Глава первая. БОГИ ЖАЖДУТ - Французская революция. Гильотина - Томас Карлейль - Революция - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Политические войны
Политика в разных странах
Основы политической теории
Демократия
Революция
Анархизм и социализм
Геополитика и хронополитика
Архивы
Сочинения

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 65      Главы: <   43.  44.  45.  46.  47.  48.  49.  50.  51.  52.  53. > 

    Глава первая. БОГИ ЖАЖДУТ

         Что же это за явление, называемое  революцией,  которое, подобно ангелу

    смерти,  нависло над  Францией, топя, расстреливая,  сражаясь, сверля  дула,

    выделывая человеческие  кожи?  Слово "революция"  - это лишь  несколько букв

    алфавита;  революция  же -  это явление,  которым  нельзя  овладеть, которое

    нельзя запереть под замок. Где оно  находится?  Что оно  такое? Это безумие,

    которое живет в сердцах  людей. Оно и в том, и в другом человеке; как ярость

    или как ужас  оно во всех людях. Невидимое, неосязаемое,  и, однако, никакой

    черный Азраиль*, распростерший крылья над половиной материка и размахивающий

    мечом от моря до моря, не мог бы быть большей действительностью.

         * В мусульманской мифологии ангел смерти.

         Объяснять,   как   вообще   понимается   объяснение,   развитие   этого

    революционного  правительства  - не наша задача. Человек не  может объяснить

    этого.  Паралитик Кутон, спрашивающий якобинца: "Что  ты сделал, чтобы  быть

    повешенным,  если  бы  победила  контрреволюция?";  мрачный   Сен-Жюст,   не

    достигший и 26  лет, объявляющий, что "революционеры найдут  покой только  в

    могиле"; зеленоликий Робеспьер, превратившийся в уксус и желчь; кроме  того,

    Амар  и Вадье, Колло и  Бийо -  как знать, какие мысли, предопределения  или

    предвидения  могли быть в головах этих  людей!  Упоминания об  их  мыслях не

    осталось;  смерть и  мрак окончательно смели  их. Но  если бы мы и  знали их

    мысли, все, которые они могли бы ясно выразить нам, какая бы  это была малая

    часть всего того,  что осуществилось или было  провозглашено  по данному ими

    сигналу! Уже не раз говорилось, что  это революционное правительство было не

    сознательное, а слепое,  роковое.  Каждый человек, окунувшийся в  окружающий

    его   воздух  революционного  фанатизма,   стремится  вперед,  увлекаемый  и

    увлекающий,  и становится  слепой, грубой  силой; да,  для  него нет отдыха,

    кроме успокоения  в могиле! Мрак и тайна ужасной  жестокости скрывают его от

    нас  в истории,  как и в  природе.  Эта хаотическая грозовая туча  со  своей

    непроглядной  тьмой,   со  своим  блеском  ослепительных  молний,   падающих

    зигзагами,  в наэлектризованном мире;  кто возьмется объяснить нам,  как это

    подготовлялось,  какие  тайны скрывались  в  темных  недрах  тучи,  из каких

    источников,  с  какими  особенностями  молния, содержащаяся  там,  падала  в

    смутном  блеске террора,  разрушительная и  саморазрушающаяся,  пока  это не

    кончилось?  Не  подобна  ли   в  сущности  природа  пожирающего  самое  себя

    санкюлотизма  мраку  Эреба, который  волею  провидения поднялся  на время  в

    царство лазури?  Можно  только различить, что из  этого мрака Эреба исходят,

    следуя одно за другим, почти не вызванные чьей-либо волей, но в силу великой

    необходимости, то ослепительная молния, то огненный  поток, разрушительные и

    саморазрушающиеся, пока не наступит конец.

         Роялизм   уничтожен,   "погружен",   как   говорят,   "в  тину  Луары";

    республиканизм  господствует внутри и вовне. Что  же  мы видим 15 марта 1794

    года? Арест, неожиданный как гром среди ясного неба, настигает такие жертвы,

    как  Эбер  (Pere  Duchesne),  книгопродавец  Моморо, клерк  Венсан,  генерал

    Ронсен,  высокопатриотичные   кордельеры,  наряженные  в  красные   колпаки,

    должностные  лица   Парижа,  почитатели  Разума,  командующие  революционной

    армией! Каких-нибудь  восемь  дней  назад  их  Клуб  кордельеров  сотрясался

    невиданными патриотическими речами. Эбер "сдерживал свой язык  и негодование

    в  течение этих двух месяцев при виде умеренных, тайных роялистов, Камиллов,

    Scelerats в самом Конвенте, но не мог сдерживаться долее; прибегнул бы, если

    бы не оказалось другого средства, к священному праву восстания". Так говорил

    Эбер в собрании кордельеров под гром аплодисментов, от которых дрожали своды

    зала1. Это было каких-нибудь восемь дней назад, а теперь, теперь!

    Они протирают глаза: нет, это не сон, они находятся в Люксембургской тюрьме.

    Среди них и простофиля Гобель; и это они, сжигавшие церкви!

