Глава седьмая. ЗАЛП КАРТЕЧИ - Французская революция. Гильотина - Томас Карлейль - Революция - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Политические войны
Политика в разных странах
Основы политической теории
Демократия
Революция
Анархизм и социализм
Геополитика и хронополитика
Архивы
Сочинения

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 65      Главы: <   57.  58.  59.  60.  61.  62.  63.  64.  65.

    Глава седьмая. ЗАЛП КАРТЕЧИ

         В  сущности, какое  положение могло бы быть  естественнее этого и  даже

    неизбежнее, как не переходное после  санкюлотства?  Беспорядочное разрушение

    Республики бедности, окончившейся царством террора, улеглось  в такую форму,

    в какую только могло улечься. Евангелие Жан Жака и большинство других учений

    потеряли  доверие  людей, и  что же  еще оставалось им, как не  вернуться  к

    старому евангелию Маммоны?  Общественный  договор не то  правда, не  то нет;

    "братство есть братство или смерть", а на деньги всегда можно купить стоящее

    денег; в хаосе человеческих сомнений одно осталось несомненным - это то, что

    удовольствие приятно. Аристократия феодальных  грамот рухнула  с  треском, и

    теперь в  силу естественного хода вещей  мы  пришли к аристократии денежного

    мешка. Это  путь, которым идут в этот час все европейские  общества. Значит,

    это более низкий сорт аристократии? Бесконечно более низкий, самый низкий из

    всех известных.

         В ней, однако, есть то преимущество, что, подобно самой анархии, она не

    может продолжаться. Замечал  ли ты,  насколько мысль сильнее  артиллерийских

    парков и как она (через полвека ли после смерти и мученичества или через две

    тысячи  лет)  пишет  и  переписывает  парламентские   акты,  сдвигает  горы,

    преобразует  мир,  как мягкую  глину? И  замечал  ли ты,  что началом всякой

    мысли,  достойной  этого   имени,  бывает   любовь  и  что  никогда  еще  не

    существовало мудрой  головы  без  благородного  сердца?  Небо  не  перестает

    изливать свои  благости,  оно  посылает  нам  великодушные  сердца  в каждом

    поколении. А какое великодушное  сердце может притворяться или обманываться,

    будто оно верит, что приверженность к денежному мешку - чувство благородное?

    Маммона,  кричит  великодушное сердце  во  все века и во всех странах, самый

    презренный из  известных  богов  и  даже из  известных  демонов. Какое в нем

    достоинство,  перед  которым можно  было бы  преклониться?  Никакого.  Он не

    внушает даже  страха,  а, самое большее,  внушает омерзение,  соединенное  с

    презрением!   Великодушные   сердца,  замечая,   с  одной  стороны,   широко

    распространившуюся нищету, темную снаружи и внутри, смачивающую свои полторы

    унции хлеба слезами, а с другой -  только балы в телесного цвета  шароварах,

    пустоту и  бесплодие блеска этого  сорта, могут только восклицать:  "Слишком

    много,  о  божественный  Маммона,  уж  слишком  много!"  И  голос   их,  раз

    раздавшись, влечет за собой fiat и pereat для всего земного.

         Между тем мы  ненавидим  анархию, как смерть, каковой она и является, а

    все,  что  еще хуже  анархии,  должно быть ненавидимо еще  сильнее. Поистине

    плодотворен только мир. Анархия - это разрушение, сжигание всего  ложного  и

    нестерпимого, но сжигание,  оставляющее после себя пустоту. Знай  также, что

    из мира безрассудства  ничего не  может выйти,  кроме безрассудства. Приведи

    его в порядок, построй  из  него конституцию,  просей  через баллотировочные

    ящики, если хочешь,  - оно есть и останется безрассудством  -  новая  добыча

    новых шарлатанов и нечистых рук, и конец его будет едва ли лучше начала. Кто

    может  получить что-нибудь разумное от неразумных людей? Никто.  Для Франции

    наступили  пустота и всеобщее упразднение, и  что  может  прибавить к  этому

    анархия? Пусть будет порядок, хотя бы под  солдатскими  саблями, пусть будет

    мир, чтобы  благость неба не пропала даром; чтобы та  доля мудрости, которую

    оно посылает нам, принесла нам плоды в урочный час! Остается посмотреть, как

    усмирители санкюлотизма были сами усмирены  и священное право восстания было

    взорвано  ружейным порохом,  чем  и  кончается  эта странная, полная событий

    история, называемая Французской революцией.

