историку  П.  Шоню:

    "Получается,   что  несколько  бунтарей,  которыми  манипулировали  идеологи

    домарксистского периода, захватили  Бастилию, а потом учинили бойню в Вандее

    на  манер  Пол  Пота  и  погрузили  милую  Францию  в   бездну  террора  как

    какую-нибудь   "банановую  республику".  А  вот  по  ту  сторону   Атлантики

    восставшие  против  британской  короны могучие  колонисты  сохранили  головы

    холодными.  Их   конституция   не   содержала   сектантских   мифов,  а   их

    законодательство  обеспечило  счастливое  развитие  событий, не  причинивших

    страданий  никому  на  протяжении  двух  веков  -  ни индейцам,  ни  черному

    населению, ни жителям Юга.  1789 год принес насилие, 1787 год (год  принятия

    Конституции США. - В. С.) ознаменовался торжеством мудрости..."*

         Между  тем  и  идеалы Американской,  и  идеалы  Французской,  и  идеалы

    Октябрьской  революций  в  основе  своей были  тождественны: всеобщее  благо

    человечества,   свобода,  равенство  и  братство   людей   и  наций.  А.  В.

    Луначарский, выступая перед учителями Москвы в  1918 г.,  так  сформулировал

    эти идеалы: "Нужно воспитывать  интернациональное, человеческое. Воспитывать

    нужно человекa, которому ничто  человеческое не было бы чуждо, для  которого

    каждый  человек, к какой  бы  он наций ни принадлежал,  есть  брат,  который

    абсолютно одинаково любит каждую сажень нашего общего земного шара"**.

         * Цит. по: Правда. 1988. 21 окт.

         ** Луначарский А. В. Просвещение и революция. M., 1926. С. 93.

         Сравните  это   выступление  с   речами   американских   и  французских

    революционеров,  и  вы обнаружите  почти текстуальное  совпадение.  Различие

    состоит  лишь  в  том, что,  например, лидеры  Французской революции  хотели

    достичь  этих  идеалов  - уважения  прав  человека  -  на путях  буржуазного

    национально-политического  равенства, а  лидеры Октябрьской революции  -  на

    путях  пролетарского  социального  равенства.  Но  в  основе  той  и  другой

    концепции лежит глубоко гуманистическая идея общечеловеческих интересов.

         Другое  дело,   что   во  французской   леворадикальной   и   советской

    марксистской историографии  20-30-х годов  (H. M. Лукин,  Г.  С. Фридлянд  и

    многие  другие)   долгое   время   господствовали  некритическое  восприятие

    якобинской диктатуры  и едва ли не культ Робеспьера как обратная реакция  на

    его  забвение в официальной Франции.  При этом  затушевывался универсальный,

    непреходящий  общечеловеческий  характер главных  целей Великой  французской

    революции - свобода, равенство и братство.

         Самое  противоречивое и спорное  во Французской революции  - якобинский

    террор - было  возведено в  абсолют  как  единственный  метод  решения  всех

    социальных,  политических  и религиозно-идеологических  противоречий  любого

    революционного процесса.  При этом  на советскую историографию межвоенного и

    даже  послевоенного  периода,  как  справедливо  отметил  крупнейший  знаток

    проблемы  В.  Г. Ревуненков*,  огромное  воздействие оказал  леворадикальный

    французский историк А. Матьез, чьи труды широко переводились в 20-х годах на

    русский язык**. Но после  того,  как в 1930 году Матьез публично  выступил с

    протестом против необоснованных репрессий по так называемому "академическому

    делу"    Е.   В.   Тарле,   С.   Ф.    Платонова   и   других   беспартийных

    историков-"попутчиков"***  и  создал  комитет французской интеллигенции в их

    защиту,  он  был  немедленно отлучен от СССР, другом которого  он был с 1917

    года,  с  того времени, когда  возглавлял во Франции движение "Руки прочь от

    Советской России!", и оказался "в стане наших врагов" ****.

         * Ревуненков В. Г. К истории споров о Великой Французской  революции //

    Великая Французская революция и Россия. М., 1989. С. 34-44.

         ** Матьез А. Французская революция. Т.  1-3. М. ; Л., 1925-1930; Он же.

    Борьба с дороговизной и социальные движения в эпоху террора. М. ; Л., 1928.

         *** См.:  Брачев В.  С.  "Дело" академика  С. Ф.  Платонова //  Вопросы

    истории. 1989. No 5. С. 126-129.