         Сам Шометт, могущественный  прокурор,  agent national, как его называют

    теперь, который  мог "узнавать подозрительных по лицу", остается на  свободе

    только три  дня;  на третий  день он также  брошен  в  тюрьму.  Осунувшийся,

    посиневший,  входит этот agent national в то  самое  преддверие ада, куда он

    послал  столько   людей.  Заключенные  толпятся  вокруг   него,   издеваясь.

    "Верховный  национальный агент,  - говорит  один, - именем твоей бессмертной

    прокламации,  смотри! Я  подозрителен,  ты подозрителен, он подозрителен, мы

    подозрительны, вы подозрительны, они подозрительны!"

         Что  же все это значит?  А то, что открыт широко разветвленный заговор,

    все нити которого находятся  уже в  руках Барера. Что  могло  вызвать  такие

    скандальные  явления,   как   сжигание  церквей  и  атлетические  маскарады,

    способные сделать  революцию отвратительной,  как  не  золото  Питта?  Питт,

    несомненно;  он,  как  показывает  сверхъестественно-проницательное изучение

    предмета,  подкупил  эту   партию   Eranges,   чтобы  они  разыгрывали  свои

    фантастические плутни;  гремели в своем Клубе кордельеров  против умеренных;

    печатали  своего  "Pere Duchesne", поклонялись  Разуму в  голубом  платье  и

    красном колпаке; грабили алтари и приносили нам награбленное!

         Еще более несомненно и очевидно даже простому человеческому  глазу, что

    Клуб кордельеров сидит бледный от злобы и страха и  что он  "предал забвению

    Права  Человека" без результата. Но и якобинцы,  видимо, пребывают в сильном

    смущении и заняты "самоочисткой", как они это неоднократно делали во времена

    заговоров  и народных  бедствий.  И не один Камиль  Демулен  навлек на  себя

    подозрения; слышится  ропот и  против  самого  Дантона,  но  Дантон  окриком

    заставил  замолчать  обвинителей, и  Робеспьер положил  конец недоразумению,

    "обняв его на трибуне".

         Кому же  может  теперь довериться Республика и ревностно  охраняющая ее

    Мать   патриотизма,   в   эти   времена   соблазнов   и   сверхъестественной

    проницательности? Так как существует заговор иностранцев, заговор умеренных,

    заговор  "бешеных",  всевозможные  заговоры,  ясно,  что  вокруг  нас  сети,

    протянутые повсюду, смертоносные западни и ловушки, созданные золотом Питта!

    Неподкупный Робеспьер устранил Клоотса, так называемого оратора человечества

    с  его  "Доказательствами  магометанской  религии"  и  лепетом  о  всемирной

    республике, и барон  Клоотс  вместе с мятежным портным Пейном уже два месяца

    сидят  в  Люксембургской тюрьме как сообщники заговора иностранцев.  Делегат

    Фелиппо изгнан,  он возвратился  из Вандеи с нелестным отзывом о бездельнике

    Россиньоле и о принятом  нами способе усмирения восстания. Отрекись от своих

    слов, Фелиппо, отрекись, умоляем тебя! Но  Фелиппо  не  хочет отречься - его

    устраняют.

         Депутат Фабр д'Эглантин, знаменитый  сотрудник календаря  Ромма, изгнан

    из   Конвента   и   заключен  в   Люксембургскую  тюрьму.  Его  обвиняют   в

    злоупотреблении своим  депутатским  званием,  в  мошеннических  операциях "с

    деньгами Индской компании". В том же обвиняют Шабо и Базира, и все трое ждут

    в  тюрьме  своей  участи. Исключен  из  Якобинского клуба и  Вестерман, друг

    Дантона; он предводительствовал марсельцами 10 августа и  славно сражался  в

    Вандее, но  так же  нехорошо отозвался  о негодяе Россиньоле, и счастье его,

    если  и  он  не  попадет в Люксембург!  А с  Проли  и Гуцманом,  сообщниками

    заговора иностранцев, уже  покончено,  равно  как  и с  Перейрой, хотя  он и

    бежал;  "его  взяли  переодетым  поваром  в  таверне".  Я  подозрителен,  ты

    подозрителен, он подозрителен!

         Великое  сердце Дантона измучено всем этим. Он уехал в родной  Арси  на

    короткое время, чтобы отдохнуть от этих мрачных паучьих тенет, от этого мира

    жестокости, ужаса и подозрений.  Приветствую тебя, бессмертная мать-природа,

    с  твоей  весенней  зеленью,  твоими  милыми  семейными  привязанностями   и

    воспоминаниями! Ты  одна не изменяешь,  когда  все  изменяет!  Титан, молча,

    бродит по берегам журчащей Обе, в зеленеющих родных уголках, знавших его еще

    мальчиком, и размышляет, каким может быть конец всего этого.