         Конвенту, подгоняемому  в его деятельности в эти три  года таким бурным

    ветром  и  противоположными  течениями,  то  с  кормчим,  то  без  кормчего,

    наскучило   свое  собственное  существование;  он  видит,  что  оно  и  всем

    наскучило,  и  сердечно  желает  разойтись.  До  самого конца он  должен был

    бороться с  противоречиями и не знает покоя  даже теперь, когда  конституция

    почти выработана. Как уже говорилось, Сиейес составляет конституцию еще раз,

    и она почти  готова. Наученный опытом, великий  архитектор многое изменяет и

    многое  прибавляет.  В  результате  получаются: различие  между активными  и

    пассивными  гражданами,  т. е. денежный  ценз для избирателей;  две палаты -

    Совет старейшин, а также Совет пятисот. В подобном же духе, избегая рокового

    самоотрицающего   постановления   старого    Учредительного   собрания,   мы

    постановляем,  что настоящие члены Конвента не только  могут  быть избираемы

    вновь,  но и  две  трети  из  них  должны  быть  вновь  избираемы.  Активные

    граждане-избиратели  могут  теперь выбирать только одну треть  Национального

    собрания.  Включив  это  постановление  об  обязательном  переизбрании  двух

    третей,  мы  представляем нашу  конституцию  на  рассмотрение  всем  округам

    Франции  и говорим: примите то и другое  или отвергните то и  другое. Как ни

    неприятно такое добавление, однако округа подавляющим большинством принимают

    и утверждают его. С Директорией из  пяти членов, с двумя палатами, в  каждой

    из которых две  трети членов назначаются нами  самими, можно  надеяться, что

    эта конституция  будет  последней. Она пойдет,  ведь ногами ей будут служить

    переизбираемые две трети, а они уже налицо и способны ходить. Сиейес смотрит

    на свое бумажное производство со справедливой гордостью.

         Но теперь  посмотрите,  как  несговорчивые секции,  и  секция Лепелетье

    прежде  всех,  натыкаются на  шипы! Разве  не  нарушение избирательных  прав

    человека  и верховного народа это  добавление о переизбираемых двух  третях?

    Алчные тираны, вы хотите увековечить себя! Действительно, эти люди зазнались

    от своей победы  над Сент-Антуаном и  над священным  правом  восстания! Мало

    того, эта победа повредила всем. Ведь подумайте: прежде всякий мог надеяться

    получить то, чего  он желает,  а теперь не должно быть такой надежды; теперь

    каждый должен пользоваться, и пользоваться, и пользоваться именно этим.

         Какое неясное  брожение поднимется в людях, испорченных продолжительным

    правом  восстания, раз зашевелятся языки!  Журналисты - Лакретели, Лагарпы -

    за работой; ораторы изливаются в красноречии, в котором слышится и  роялизм,

    и  якобинизм. На западной границе Пишегрю, рискнув положиться на свою армию,

    ведет   в  глубокой  тайне  переговоры  с  Конде,  а  в   парижских  секциях

    разглагольствуют   волки  в  овечьих  шкурах,  замаскированные  эмигранты  и

    роялисты24. Каждый, как мы сказали,  надеялся, что выборы сделают

    что-нибудь для него лично, а теперь нет более выборов или есть только третья

    часть их. Черные соединились  с белыми против этой оговорки о двух третях, и

    к  ним присоединились все непокорные элементы, которые видят свое дело почти

    проигранным благодаря этой статье конституции.

         Секция Лепелетье после многих  адресов находит,  что такая  статья есть

    явное посягательство на свободу, и  просто-напросто отказывается подчиниться

    ей и приглашает все другие свободные секции соединиться с нею в "центральный

    комитет"  для борьбы  с  притеснениями25. Секции присоединяются к

    ней  почти все, опираясь  на свои  40 тысяч  борцов. Теперь  будь осторожен,

    Конвент! Секция Лепелетье заседает в этот день,  12-го вандемьера, 4 октября

    1795 года,  с заряженными ружьями, в открытом  возмущении  в своем монастыре

    Filles-Sain-Thomas на улице Вивьен.  У  Конвента под рукой около пяти  тысяч

    регулярных  войск,   изобилие   генералов  и   полторы  тысячи  преследуемых

    ультраякобинцев  разного  сорта,  которых  по   такому  критическому  случаю

    поспешно собрали и вооружили под именем патриотов восемьдесят девятого года.