         **** Лукин H. M. Новейшая эволюция Альбера Матьеза // Историк-марксист.

    1931.  Т. 21.  С. 43. Впрочем, последний перевод  его  очередного труда  еще

    успел  выйти,  хотя  сразу же был  запрещен к  распространению. - Матьез  А.

    Термидорианская реакция. М., 1931.

         Суть  своей  концепции революционного террора как основного инструмента

    разрешения  всех  противоречий  революции Матьез изложил в  опубликованной в

    1920 году брошюре "Большевизм и якобинизм". "Якобинизм и большевизм, - писал

    он,  -  суть две разновидности диктатуры,  рожденные  гражданской  войной  и

    иностранной интервенцией, две  классовые диктатуры,  действующие одинаковыми

    методами -  террором, реквизициями, политикой цен и предлагающие  в конечном

    счете схожие цели - изменение общества, и не только  общества  русского  или

    французского, но и общества всемирного"*.

         И хотя,  как показало  новейшее  исследование  нашей  соотечественницы,

    профессора  Высшей  школы  восточных языков в  Париже  Тамары  Кондратьевой,

    влияние идеологии и  практики якобинцев на большевиков  в 20-х - начале 30-х

    годов  было огромным**,  все  же проводить прямую параллель,  как это  делал

    Матьез и  его невольные  эпигоны из "Общества  историков-марксистов" в СССР,

    было  бы ошибочным. Тем  не менее, несмотря  на отлучение от  СССР, его идеи

    нашли отражение в  капитальном,  подготовленном  к 150-летию революции труде

    под  редакцией В. П. Волгина и Е. В. Тарле***. На  исходе своей жизни Матьез

    во многом пересмотрел прежнюю идеализацию  якобинской диктатуры и террора. В

    конце 20-х  годов он писал Лукину, что, несмотря на кратковременный характер

    якобинского террора,  этого  все же "было достаточно, чтобы  заставить народ

    ненавидеть   республику   и   задержать    на   целое   столетие   торжество

    демократии"****.

         * Mathiez A. Le Bolchevisme et le Jacobinisme. P., 1920. P. 3-4.

         ** Kondratieva T. Bolcheviks et Jacobins. P., 1989.

         ***  Французская буржуазная революция. 1789- 1794  гг. М.; Л., 1941.  В

    годы культа личности И. В. Сталина почти вся группа  историков-марксистов во

    главе с  H. M. Лукиным, готовившая этот  труд,  была репрессирована, а слово

    "Великая"  из названия книги вычеркнуто.  По мнению И. В. Сталина, "великой"

    могла быть только Октябрьская революция.

         **** Цит. но: Историк-марксист. 1931. Т. 21. С. 43.

         Т. Карлейль был одним  из первых исследователей, который спустя 40  лет

    после  термидорианского   переворота   1794  года  попытался  беспристрастно

    разобраться в причинах  массового  террора во Французской  революции. Он,  в

    частности, отмечает  зловещую роль "закона  о подозрительных", первого акта,

    лишившего граждан Первой республики  какой-либо правовой защиты. Он сожалеет

    о  казнях  жирондистов,  скорбит о гибели  Дантона  и его друзей,  но  и  не

    злорадствует  при описании казни Робеспьера: "Да  будет  же Бог милосерден к

    нему и к нам!"*

         Разумеется,  "Французская революция"  Т. Карлейля отражала тот  уровень

    знаний и анализа, который был  возможен в английском обществе 30-х годов XIX

    века.  Его  современный  нам  биограф  Дж.  Саймоне справедливо  пишет,  что

    "некоторые  личности,  не  пользовавшиеся  симпатией  Карлейля,  такие,  как

    Робеспьер и  Сен-Жюст,  обрисованы у  него  однобоко,  а  его  оценка Мирабо

    совершенно неприемлема с точки зрения современной науки"**.

         * См. С. 527 данной книги.

         ** Саймоне Дж. Указ. соч. С. 163.

         И  все же  поражает доброжелательное, без "крика", стремление  Карлейля

    разобраться как в  причинах,  вызвавших массовый террор,  так  и  в попытках

    нарисовать объективную картину повседневной  Франции той эпохи: "...читатель

    не  должен воображать,  что  царство террора было  сплошь мрачным; до  этого

    далеко.  Сколько кузнецов  и плотников, пекарей и  пивоваров, чистильщиков и

    прессовщиков  во  всей этой  Франции  продолжают  отправлять  свои  обычные,

    повседневные обязанности,  будь то  правительство  ужаса  или  правительство

    радости.  В  этом  Париже  каждый  вечер  открыты  23  театра   и...  до  60

    танцевальных    залов.    Писатели-драматурги    сочиняют    пьесы    строго

    республиканского  содержания.  Всегда  свежие вороха  романов...  поставляют

    передвижные библиотеки для чтения" *.

