Глава четвертая. ЛЕВ НЕ УМЕР - Французская революция. Гильотина - Томас Карлейль - Революция - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Политические войны
Политика в разных странах
Основы политической теории
Демократия
Революция
Анархизм и социализм
Геополитика и хронополитика
Архивы
Сочинения

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 65      Главы: <   54.  55.  56.  57.  58.  59.  60.  61.  62.  63.  64. > 

    Глава четвертая. ЛЕВ НЕ УМЕР

         Конвент,  несомый  течением судьбы к чуждой  победе  и  гонимый сильным

    ветром общественного мнения к милосердию и  роскоши, несется так быстро, что

    нужно все искусство кормчего, и даже более, при такой скорости.

         Интересно  смотреть,  как  мы   поворачиваем  и  кружимся   и  все-таки

    принуждены плыть по  ветру. Если,  с одной  стороны,  мы вновь  принимаем  в

    Конвент  73  протестовавших,  то   с  другой  -  принуждены  согласиться  на

    довершение апофеоза Марата: взять его тело из церкви кордельеров и перенести

    в  Пантеон  великих  людей, вырыв  прах  Мирабо, чтобы очистить  место.  Все

    напрасно: напор  общественного мнения  не ослабевает! "Золотая  молодежь"  в

    заплетенных косичках  сбрасывает  бюсты  Марата в  театре Фейдо,  топчет  их

    ногами, бросает их с яростными криками в сточную яму Монмартра13.

    Снесена  его часовня  на  площади Карусель; сточная яма Монмартра  принимает

    даже прах его.  Ни  один обоготворенный человек не оставался божеством более

    короткое  время.  Каких-нибудь   четыре  месяца  в   Пантеоне,   храме  всех

    бессмертных, - и затем в  сточную яму, великую клоаку Парижа  и мира! "Число

    бюстов Марата достигло одно время около четырех тысяч". Из храма бессмертных

    в клоаку! Так бросает судьба бедные человеческие существа!

         Наряду  с этим  поднимается вопрос:  когда войдет  в  силу  конституция

    девяносто третьего  года, т.  е. 1793 года?  Рассудительные  умы думают  про

    себя, что конституция девяносто третьего года никогда не вступит в действие.

    Пусть теперь другие люди займутся составлением лучшей!

         Опять же, где теперь якобинцы? Бездетная, дряхлая, как мы видим,  сидит

    теперь когда-то  могущественная  Мать патриотизма,  скрежеща  не  зубами,  а

    пустыми  деснами  на  предательский термидорианский Конвент  и на  весь  ход

    вещей. Бийо, Колло и  компания дважды  обвинялись  в  Конвенте  Лекуэнтром и

    Лежандром,  и  во второй раз обвинение  не было  признано  клеветой.  Бийо с

    якобинской  трибуны  говорит:  "Лев  еще  не  умер,  он  только  спит".  Его

    спрашивают  в  Конвенте,  что  он подразумевает  под пробуждением льва? И  в

    бывшем дворце Эгалите начинаются бесконечные столкновения между tappe-durs и

    "золотой  молодежью".  Слышны  крики:  "Долой якобинцев, Jacoquins!"  Coquin

    означает  "негодяй".  С  высокой трибуны раздается боевой звук,  но  ответом

    служат  лишь  молчание и  тяжелое  дыхание.  В  правительственных  комитетах

    поговаривают о  приостановке  якобинских собраний.  Но что это? В  день Всех

    Святых или накануне этого дня,  в  ci-devant ноябре 1794 года  от  Рождества

    Христова, - печальный канун для якобинцев - град камней с проклятиями  летит

    в  окна  Якобинского  клуба. Якобинки,  знаменитые Tricoteuses  с вязальными

    спицами  в руках, обращаются в бегство, но у  дверей их  встречает  "золотая

    молодежь"  с  "толпой  в  четыре тысячи  человек", которые преследуют  их  с

    гиканьем, пинками, насмешками,  секут их  лозами самым скандальным  образом,

    задрав  юбки,  пока  они,  доведенные до  истерики,  не  успевают  скрыться.

    Выходите теперь вы, мужчины!  Якобинцы выходят, но только для боя, поражения

    и полного расстройства. Пришлось вмешаться вооруженной власти, и не только в

    этот, но  и  на другой  день,  после чего  якобинские  собрания прекратились

    навсегда14. Якобинцы исчезли среди бури смеха и рева. На месте их

    клуба  явилась Нормальная школа, первая школа этого рода; потом она уступает

    место "рынку 9-го термидора",  потом рынку  Сент-Оноре,  где  и поныне мирно

    торгуют домашней птицей  и овощами.  Пышные храмы,  сам великий земной шар -

    все это сооружения без основания! Разве мы и этот наш мир не созданы из того

    же материала, что и сны?

