Глава шестая. ЗАВЕРШЕНИЕ ТЕРРОРА - Французская революция. Гильотина - Томас Карлейль - Революция - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Политические войны
Политика в разных странах
Основы политической теории
Демократия
Революция
Анархизм и социализм
Геополитика и хронополитика
Архивы
Сочинения

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 65      Главы: <   48.  49.  50.  51.  52.  53.  54.  55.  56.  57.  58. > 

    Глава шестая. ЗАВЕРШЕНИЕ ТЕРРОРА

         Замечательно,  что   со  времени   праздника   Верховного  Существа   и

    торжественных  ночей  по  поводу  его,  которые   начинали  надоедать  Бийо,

    Робеспьер редко появляется в Комитете общественного  спасения  и  держится в

    стороне, как будто чем-то недовольный. Дело  в  том, что внесенный  доклад о

    пророчествах старой Катерины  Тео насчет человека, который возродит Францию,

    составлен  не совсем в благоприятном для него духе.  В комитете делают  вид,

    что усматривают в  тайне Тео  заговор, но отзываются об  этом сатирически, с

    непочтительной насмешкой, и не только по отношению к одной  этой старухе, но

    и по отношению к самому возродителю Франции. Быть может, тут замешано бойкое

    перо Барера. Доклад этот, прочитанный торжественно  гнусавым голосом старого

    Бадье из Комитета общественной безопасности,  видимо, оказал свое  действие:

    лица  республиканцев скривились  в ужасную усмешку. Разве допустимы подобные

    вещи?

         Отметим далее, что среди  заключенных  в  двенадцати  тюрьмах находится

    знакомая  нам  синьора Фонтена,  урожденная Кабаррюс,  красивая  Прозерпина,

    которой представитель Тальен,  подобно Плутону,  завладел в  Бордо -  не без

    последствий для себя! Тальен  уже давно возвратился, отозванный из  Бордо, и

    находится  в  самом  плачевном  положении.  Тщетно   тянет  он  громче,  чем

    когда-либо, ноту  якобинства, чтобы скрыть  свои  грехи:  якобинцы исключают

    его; Робеспьер  дважды  произнес  против него  с трибуны  Конвента  зловещие

    слова. А  теперь  его  прекрасная  Кабаррюс, схваченная  по доносу, сидит  в

    тюрьме, заподозренная, несмотря  на все его усилия. Запертая в ужасный загон

    смерти,  синьора   тайно   пишет   своему   кроваво-мрачному  Тальену  самые

    настойчивые просьбы  и заклинания:  "Спаси  меня,  спаси себя!  Разве  ты не

    видишь,  что твоя собственная голова  осуждена?  Ты слишком горяч и отважен,

    притом же дантонист; тебя не пощадит  клевета. Разве не все вы осуждены, как

    в  пещере Полифема;  самый  низкопоклонничающий  раб  из  вас  будет  только

    последним  съеден!" Тальен с содроганием чувствует, что  это правда.  Он уже

    получил предостережение, и Бурдон получил, и Фрерона ненавидят так же, как и

    Барраса: "каждый ощупывает свою голову, держится ли она еще на плечах".

         Между  тем Робеспьер, как мы сказали, редко показывается в  Конвенте  и

    никогда  не  показывается  в  комитете; говорит он только в своей якобинской

    палате  лордов   среди  своих   телохранителей,  прозванных   Tappe-durs.  B

    продолжение этих "сорока дней", так  как у  нас теперь уже конец июля, он не

    казал глаз  в комитет и влиял на  его  дела  только через своих  трех пустых

    негодяев, поддерживавших страх перед его  именем. Сам же Неподкупный сидит в

    стороне или бродит по  пустынным полям, погруженный в глубокую задумчивость;

    некоторые замечают, что "белки его глаз  в красных крапинках"16 -

    следствие  разлития желчи. Бесконечно жалкая зеленоликая химера, бродящая по

    земле в этом июле!  О злосчастная  химера, ведь  и у тебя была жизнь  и было

    сердце из  плоти, к  чему привели тебя суровые  боги, как будто  улыбавшиеся

    тебе всю дорогу? Не ты ли немного лет назад был обещающим молодым адвокатом,

    который  скорее отказался  бы  от  своей  судебной  карьеры  в  Аррасе,  чем

    приговорил к смерти хотя одного человека?

         Каковы  могут  быть  его мысли? Его планы,  чтобы покончить с террором?

