Глава вторая. ДОЧЬ КАБАРРЮСА - Французская революция. Гильотина - Томас Карлейль - Революция - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Политические войны
Политика в разных странах
Основы политической теории
Демократия
Революция
Анархизм и социализм
Геополитика и хронополитика
Архивы
Сочинения

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 65      Главы: <   52.  53.  54.  55.  56.  57.  58.  59.  60.  61.  62. > 

    Глава вторая. ДОЧЬ КАБАРРЮСА

         Где же  устоять этому  жалкому  Национальному Конвенту,  разрозненному,

    сбитому с толку долгим  террором, тревогами и гильотиной? Притом у него  нет

    кормчего, нет даже Дантона, который отважился  бы направить его  куда-нибудь

    среди  такого напора  бури. Самое большее, что  может  сделать растерявшийся

    Конвент,  - это изменить направление, поставить  паруса по ветру и держаться

    так,  чтобы  не  потонуть.  Бесполезно было  бы  бороться,  ставить руль  на

    подветренную  сторону и командовать повороты! Растерявшийся  Конвент пытался

    плыть  против ветра,  но его быстро  повернуло обратно, так силен был  напор

    переменчивого  ветра. Он  дует  теперь  все  сильнее  и  сильнее  с  теплого

    юго-запада;  опустошительный северо-восточный ветер  и бурные  порывы  вихря

    совсем стихли. Все санкюлотское исчезает и заменяется кюлотским.

         Взгляните,   например,   на   покрой  одежды,   этот  видимый  признак,

    свидетельствующий о тысяче вещей невидимых. Зимой 1793 года мужчины ходили в

    красных колпаках и сами муниципалы носили деревянные башмаки. Даже гражданки

    принуждены  были  подавать прошение  об  отмене  такого  головного  убора. А

    теперь,  в  эту  зиму  1794  года,  куда девался  красный  колпак? Он унесен

    потоком, как  и многое другое. Наш зажиточный гражданин обдумывает,  как  бы

    ему  одеться  поизящнее?  Не  одеться  ли,  как  одевались свободные  народы

    древности? Более смелая гражданка уже так и поступила. Посмотрите на нее, на

    эту  предприимчивую  гражданку:  она  в  костюме  древних  греков,  в  таком

    греческом  костюме,  какой  мог  предлагать  художник Давид; ее  распущенные

    волосы перехвачены  блестящим античным  обручем; на ней яркого цвета туника,

    какие  носили гречанки; маленькие  ножки  ее,  обнаженные,  как  у  античных

    статуй, и обутые в сандалии, привязанные лентами, бросают вызов морозу.

         Жажда роскоши овладела всеми.  Эмигранты не увезли с собой свои отели и

    замки  с их обстановкой, и  при быстрой смене  владельцев благодаря  чеканке

    денег  на   площади  Революции,  военным  поставкам,  продаже  эмигрантских,

    церковных и королевских земель, а также ажиотажу с бумажными деньгами - этой

    волшебной лампе Аладдина  - такие  отели  не замедлили найти  новых жильцов.

    Старое  вино  из  погребов  аристократии  вливается в  новые  глотки.  Париж

    подметен и освещен;  салоны, ужины,  не братские,  опять сверкают подобающим

    блеском,  хотя и  особого  оттенка.  Красавица  Кабаррюс,  освобожденная  из

    тюрьмы,  повенчалась  со своим  рыжим  и  мрачным богом ада,  с  которым она

    обращается, как говорят,  очень  надменно. Она дает блестящие вечера; вокруг

    нее   собирается  новая   республиканская   армия  гражданок   в  сандалиях,

    аристократок и других; собираются все пережитки старого лоска. Правой  рукой

    г-жи Тальен служит в таких случаях прелестная  Жозефина, вдова Богарне, хотя

    находящаяся  в  стесненных  обстоятельствах;  обе  задались  целью  смягчить

    безобразие республиканской строгости и вновь цивилизовать человечество.