         Максимальные  таксы  отменены:  торговля  должна  быть  свободной. Увы,

    торговля, стесненная, перевернутая вверх дном, как мы видели, и теперь вдруг

    снова  предоставленная  самой  себе,   не  может  воспользоваться  свободой:

    торговли, можно сказать, не  существует вовсе в это время. Ассигнации, давно

    падающие  и   выпущенные  в  таком  огромном  количестве,  падают  теперь  с

    беспримерной быстротой.  "Combien?  -  спросил некто у  извозчика. - Сколько

    возьмешь?" "Шесть тысяч ливров", - ответил тот (около 300  фунтов стерлингов

    ассигнациями15*).  Давление  таксы  устранено, но  вместе  с  тем

    исчезают и товары, на которые она была наложена. "Две унции хлеба ежедневно"

    - таков пожалованный кусочек!  Далеко тянутся хвосты перед булочными, и лица

    печальны; дома фермеров превратились в лавки ростовщиков.

         * 1  февраля 1796 г. на  бирже  Парижа золотой луидор в 20 фр. серебром

    стоит 5300 фр. ассигнациями (Montgaillard. IV, 419). - Примеч. авт.

         Можно представить  себе при  таких  обстоятельствах, с  каким  чувством

    санкюлотизм рычал про  себя:  "La Cabarus"  - и смотрел на возвратившихся  и

    танцующих  ci-devants, на термидорианскую лихорадку цивилизования, на балы в

    шароварах телесного  цвета. Там греческие туники  и  сандалии, рои  франтов,

    щеголяющих  со  своими  свинцовыми  Дубинками,  а  здесь   мы,  отверженные,

    внушающие  отвращение, "собираем крохи на  улицах"16,  волнуемся,

    стоя в хвостах перед булочными за  нашими  двумя унциями хлеба! Не проснется

    ли якобинский лев? Ведь говорят, он тайно  собирается в красных колпаках и с

    заряженными  пистолетами  во   дворце   архиепископства.   По-видимому,   не

    проснется. Наши Колло, Бийо,  Барер, Бадье  в эти последние  мартовские  дни

    1795 года  признаны  заслуживающими ссылки за моря и будут пока  отвезены  в

    крепость Гам. Лев умер или бьется в предсмертной агонии!

         Посмотрите,  какое  оживление  снова  царит на  парижских  улицах 12-го

    жерминаля  (называемого также  1  апреля,  не  очень счастливый день). Толпы

    голодных женщин  и грязных, также  голодных  мужчин  кричат: "Хлеба, хлеба и

    конституции  девяносто  третьего  года!"  Париж  поднялся  еще  раз, подобно

    приливу  океана,  и  толпами  течет  к  Тюильри за  хлебом  и  конституцией.

    Тюильрийская  стража делает  все, что  может, - ничто  не  помогает;  прилив

    уносит ее прочь, наводняет сам зал Конвента с ревом: "Хлеба и конституции!"

         Несчастные сенаторы, несчастный народ! После всех усилий  и ссор нет ни

    хлеба, ни  конституции! "Du pain, pas tant le  longs discours!" (Хлеба, а не

    потоков парламентского красноречия!) - так стонали  менады Майяра более пяти

    лет назад; так взываете и вы в эту минуту! Конвент, неизвестно что думающий,

    невозмутимо  остается  на  своих  местах  среди  этого  ревущего  хаоса;  на

    павильоне    Единения    звонит    набат.    Секция    Лепелетье,    прежняя

    Filles-Saint-Thomas,  состоящая   преимущественно  из   менял,  и   "золотая

    молодежь" бегут на выручку и снова сметают  хаос штыками. Париж объявлен "на

    осадном  положении".   Пишегрю,   завоеватель  Голландии,  который  случайно

    находится  здесь, назначен  командующим до  подавления мятежа.  Он подавляет

    его, так сказать, в один день: отправляет в ссылку  Бийо, Колло и компанию и

    рассеивает всякую оппозицию "двумя пушечными выстрелами"  холостыми зарядами

    и  страхом,  который  внушает его имя. Сделав  это  и донеся  с  лаконизмом,

    которому   следовало   бы   подражать:   "Представители,  ваши   предписания

    исполнены"17, он слагает с себя командование.

         Итак, восстание  жерминаля стихло, как  подавленный вопль.  Заключенные

    сидят в  надежном  месте, в Гаме,  в  ожидании кораблей; около  900 "главных

    террористов в Париже"  обезоружены. Санкюлотизм,  сметенный штыками, скрылся

    со своей нищетой в глубине  предместий Сент-Антуан  и Сен-Марсо. Было время,

    когда   конный   пристав  Майяр  с   менадами  могли   изменять  направление

    законодательства,  но  это время  миновало.  У законодателей  теперь  штыки,

    секция Лепелетье взялась за оружие, и не в нашу  защиту! Мы удаляемся в наши

    мрачные трущобы; наши крики голода названы заговором Питта. Салоны сверкают,

    шаровары  телесного цвета вальсируют по-прежнему. Значит,  мы  сражались  за

    дочь Кабаррюса, за ее франтов и  менял?  Значит, для балов в телесного цвета

    шароварах  мы  схватили  за  бороду  феодализм и действовали, и  дерзали,  и

    проливали  свою  кровь,  как  воду?  Чем  можно  ответить   на  это,   кроме

    выразительного молчания!

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 65      Главы: <   54.  55.  56.  57.  58.  59.  60.  61.  62.  63.  64. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.