    Никто  этого не знает. Носятся  смутные слухи относительно аграрного закона:

    победоносный  санкюлотизм  становится земельным  собственником;  престарелые

    солдаты живут в национальных богадельнях  и  госпиталях, в  которые обращены

    дворцы Шамбора и Шантильи; мир  куплен победами, трещины замазаны праздником

    Etre Supreme  (Верховного  Существа); итак, через  моря  крови  к равенству,

    умеренности, трудовому благосостоянию, братству и добродетельной республике.

    Благословенный  берег, виднеющийся из  моря аристократической крови! Но  как

    пристать   к   нему?  С  последним  валом:  с   валом  крови   развращенного

    санкюлотства,  изменников  или  полуизменников,  членов  Конвента,  мятежных

    Тальенов,   Бийо,   которым   я  надоел  с   моим   Etre   Supreme;  с  моей

    апокалиптической старухой, предметом  насмешек!  Вот  что в голове  у  этого

    жалкого Робеспьера, похожего на зеленоликий призрак среди цветущего  июля! О

    проектах его носятся  смутные слухи, но, каковы были эти проекты или  идеи в

    действительности, этого люди никогда не узнают.

         Поговаривают,  что очищаются новые катакомбы для страшной одновременной

    бойни: Конвент будет весь, до последнего человека, перебит генералом Анрио и

    компанией;  якобинская  палата  лордов  станет  господствующей,  и Робеспьер

    сделается диктатором17.  Правда или нет,  но говорят,  будто  уже

    составлен  список, в который удалось заглянуть парикмахеру, когда он завивал

    волосы Неподкупного. Каждый спрашивает себя: "Не там ли  и я?" Как  передают

    предание  и   анекдотичный   слух,  в   один   жаркий   день  у  Барера  был

    достопримечательный холостяцкий обед.  Да,  да,  читатель,  Барер  и  другие

    давали обеды, имели "дачи в Клиши" с довольно роскошной обстановкой и вообще

    наслаждались жизнью18. Во время обеда, о котором мы говорим, день

    был очень жаркий, все гости сняли  свои  камзолы  и оставили  их в гостиной,

    после  чего Карно, незаметно проскользнув туда, обыскал карманы Робеспьера и

    нашел список сорока и свое собственное имя среди них. Безотлагательно, в тот

    же день он объявил за чашей  вина: "Проснитесь, друзья!  Вы, глупые болотные

    лягушки, немые с тех пор, как пал жирондизм, даже вы должны теперь заквакать

    или умереть. Происходят ночные совещания, таинственные, как  сама смерть, на

    которых объясняются знаками и словами. Не  тигр ли Максимилиан крадется там,

    молчаливый, как  всегда,  с  зелеными глазами, в  красных пятнах, с выгнутой

    спиной   и   ощетинившейся  шерстью?"  Пылкий  Тальен  со  своим  порывистым

    темпераментом и смелой речью  готов первый поднять тревогу. Назначьте день и

    не откладывайте, иначе будет поздно!

         Но вот, еще до назначенного дня, 8-го термидора, или 24 июля 1794 года,

    Робеспьер сам появляется в  Конвенте и всходит  на трибуну! Желчное лицо его

    мрачнее обычного; судите, с  интересом ли  слушают его Тальены, Бурдоны. Это

    голос,  предвещающий  жизнь  или  смерть.  Нескончаемо, немелодично, подобно

    крику  совы,   звучит   этот   пророческий  голос:  разлагающееся  состояние

    республиканского  духа, развращенный  оппортунизм, сами комитеты  спасения и

    безопасности заражены; отступление замечается то с той, то с другой стороны;

    я, Максимилиан, один остаюсь  неразвращенным, готовым умереть,  чтобы подать

    пример.  Какое  же  может  быть  средство  против  всего  этого?  Гильотина,

    подкрепление  энергии  все  исцеляющей  гильотины;  смерть  изменникам  всех

    оттенков!  Так  звучит  пророческий  голос  под  отражающими  звуки  сводами

    Конвента.  Старая  песня...  Но  сегодня,  о  небо!  Разве  своды  перестали

    отражать? Нет  отзвука  в  Конвенте! Лекуэнтр,  старый  торговец  сукнами  в

    Версале, в  таких  сомнительных  обстоятельствах не видит  более безопасного

    выхода, как  подняться  и  "вкрадчиво" или невкрадчиво  предложить, согласно

    установившемуся обычаю,  чтобы речь  Робеспьера "была напечатана и разослана

    по  департаментам". Но  слышите? Что это  за резкие звуки, даже  диссонансы?

    Почтенные  члены как будто  несогласны; члены комитетов, обвиненные  в речи,

    протестуют,  требуют "отсрочки печатания".  Разлад  слышен  все  явственнее;

    издатель Фрерон даже вносит  запрос: "Что сталось  со свободой мнений в этом

    Конвенте?"  Принятое  было постановление о напечатании и  рассылке отменено.