         Вновь цивилизовать совсем по-прежнему: волшебством смычка Орфея, ритмом

    Евтерпы*,  грацией,  улыбками.  На этих  вечерах  бывают  и  термидорианские

    депутаты: Фрерон, издатель "Orateur du  Peuple", Бар-рас, умевший  танцевать

    не  только "Карманьолу", и суровые генералы Республики в огромных воротниках

    и  галстуках,  пригодных  для   защиты  от  сабельных  ударов,  с  волосами,

    собранными в  узел  "под  гребенку  и  ниспадающими  на спину".  Среди  этих

    последних мы узнаем невысокого артиллерийского офицера из Тулона с бронзовым

    цветом лица,  возвратившегося из Итальянского  похода.  У него мрачный  вид,

    жестокое, почти  свирепое выражение лица, так как он имел неприятности и был

    болен; притом же  он  в немилости, как человек, выдвинутый  - все  равно, по

    заслугам  или нет -  террористами и Робеспьером-младшим. Но разве Баррас  не

    знает его? Разве Баррас не замолвит за него слова? Да, если когда-нибудь для

    Барраса будет выгодно сделать это. А сейчас этот артиллерийский офицер стоит

    и  смотрит  своими  глубокими,  серьезными   глазами   в  будущее,   которое

    представляется ему безнадежно пустым. Он молчалив, но, когда его расшевелят,

    он  высказывает  своеобразные мысли,  меткие, излучающие свет,  как  молния;

    вообще  это человек "необщительный", скорее  опасный. Необщительность делает

    его  предметом страха  и антипатии для всякого  рода фантазий, так как  он -

    сама реальность!  Стоит он  здесь без  дела  и надежды, как бы  отчужденный,

    однако  нередко посматривает в  ласковые  глаза  Жозефины  Богарне.  На  все

    остальное он смотрит строго, с открытыми глазами и  с сомкнутыми губами, как

    бы выжидая, что будет дальше.

         * Евтерпа - в греческой  мифологии одна из девяти  муз, покровительница

    лирической поэзии и музыки.

         Всякий  может заметить,  что балы имеют в эту зиму совсем новый вид. Не

    "Карманьолу" видим мы, этот грубый  "вихрь лохмотьев", как назвал ее Мерсье,

    "предвестницу   бури   и   разрушения",   а   мягкие  ионические   движения,

    гармонирующие с легкими  сандалиями и  греческой туникой!  Лихорадка роскоши

    вышла  наружу;  люди разбогатели,  прибавилось много  новых  богачей,  а при

    терроре  нельзя было танцевать иначе  как в  лохмотьях.  Среди  бесчисленных

    балов разного рода обратим внимание читателя на один род - на так называемые

    балы жертв (Bals  a victime).  У всех  танцующих  на левой руке надет черный

    креп. Чтобы  быть  допущенным на такой  бал, нужно, чтобы  вы  были  жертвой

    террора или чтобы вы потеряли кого-нибудь из родственников во время террора.

    Мир усопшим; будем танцевать в память их! Потому что, как бы то ни было, нам

    надо танцевать.

         И  примечательно,  какие  разнообразные  формы  принимает  это  великое

    занятие -  танцы. "Женщины, - говорит Мерсье, - это нимфы и султанши, иногда

    Венеры,  Юноны,  даже Дианы.  Они  кружатся, плавают  с  легкой, безупречной

    стройностью,  серьезные,  молчаливые,  видимо  поглощенные  своим  делом.  И

    зрители  как  бы сливаются  с танцующими, образуя  кольцо  вокруг  различных

    контрдансов, но  не  мешая  им.  Редко случается,  чтобы султанша в подобных

    обстоятельствах   испытала  хотя  малейший  толчок.  Ее  хорошенькая   ножка

    появляется на  вершок от вашей, и вот ее  уже нет: она унеслась,  как  яркая

    искра; но скоро темп  танца возвращает ее  на прежнее  место. Подобно  яркой

    комете, она несется, кружась,  по  своей орбите, как бы подчиняясь  двоякому

    действию тяготения  и влечения"4. Заглянув немного вперед, тот же

    Мерсье  видит  Merveilleuses  в  "шароварах  телесного  цвета",  с  золотыми

    браслетами на ногах; настоящих  танцующих гурий искусственного рая Магомета,

    слишком  уже магометанского. Монгайяр замечает своим  меланхолическим взором

    не  менее  странную вещь: каждая светская гражданка,  которую вы встречаете,

    находится в интересном положении. Великий боже, каждая! "Настоящие подушки!"