    Конвент, сильный тем,  что  закон  на его  стороне,  посылает  генерала Мену

    разоружить секцию Лепелетье.

         Генерал Мену  отправляется с подобающими требованиями и демонстрациями,

    но они остаются без всякого результата. Около  восьми часов вечера Мену, все

    еще предъявляющий  свои  требования,  выстроившись на  улице  Вивьен,  перед

    заряженными ружьями, направленными в  него из всех окон, убеждается, что ему

    не обезоружить секцию Лепелетье. Он  принужден  возвратиться с целой шкурой,

    но без  успеха и  подвергнуться аресту, как "изменник".  После этого все  40

    тысяч  вооруженных борцов  присоединяются к секции Лепелетье  в уверенности,

    что  она  непобедима. К кому-то обратится теперь колеблющийся  Конвент, этот

    бедный Конвент, который, войдя  только что  в гавань после  такого  трудного

    путешествия, уже наскочил на рифы? Он борется отчаянно с ревущим вокруг него

    прибоем 40 тысяч борцов, готовых захлестнуть его вместе  с грузом  Сиейеса и

    всем будущим Франции! Близкий к гибели, он в последний раз напрягает силы.

         Некоторые предлагают назначить главнокомандующим  Барраса: он победил в

    термидоре.  Другие,  более  разумные,  напоминают  о  гражданине  Бонапарте,

    артиллерийском офицере  не  у дел,  взявшем  Тулон.  Это человек с  головой,

    человек дела. Баррас назначен главнокомандующим  только  по имени, а молодой

    артиллерийский  офицер  - действительным.  Он находился на  галерее  в  этот

    момент  и слышал  о  назначении. Он удалился на полчаса,  чтобы  подумать, и

    через полчаса напряженного размышления, быть или не быть, ответил "да".

         Теперь, когда в центре дела  стоит  человек с головой,  оно оживляется.

    Скорее в Саблонский  лагерь  защитить артиллерию:  ее  охраняют не более  20

    человек! Проворный  адъютант по имени Мюрат  скачет туда и поспевает как раз

    вовремя: секция Лепелетье уже шла в том  же направлении - пушки наши. Теперь

    занимайте  посты  здесь и там  быстро и  твердо: в воротах  Лувра, в  тупике

    Дофина, на  улице Сент-Оноре, от Пон-Неф вдоль  всех северных набережных,  к

    югу до моста, бывшего  Королевского,  выстройтесь вокруг  святилища  Тюильри

    кольцом  железной  дисциплины;  у  каждого  канонира  должен  быть  в  руках

    зажженный фитиль, и все - к оружию!

         Конвент  проводит ночь в непрерывном заседании  и с восходом солнца еще

    раз  видит  священное  право восстания  в  полном действии:  государственный

    корабль находится на мели; бурное море все выше вздымается вокруг него, бьет

    сбор,  вооружается и  гудит; набата не слышно, так  как  все колокола велено

    снять,   за   исключением  нашего  собственного,   в   павильоне   Единения.

    Кораблекрушение кажется неизбежным  всему миру,  смотрящему на это. Отчаянно

    работает бедный  корабль на расстоянии  всего 100 саженей от гавани;  велика

    опасность для него! Однако у него есть рулевой. Принимаются и не принимаются

    делегации  от  мятежников;   вводится  посланный   с   завязанными  глазами;

    чередуются  советы и контрсоветы: бедный корабль работает! Замечательно, что

    этот  день, 13 вандемьера IV  года, есть в то  же время 5 октября, годовщина

    бунта  менад  шесть  лет  назад: вот  как далеко мы подвинулись со священным

    правом восстания!

         Секция Лепелетье захватила церковь  Сен-Рок, заняла Пон-Неф; наш пикет,

    стоявший  там, отступил, не  стреляя.  Шальные  пули  восставших залетают  в

    Тюильри, стучат по каменной лестнице. С другой стороны приближаются  женщины

    с распущенными волосами и кричат: "Мир!" Борцы Лепелетье,  позади них, машут

    шляпами  в  знак  своей  готовности   побрататься   с  войсками.  Твердость!

    Артиллерийский офицер тверд, как бронза, а при надобности быстр, как молния.