    Робеспьер,  позеленевший   более,   чем  когда-либо,   принужден   удалиться

    побежденным; он понял, что это мятеж, что беда близка!

         Мятеж  -  явление самое  роковое в каких бы то  ни  было  предприятиях,

    явление,  не   поддающееся  расчету,  быстрое,  ужасное,  с  которым  нельзя

    бороться, робея; но мятеж  в Конвенте Робеспьера в особенности, это - огонь,

    вспыхнувший в  пороховой  камере корабля! Один отчаянно-смелый  прыжок, и вы

    еще можете затоплять его, но промедлите одно мгновение, и корабль, и капитан

    его,  команда  и  груз разлетятся далеко, и  путешествие корабля  неожиданно

    кончится между небом и  землей. Если Робеспьер успеет в эту же  ночь поднять

    Анрио  и компанию и  заставить их  исполнить свой план, он и санкюлотизм еще

    могут существовать  некоторое время;  если  нет,  то им конец!  Когда  перед

    Оливером Кромвелем  выступил из  рядов агитатор-сержант  и  начал в качестве

    представителя многих тысяч  возложивших  на него надежды излагать  жалобы на

    обиды, Кромвель своими свирепыми глазами тотчас увидел, как обстоит дело; он

    выхватил из  кобуры пистолет и  уничтожил агитатора, и мятеж  прекратился  в

    одно мгновение. Кромвелю было по плечу такое дело.

         Что касается Робеспьера,  то он пробирается  вечером в свою  якобинскую

    палату лордов,  распространяется там вместо соответствующего решения о своих

    горестях,  о  своих  необыкновенных добродетелях  и неподкупности,  о  своей

    отвергнутой зловещей речи,  потом читает ее вновь и объявляет, что  он готов

    умереть ради предостережения. "Ты  не  должен умереть!" -  кричит якобинство

    своими тысячами  голосов. "Робеспьер,  я выпью яд вместе с тобой!" -  кричит

    художник  Давид.  "Je  boirai la cique  avec  toi"  -  вещь  несущественная,

    исполнять  которую нет  необходимости,  но которая может  быть произнесена в

    пылу мгновения.

         Итак,  якобинский  резонатор действует!  Гром  рукоплесканий  покрывает

    отвергнутую  Конвентом  речь,  на  всех  якобинских лицах глаза горят  огнем

    ярости: восстание -  священный долг; Конвент  должен быть очищен! С  помощью

    всевластного народа, предводимого  Анрио и муниципалитетом, мы устроим новое

    2 июня. К твоим шатрам, Израиль! Вот  в каком тоне поет якобинство в  полном

    смятении восстания. Вон Тальена и всю  оппозицию!  Колло д'Эрбуа, хотя  член

    Верховного  комитета спасения,  еще недавно  едва не  расстрелянный,  осыпан

    бранью, толчками и рад, что успевает ускользнуть живой. Когда он вошел, весь

    растрепанный,  в  зал  комитета,  находившийся  там в  числе других  мрачный

    Сен-Жюст  спросил вкрадчивым  голосом: "Что  происходит у  якобинцев?" ""Что

    происходит?"  -  повторяет Колло  в  нешуточном  настроении Камбиса.  - Бунт

    происходит, вот что! Бунт и всякие  ужасы!  Вам  нужны  наши жизни  - вы  не

    получите  их!" Сен-Жюст бормочет  что-то, запинаясь, при  такой камбизовской

    речи  и  берет свою  шляпу, чтобы  удалиться. Доклад, о котором он говорил в

    комитете,  доклад  о  республиканских  делах  вообще,  который  должен  быть

    прочитан на другой день в Конвенте, он не может показать им в эту минуту: он

    оставил его у друга;  он достанет его и пришлет, как только  вернется домой.

    Но, придя домой, он посылает не доклад, а извещение, что он не пришлет его и

    что комитет услышит его завтра с трибуны.

         Итак, пусть каждый, согласно известному благому совету, "молится богу и

    держит свой  порох сухим!" Завтра Париж  увидит нечто. Проворные  разведчики

    носятся незаметные или  невидимые всю  ночь из одного комитета в  другой, от

    собрания  к  собранию, от  Якобинского  клуба в Ратушу. Может ли сон смежить

    веки  Тальену,  Фрерону,  Колло?  Могущественный  Анрио,  мэр Флерио,  судья

    Коффингаль, прокурор Пайан, Робеспьер и все якобинцы держатся наготове.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 65      Главы: <   48.  49.  50.  51.  52.  53.  54.  55.  56.  57.  58. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.