    -  прибавляет  этот  язвительный  человек;  такова   мода  во  время,  когда

    народонаселение  сократилось  вследствие  войн  и  гильотины5. Не

    вникайте глубже в достоинства этой моды.

         Взгляните теперь на эти новые группы на улицах вместо  прежних страшных

    Tappe-durs  Робеспьера.  Это  молодые  люди,   одетые  не  в  черные  куртки

    карманьолы из  грубого сукна, а в изящное  habit carre,  или фраки с прямыми

    фалдами, с изящным, антигильотинного фасона воротником; волосы их  заплетены

    на висках и,  свернутые сзади узлом,  ниспадают  на военный манер;  это  так

    называемые muscadin  (щеголи) или денди. Фрерон ласково называет их jeunesse

    doree - золотая или позолоченная молодежь. Эта "золотая молодежь" появилась,

    как бы  воскреснув  из мертвых.  Те,  кто были жертвами, носят креп на левой

    руке.  Мало  того, они носят дубинки, налитые свинцом, и имеют сердитый вид.

    Если с  ними встретится  какой-нибудь  Tappedur  или осколок якобинства, ему

    придется плохо.  Они  много  страдали;  их  друзья  были гильотинированы; их

    удовольствия, шалости, тончайшие воротнички безжалостно преследовались: горе

    подлым  красным  колпакам, которые делали  это!  Красавица Кабаррюс  и армия

    греческих сандалий  улыбаются одобрительно.  В театре Фейдо храбрая молодежь

    во фраках  с  прямыми фалдами  любуется красавицами  в греческих сандалиях и

    воспламеняется  от их взглядов. Долой  якобинство! Никакие  якобинские гимны

    или демонстрации, кроме термидорианских, не будут более терпимы; мы свергнем

    якобинство нашими свинцовыми дубинками.

         Но пусть всякий, кто всматривался в буйную природу этих денди, особенно

    в стадном состоянии, представит себе, какой элемент составляла эта  "золотая

    молодежь"  при "священном  праве  восстания"!  Ссоры и  побоища,  война  без

    перемирия и  без меры!  Санкюлотизм ненавистен, как смерть и ночь! А  денди,

    действительно разве они не кюлоты, разве  они не одетые в силу самого закона

    своего  существования:  это  "животное  одетое,  которое  живет, движется  и

    проводит свое существование в одежде"?

         Так  и  идут  дела.  Люди   вальсируют,  ссорятся;  красавица  Кабаррюс

    старается  чарами  Орфея  вновь цивилизовать  человечество. И  как  говорят,

    небезуспешно.  Какая  суровость,  хотя бы и  республиканская, может  устоять

    перед греческими сандалиями в ионических движениях, с золотыми кольцами даже

    на  больших пальцах  ног?6  Постепенно  возникает и быстро растет

    неоспоримая  новая  благовоспитанность.  Однако  возродился  ли  хотя  бы  к

    нынешним дням  тот  непередаваемый  настрой общества  времен старых королей,

    когда порок "утратил свое безобразие" (с выгодой или без выгоды для людей) и

    легкомысленная пустота получила право  гражданства и утвердилась так прочно,

    как никогда? Или же  не утрачен он безвозвратно?7 Так  ли это или

    нет, а мир должен продолжать свою борьбу за существование.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 65      Главы: <   52.  53.  54.  55.  56.  57.  58.  59.  60.  61.  62. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.