Глава третья. ТЕЛЕГИ - Французская революция. Гильотина - Томас Карлейль - Революция - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Политические войны
Политика в разных странах
Основы политической теории
Демократия
Революция
Анархизм и социализм
Геополитика и хронополитика
Архивы
Сочинения

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 65      Главы: <   45.  46.  47.  48.  49.  50.  51.  52.  53.  54.  55. > 

    Глава третья. ТЕЛЕГИ

         Не далее как через пять дней, 10  апреля, следуют новые 19 жертв, в том

    числе  Шометт, Гобель,  вдова  Эбера,  вдова  Камиля Демулена.  И они  также

    проезжают свой роковой  путь навстречу мрачной  смерти.  Робкая  вдова Эбера

    плачет, вдова Камиля старается ободрить ее. О вы, благие  небеса,  лазурные,

    прекрасные,  вечные за вашими временными бурями и тучами, неужели у  вас нет

    жалости  ко всем  этим  людям?  Гобель, по-видимому,  раскаялся,  он  просил

    отпущения грехов у священника, и умер  так  хорошо,  как только  мог умереть

    Гобель. Что касается Анаксагора Шометта, этой лысой  головы, лишенной теперь

    своего красного колпака,  то какая может быть для него надежда? Разве только

    та, что смерть есть "вечный сон"? Жалкий Анаксагор! Бог тебе судья, а не я!

         Итак, Эбер погиб, погибли и эбертисты, грабившие церкви и поклонявшиеся

    голубой богине  Разума в красном  колпаке! Великий Дантон и дантонисты также

    исчезли.   Они   безмолвствуют  в   глубине  катакомб.  Ни  один   парижский

    муниципалитет,  ни одна секта  или партия того или другого  оттенка не смеют

    теперь противиться  воле Робеспьера  и  Комитета общественного спасения. Мэр

    Паш,  недостаточно поторопившийся  донести  об этих  заговорах  Питта, может

    поздравлять  теперь  с открытием их; но как  бы искренне ни делал он это,  а

    пользы для него от этого мало. Его путь также лежит в Люксембургскую тюрьму.

    Временным  мэром на его место назначен  некто Флюрио-Леско,  "архитектор  из

    Бельгии";  по слухам, это  человек, на  которого  можно положиться. Новым же

    национальным агентом стал Пайан, бывший присяжный, креатура Робеспьера.

         Таким образом, мы замечаем, что это  беспорядочное электрическое облако

    Эреба,  революционное  правительство,  изменило  несколько свою  форму.  Две

    массы, или два крыла, принадлежат к нему: верхняя - наэлектризованная  масса

    бешеных  кордельеров  и нижняя  -  также наэлектризованная  масса  умеренных

    дантонистов и людей, не  чуждых милосердия; эти две массы, осыпая друг друга

    молниями, так сказать,  уничтожили одна  другую.  Как  мы  не раз  замечали,

    облако Эреба имеет самоубийственное  свойство и при неправильности  зигзагов

    попадает своими  молниями в самое себя. Но теперь,  когда эти  две несходные

    массы уничтожили одна  другую,  облако  Эреба как  бы  достигло  внутреннего

    спокойствия и низвергает свой адский  огонь только  на мир, лежащий под ним.

    Проще говоря, террор гильотины  никогда не был так ужасен, как теперь. Топор

    Сансона  стучит  все  быстрее  и  быстрее. Постепенно  обвинения  утрачивают

    благовидную  форму;  Фукье-Тенвиль выбирает из 12 тюрем то,  что он называет

    "Fournees",  охапками, десятка два или  более  человек зараз, и  велит своим

    присяжным открывать  по ним огонь рядами,  feu de file, пока почва не  будет

    очищена. Донос гражданина Лафлота  о заговоре в Люксембургской тюрьме принес

    свои плоды. Если  не  существует никакого повода  к  обвинению  человека или

    группы  людей, то у Фукье-Тенвиля всегда есть в  запасе заговор в тюрьме.  И

    Сансон   работает   все  проворнее  и   проворнее,  отправляя,  наконец,  до

    шестидесяти и  более человек в один раз. Это  праздник смерти:  ведь  только

    мертвые не возвращаются.

         О мрачный д'Эпремениль, что это за день 22 апреля, твой последний день!