    Он посылает самому Конвенту 800 мушкетов с запасом патронов; почтенные члены

    могут  действовать  ими  в  крайнем  случае,  на  что они  смотрят  довольно

    серьезно. Бьет четыре  часа пополудни26; секция Лепелетье, ничего

    не добившись через  своих делегатов и призывы к  братанию, рассыпается вдоль

    южной  набережной Вольтера, вдоль улицы и  проходов, с утроенной быстротой и

    приступает к  настоящему  штурму!  Тогда из  бронзовых  уст  артиллерийского

    офицера вылетает: "Пли!",  и  начинается непрерывный, перекатывающийся  гром

    пушек, подобный  извержению вулкана. Стреляет его  большая  пушка  в  тупике

    Дофина  против  церкви Сен-Рок, стреляют  его большие пушки  на  Королевском

    мосту; стреляют все  его  большие пушки, взрывая  на воздух до  200 человек,

    главным образом  около церкви Сен-Рок! Секция Лепелетье не  может  выдержать

    такой игры; ни один секционер не может устоять, 40 тысяч  отступают со  всех

    сторон  и  бегут,  ища  прикрытия.  "Около  сотни  из  них  засели в  Театре

    Республики, но несколько гранат вытеснили их  оттуда. К шести часам все было

    кончено".

         Корабль сошел с мели и свободно плывет к берегу среди криков и виватов.

    Гражданин Бонапарт  "выбран единогласно командиром  военных  сил  внутренней

    Франции"; усмиренные  секции волей-неволей  должны  разоружиться:  священное

    право  восстания  отменено  навеки! Конституция  Сиейеса  может высадиться и

    пойти.  Чудесный  корабль  Конвента  достиг  берега  и  превратился,  говоря

    образно, как корабли  эпических поэм,  в  своего  рода морскую нимфу,  чтобы

    никогда более не плавать и представлять собой чудо истории.

         "Неправда,  -  говорит Наполеон,  - что  мы стреляли  сначала холостыми

    зарядами; это было  бы напрасной  тратой  времени". Да, это неправда: пальба

    производилась самыми разрушительными  снарядами; для всех было ясно, что это

    не  шутка. До  сих  пор видны  разбитые ими  в щепы желоба и плинтусы церкви

    Сен-Рок. Странно: прежде, во времена Брольи, шесть лет назад, такими залпами

    картечи грозили, но не могли исполнить угрозу, да это и не помогло бы тогда.

    Только теперь настало для этого время и явился нужный человек. Вот он пришел

    к вам, и  явление, которое мы  обозначаем  словами  "Французская революция",

    развеяно им в прах и стало делом прошлого!

    Глава восьмая. FINIS

         Эпос  Гомера, как замечено,  подобен барельефу скульптуры: он не  имеет

    заключения, а просто  обрывается. Таков  на самом деле и эпос самой всеобщей

    истории.   Во  Франции   директория,  консульство,   империя,   реставрация,

    буржуазное  королевство чередуются одно за другим, вытекают одно из другого.

    Однако  прародительница  их  всех,  можно сказать, рассеялась  в воздух  тем

    путем,  который мы  описали. Восстание Бабефа  в  следующем  году умрет  при

    рождении, задушенное солдатами. Сенат, если он получит  роялистский оттенок,

    может  быть очищен  солдатами,  и  18-го фрюктидора  он уступает  при  одном

    появлении  штыков27.  Мало  того,  солдатские  штыки  могут  быть

    применены к  сенату a posteriori,  могут заставить его прыгать в окно,  даже

    без  кровопролития,  и вызвать  18-е  брюмера28.  Нужные перемены

    должны  произойти,  но  они  подготовляются  интригами, кознями,  а затем  и

    правильными  приказами,  почти  как  обыкновенные перемены министерства.  Не

    благодаря  священному  праву восстания вообще, а  все более и  более мягкими

    способами будут отныне совершаться события французской истории.

         Признано, что эта  директория, обладавшая вначале только тремя  вещами:

    "старым столом, листом бумаги и банкой чернил",  без всяких  признаков денег

    или денежных  сделок29 совершила чудеса. Франция,  пребывавшая  в

    мире  со времени царства террора, стала новой Францией,  очнувшейся, подобно

    великану, от  оцепенения, и  продолжала  свою  внутреннюю жизнь,  непрерывно

    развиваясь. Что  касается внешнего образа и форм  жизни, то что  же мы можем

    еще сказать, кроме того,  что от питания получается сила, а от безрассудства

    не  может получиться  мудрости?  Обманчивое сожжено; мало того,  - что также

    является  особенностью Франции -самые названия обманчивого уничтожены. Новые

    реальности еще не явились. Ах, нет, пока имеются  только призраки,  бумажные

    образцы,  соблазнительные  прототипы  их! Во Франции  теперь четыре миллиона

    земельных держаний;  известный  мрачный прообраз  аграрного  закона  как  бы

    осуществлен. Еще более  странно  то,  что  все французы имеют "право дуэли":

    извозчик  может  вызвать на  дуэль пэра, если тот  нанесет  ему оскорбление;

    таков закон общественного мнения. Равенство по крайней  мере в смерти! Форма

    правления  - мещанский  король,  в которого не  раз уже  стреляли, но еще не

    попали.