         Всего удивительнее  то, что  исключен Камиль Демулен. Приведенный  выше

    вопрос Кутона может служить образчиком  этого якобинского очищения: "Что  ты

    сделал,  чтобы быть  повешенным,  если  бы победила контрреволюция?"  Камиль

    знал, что ответить на этот вопрос, и все  же  он  исключен! Правда, Камиль в

    начале  прошлого  декабря начал  издавать  новый журнал или серию памфлетов,

    озаглавленную "Vieux Cordelier"  ("Старый  кордельер"). Камиль, не боявшийся

    когда-то   "обнимать  Свободу  на  куче   смертных  тел",   начинает  теперь

    спрашивать: не  должен ли среди стольких арестовывающих и карающих комитетов

    существовать "комитет  милосердия"? "Сен-Жюст, -  замечает он, - чрезвычайно

    торжественный молодой республиканец, который носит свою голову, как св. Дары

    или как истинное  вместилище  св.  Духа". Камиль, этот  старый  кордельер, -

    Дантон и  он  были  из первых  кордельеров  - мечет огненные  стрелы в новых

    кордельеров, этих Эберов, Моморо,  с их  крикливой жестокостью и  низостями,

    как бог-солнце (бедный Камиль был поэт) в змия, рожденного из грязи.

         Естественно,  эбертистский змий шипел  и извивался,  угрожал "священным

    правом восстания"  и, как  мы  видели, попал в тюрьму. Мало того,  Камиль со

    своим прежним остроумием, находчивостью и грациозной  иронией, переводя  "из

    Тацита  о   царствовании  Тиберия",  пускает   шпильки  в   самый  "закон  о

    подозрительных",  делая  его ненавистным.  Два  раза в  декаду  выходят  его

    кипучие страницы, полные остроумия,  юмора, гармоничной простоты и  глубины.

    Эти страницы  -одно из самых замечательных  явлений  той мрачной эпохи;  они

    смело  поражают сверкающими  стрелами  безобразия вроде головы, носимой, как

    св. Дары, или идолов Юггернавто, к великой радости Жозефины Богарне и других

    пяти  с  лишком тысяч  подозрительных, наполняющих  12 парижских  тюрем, над

    которыми еще брезжит луч  надежды! Робеспьер, сначала одобрявший, не  знает,

    наконец,  что  и  думать,  а затем решает со  своими якобинцами, что  Камиль

    должен  быть исключен.  Истинный республиканец  по  духу этот  Камиль,  но с

    самыми безрассудными выходками; аристократы и умеренные  искусно  развращают

    его;  якобинизм находится в  крайнем затруднении, весь опутанный заговорами,

    подкупами, западнями  и ловушками  врага  рода  человеческого Питта.  Первый

    номер журнала  Камиля  начинается словами: "О Питт!"; последний помечен 15-м

    плювиоза года второго, т. е. 3 февраля 1794 года, и  оканчивается следующими

    словами Моктесумы: "Les dieux ont soif (Боги жаждут)".

         Но как бы то ни было, эбертисты сидят в тюрьме  всего девять  дней.  24

    марта революционная колесница  везет среди  уличной суеты новый груз: Эбера,

    Венсана, Моморо, Ронсена, всего 19 человек; замечательно, что с ними сидит и

    Клоотс, оратор человечества. Все они  собраны в кучу, в смешение неописуемых

    жизней и совершают  теперь свой последний  путь. Ничто  не  поможет: все они

    должны  "посмотреть  в  маленькое  окошко";  все  должны "чихнуть  в  мешок"

    (eternuer dans  le  sac); как они заставляли это делать других, так заставят

    теперь их самих.  Святая гильотина, думается  мне,  хуже, чем святые древних

    суеверий, это  - святой, пожирающий  людей.  Клоотс все  еще с видом тонкого

    сарказма  старается  шутить, излагать  "аргументы  материализма" и  требует,

    чтобы  его  казнили последним;  "он хочет установить некоторые принципы", из

    которых философия,  кажется, до сих пор не извлекла никакой пользы.  Генерал

    Ронсен  все  еще смотрит  вперед  с  вызывающим видом, повелительным взором;

    остальные оцепенели в бледном отчаянии. Бедный книгопродавец Моморо, ни один

    аграрный закон еще не осуществился, они могли бы с таким же успехом повесить

    тебя в Эвре 20 месяцев назад, когда жирондист Бюзо помешал этому. Эбер (Pere

    Duchesne)  никогда  более  не  прибегнет  в  этом  мире  к священному  праву

    восстания: он  сидит уныло,  с опущенной  на грудь  головой; красные колпаки

    кричат  вокруг него,  пародируя  его  газетные статьи:  "Великий  гнев  Pere

    Duchesne'а!" Все они погибают, и  мешок принимает  их  головы. В продолжение

    некоторого периода истории  мелькают 19 призраков, невнятно крича и бормоча,

    пока забвение не поглотит их.

         Сама  революционная армия распущена на неделю по домам, так как генерал

    сделался  призраком.   Таким   образом   и  заговор   "бешеных"   сметен   с

    республиканской почвы, и  здесь также удалось без вреда для  себя уничтожить

    наполненные приманками ловушки этого Питта, и снова господствует радость  по

    поводу раскрытого заговора. Стало быть, правда, что революция пожирает своих

    собственных детей? Всякая анархия по природе своей не только разрушительна.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 65      Главы: <   43.  44.  45.  46.  47.  48.  49.  50.  51.  52.  53. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.