    Этот зал дворца тот самый, где ты пять лет назад стоял  в утренних сумерках,

    ораторствуя  среди  бесконечных, полных пафоса речей  мятежного  парламента,

    приговоренный вместе с д'Агу к ссылке на Гиерские острова. Эти стены  все те

    же, но  остальное: люди, мятеж, пафос,  красноречие  -  смотри!  -  все  это

    исчезло, подобно  смутной  толпе  духов,  подобно  фантасмагории  умирающего

    мозга. С  д'Эпременилем,  в том же траурном  ряду  телег, едут  разные люди:

    здесь  Шапелье,  бывший  популярный  председатель  Учредительного  собрания,

    которого  менады  и  Майяр  встретили  в собственной  карете на  Версальской

    дороге.  Здесь  Туре,  также  бывший   председатель,  автор  конституционных

    законов;  когда-то,  давно,  мы  слышали, как  он  сказал  громким  голосом:

    "Учредительное собрание исполнило  свою миссию!" Здесь и благородный  старик

    Мальзерб, который, защищая  Людовика, потерял способность  говорить, подобно

    седой  старой скале, неожиданно растаявшей,  превратившись в воду;  он молча

    едет на смерть вместе со  своими  родными  - вместе с  дочерьми, сыновьями и

    внуками своими,  Ламуаньонами и Шатобрианами. Только  один молодой Шатобриан

    бродит теперь  среди племени  начезов под рев Ниагарского  водопада и  ропот

    бесконечных лесов.  Привет тебе,  великая природа, дикая,  но  не лживая, не

    злая,  не  чудовищная  мать.  Ты  не  формула,  не  бешеный  спор   гипотез,

    парламентского красноречия, статей конституции и  гильотины. Говори со мною,

    мать-природа,   и  пой  моему  больному  сердцу  свою  чудесную  бесконечную

    колыбельную песнь, и пусть все остальное пребудет вдали!

         Вот и другой ряд телег, в котором находится Елизавета, сестра Людовика.

    Ее процесс был похож на все остальные: заговоры и заговоры! Это была одна из

    самых кротких, самых невинных  женщин. С  нею сидела, среди двадцати четырех

    других,  когда-то  робкая,  а  теперь  мужественная   маркиза  де  Крюссоль,

    относившаяся к ней с живейшею преданностью. У подножия эшафота  Елизавета со

    слезами на глазах благодарила эту маркизу, выказывала  печаль, что  ничем не

    может  наградить  ее.  "Ах,  Madame,  если бы  ваше  королевское  высочество

    удостоили поцеловать меня, то все мои желания были  бы исполнены".  - "Очень

    охотно, маркиза, и от всего моего сердца"4. И вот  они у подножия

    эшафота! Королевская семья сократилась до двух членов: девочки и  маленького

    мальчика.  Мальчик,  некогда называвшийся дофином,  был отнят у своей матери

    еще при ее  жизни и отдан некоему ремесленнику Симону, кожевнику, служившему

    тогда при тюрьмах Тампля, чтобы воспитать его в  принципах санкюлотизма. Тот

    научил  его  пить,  ругаться,  петь  "Карманьолу".   Симон  попал  теперь  в

    муниципалитет,  а бедный  мальчик, спрятанный  в одной из  башен  Тампля, из

    которой он от  страха, растерянности  и преждевременной дряхлости  не  хочет

    выходить,  лежит, умирая среди грязи и  "мрака", в рубашке, не  менявшейся в

    течение   шести   месяцев.   Так  плачевно5  умирают,  никем   не

    оплаканные,  только бедные  дети, работающие на фабриках,  и другие подобные

    бедняки.

         Весна  посылает  свои зеленые  листья  и ясную  погоду:  светлый  май -

    светлее,  чем когда-либо, а  смерть не отдыхает.  Знаменитый  химик Лавуазье

    должен умереть;  химик Лавуазье  был  в свое время генеральным откупщиком, а

    теперь  все  генеральные  откупщики арестованы и должны  дать  отчет в своих

    доходах   и   умереть   за   то,   что   "замачивали   для   большего   веса

    табак"6; Лавуазье  просил дать ему еще две  недели  жизни,  чтобы

    закончить  некоторые опыты, но  "Республика не  нуждается  в таковых"; топор

    должен  исполнить  свое