         Итак,  в  общем,  не  исполнилось  ли  то,  что  было  предсказано,  ex

    postfactum  правда, архишарлатаном Калиостро  или  каким-нибудь другим?  Он,

    дивясь  на все происходящее,  в экстатическом прозрении сказал30:

    "Ха, что это? Ангелы, Уриель, Анахиель и  вы, другие,  пятеро;  пятиугольник

    омоложения, сила, уничтожающая первородный грех;  земля,  небо и ты, внешняя

    темница,  которую люди называют  адом!  Не  царство  ли  обмана  колеблется,

    вспыхивает там в сверкающем  блеске, рассыпая  лучи света из своего  темного

    лона;  как оно корчится, не в родовых, а в  смертных  муках! Да, лучи света,

    пронизывающие, яркие,  приветствующие небо, - вот они зажигают  это  царство

    лжи; их сияние становится ярким, словно адский огонь!

         Обман  в  пламени,  обман  сгорел;   одно   красное  море  огня,   дико

    вздымающееся, покрывает мир, своими огненными  языками  лижет  самые звезды.

    Троны низвергнуты  в  него, и митры Дюбуа, и пребендные скамейки, с  которых

    капает жир,  и - что вижу я? - все кабриолеты на свете:  все! все! Горе мне!

    Никогда  со времени колесниц фараона в Красном море  не  было  еще подобного

    этому уничтожения  повозок в море огня. Уничтоженные,  как  пепел, как газы,

    будут они носиться по ветру.

         Все выше и выше разгорается огненное море, треща свежими, вывороченными

    деревьями,  обжигая   глаза  и  кожу.  Металлические  образа   расплавились;

    мраморные   изображения  превратились   в  известку;  каменные  горы  угрюмо

    разверзаются.  Благопристойность  со  всеми  кабриолетами,  зажженными   для

    погребального костра,  рыдая,  покидает землю, не с тем,  чтобы возвратиться

    невредимой при новом Аватаре.  Горит  обман в продолжение  поколений; сгорел

    он, уничтожен на  время. Мир черен, как зола; когда,  о когда он зазеленеет?

    Все  образа  превращены  в  бесформенную коринфскую медь;  все жилища  людей

    уничтожены;  самые горы обнажены  и  расщеплены; долины мрачны и мертвы: это

    пустой мир!  Горе  тем, кто будет рожден  тогда!  Король, королева (о горе!)

    были ввергнуты туда, зашелестели и с треском взлетели вверх, подобно свертку

    бумаги. Искариот-Эгалите также был ввергнут; и  ты, жестокий Делонэ со своей

    жестокой Бастилией;  целые семьи с  их близкими; пять миллионов истребляющих

    друг  друга  людей.  И это потому, что настал  конец царства обмана (который

    есть мрак  и  густой дым). И сжигаются  неугасимым огнем все  кабриолеты  на

    свете".  Разве не исполнилось и не исполняется это пророчество? - спрашиваем

    мы.

         Теперь, читатель, пришло время нам  расстаться.  Утомительным было наше

    совместное путешествие, и не без неприятностей, но оно  закончено. Для  меня

    ты был как бы любимой тенью, бестелесным или еще не воплощенным духом брата.

    А я для тебя был только голосом.  И однако,  наши взаимные  отношения были в

    некотором роде  священны, верь мне! Ибо каким  бы пустым звуком ни сделалось

    все  священное,  но, когда голос человека говорит с  человеком, разве он для

    тебя не живой источник, из которого истекает и будет истекать все священное?

    Человек по природе своей может  быть  определен как "воплощенное  слово". Не

    делает мне чести, если я сказал  тебе какую-нибудь ложь; но и тебе следовало

    понимать меня верно. Прощай.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 65      Главы: <   57.  58.  59.  60.  61.  62.  63.  64.  65.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.