         * См. С. 482 данной книги.

         С высоты сегодняшнего  дня, через 200 лет после революции, хорошо видна

    трагедия "великих революционеров буржуазии". Искренне желая народу добра, не

    присвоив, как Робеспьер, ни  полушки народных  денег, они были в то же время

    доктринерами, исходили не из реальных, а из абстрактных идеалов добродетели,

    гуманизма,  свободы,  равенства и  братства.  Они не  видели  и  не  создали

    реальных рычагов народовластия,  которое провозглашали  на  словах, так и не

    ввели  в  жизнь самую демократическую для XVIII века конституцию 1793  года.

    Фактически  Робеспьер  и  его  группа вернулись  к  принципу  "просвещенного

    абсолютизма" - за народ думает узкая элита, правящая от имени народа, но без

    его участия.

         Объединение  добродетели  и  террора - страшная  человеческая  трагедия

    якобинцев. "Принципом республиканского правительства является добродетель, в

    противном случае  - террор, - восклицал Сен-Жюст 15 апреля 1794 года. - Чего

    хотят те, кто не желает ни добродетели, ни террора?"

         На  словах   монтаньяры  действительно  отстаивали  благородные  идеалы

    свободы,  равенства и братства, к которым стремится человечество и  сегодня.

    Все они были революционными  патриотами. Вспомните  Дантона: "Родину  нельзя

    унести на подошвах своих башмаков". Робеспьер был против  войны,  за принцип

    бессословного всеобщего голосования, против дискриминации евреев, за  отмену

    рабства  негров  в  колониях  и  вообще за  деколонизацию.  "Лучше  потерять

    колонии, чем лишиться принципа", - утверждал он.

         Конечно, перед личным  мужеством любого революционера,  будь то Дмитрий

    Каракозов, Софья Перовская или  Дантон,  который даже на  эшафоте не потерял

    чувства мужества и юмора ("Ты покажешь мою голову народу - она стоит этого",

    -  приводит  Карлейль  слова Дантона, обращенные  к  палачу),  можно  только

    склонить голову.

         Но  для Робеспьера и многих  его  единомышленников  доктрина  (принцип)

    оказалась  дороже  жизни  в буквальном смысле этого  слова.  Трагично, когда

    чистоту  доктрины защищают... путем  отсечения  чужих голов, да еще  во  имя

    личной диктатуры.

         В преддверии празднования 200-летия революции во Франции был проведен с

    помощью ЭВМ анализ социального состава жертв якобинского террора в 1793-1794

    годах.  Согласно его  данным, "враги нации"  -  дворяне составляли  всего 9%

    погибших, остальные 91%  - рядовые участники  революции, в  том числе  28% -

    крестьяне,  30%  -  рабочие. В новейшем советском  исследовании в  эти цифры

    вносится  одно  важное уточнение  г истинных  виновников голода, спекуляции,

    мародерства среди этих 58% "врагов нации" оказалось всего... 0,1%*.

         * См.: Молчанов H. H. Монтаньяры. С. 551.

         Глубоко  справедливо суждение  Ф. Энгельса  в  его  письме  К. Марксу 4

    сентября 1870  года. "Террор,  -  писал он, - это большей частью бесполезные

    жестокости,  совершаемые ради  собственного успокоения  людьми, которые сами

    испытывают страх. Я убежден, что вина за господство террора в 1793 г. падает

    почти исключительно на перепуганных, выставлявших себя патриотами буржуа, на

    мелких  мещан,  напускавших  в штаны  от  страха,  и  на  шайку  прохвостов,

    обделывавших свои делишки при терроре"*.

         * Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 33. С. 45.

         И  еще  одно важное  суждение. Оно принадлежит великому  гуманисту Жану

    Жоресу,  написавшему  на   заре   нашего  века   "Социалистическую   историю

    Французской  революции".  "Революция,  -  говорил  он,  -  варварская  форма

    прогресса.  Будет  ли  нам  дано увидеть  день,  когда  форма  человеческого

    прогресса действительно будет человеческой?"

         Доктор исторических наук профессор В. Г. Сироткин

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 65      Главы: <   59.  60.  61.  62.  63.  64.  65.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.