Глава вторая. СМЕРТЬ - Французская революция. Гильотина - Томас Карлейль - Революция - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Политические войны
Политика в разных странах
Основы политической теории
Демократия
Революция
Анархизм и социализм
Геополитика и хронополитика
Архивы
Сочинения

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 65      Главы: <   36.  37.  38.  39.  40.  41.  42.  43.  44.  45.  46. > 

    Глава вторая. СМЕРТЬ

         В первые  дни  ноября нужно  отметить  одно мимолетное обстоятельство -

    последний путь  в свой  вечный дом  Филиппа  Орлеанского-Эгалите. Филипп был

    "обвинен" вместе с жирондистами, к удивлению их и своему собственному, но не

    был  судим одновременно  с ними.  Они  были уже осуждены и  казнены дня  три

    назад,  когда Филипп, после своего  полугодового заключения в  Марселе,  был

    привезен в Париж. Это происходило, по нашему расчету, 3 ноября 1793 года.

         В этот же  самый день заключены под стражу две знаменитые женщины: г-жа

    Дюбарри   и   Жозефина   Богарне.  Несчастная   Дюбарри,  некогда   графиня,

    возвратилась  из  Лондона, и  ее  схватили не  только как  бывшую  любовницу

    покойного короля и уже поэтому подозрительную, но и по обвинению  в том, что

    она "снабжала эмигрантов деньгами". Одновременно с ней  заключена  в  тюрьму

    жена Богарне, которой скоро суждено стать вдовой; это Жозефина Таше Богарне,

    будущая  императрица  Жозефина   Бонапарт;  чернокожая   прорицательница  из

    тропиков давно предсказала ей, что она будет королевой, и даже более того. В

    те же самые часы бедный Адам Люкс, почти помещавшийся и, по словам Форстера,

    "не  принимавший пищи в последние три недели", отправляется  на гильотину за

    свою брошюру о Шарлотте Корде:  "он взбежал на эшафот и  сказал, что умирает

    за  нее с великой радостью". Вот с какими спутниками  приезжает Филипп. Ибо,

    называется  ли месяц  брюмером года второго  Свободы или ноябрем  1793  года

    рабства, работа гильотины не прекращается. Guillotine va toujours.

         Обвинительный  акт Филиппа быстро  составлен; судьи его быстро пришли к

    убеждению.  Он обвинен в роялизме, заговоре и многом другом; ему вменяется в

    вину даже то, что он подал голос за казнь  Людовика, хотя он и  отвечает: "Я

    подал голос по убеждению  и  совести".  Он приговорен  к немедленной смерти;

    наступающий мрачный  день 6 ноября - последний, который суждено ему  видеть.

    Выслушав  приговор, Филипп, говорит Монгайяр, пожелал позавтракать: он  съел

    "изрядное  количество  устриц,  две  котлеты,  выпил  добрую  часть  бутылки

    превосходного кларета",  и все  это  с  явным  удовольствием.  Затем  явился

    революционный судья, или  официальный эмиссар Конвента, и заявил ему, что он

    может  оказать  некоторую  услугу  государству,  открыв  правду относительно

    каких-нибудь  заговоров.  Филипп  ответил,  что  после  всего   происшедшего

    государство,  как ему  кажется, имеет мало прав  на  него;  тем не  менее  в

    интересах свободы он, еще располагая свободным временем, согласен, если  ему

    зададут  разумный  вопрос, дать  разумный ответ. Он облокотился, как говорит

    Монгайяр,   на  каминную  доску   и,  судя  по  выражению  лица,  с  большим

    спокойствием разговаривал вполголоса с эмиссаром, пока не истекли данные ему

    свободные минуты, после чего эмиссар ушел.

         В  дверях  Консьержери  осанка  Филиппа была уверенна и  непринужденна,

    почти повелительна. Прошло  без  малого  пять  лет с тех пор, как  Филипп  с

    любезным видом  стоял  под  этими же  каменными сводами  и спрашивал  короля

    Людовика:  "Было ли то парламентским заседанием под председательством короля

    или судилищем?" О небо! Трое простых разбойников должны были  ехать на казнь

    вместе  с ним,  и  некоторые утверждают, что  он  протестовал  против  такой

    компании,   и  его   пришлось  втащить   на  повозку!5   Но   это

    неправдоподобно...  Протестовал  он  или  нет,  а  наводящая   ужас  повозка

    выезжает. Костюм Филиппа отличается  изяществом:  зеленый  кафтан, жилет  из

    белого  пике,  желтые  лосевые брюки, блестящие,  как  зеркало, сапоги;  его

    осанка по-прежнему  спокойна, бесстрастна и холодно  непринужденна. Повозка,

    осыпаемая  проклятиями, медленно проезжает,  улицу  за улицей,  мимо  дворца

    Эгалите,  некогда  Пале-Руаяля!  Жестокая  чернь останавливает  ее здесь  на

    несколько  минут: говорят, г-жа Бюффон выглянула здесь посмотреть на него, в

    головном уборе Иезавели. На стене  из  дикого камня были выведены  огромными

    трехцветными буквами  слова:  "Республика,  единая  и нераздельная; Свобода,

    Равенство, Братство  или Смерть;  Национальная собственность". Глаза Филиппа

    блеснули на мгновение дьявольским огнем, но  он тотчас  же  погас,  и Филипп

    продолжал  сидеть бесстрастный,  холодно-вежливый.  На эшафоте, когда Сансон

    собирался снять  с  него  сапоги,  осужденный сказал:  "Оставьте;  они лучше

    снимутся после, а теперь поспешим (depechons nous)!"

         Значит, и  у Филиппа Эгалите  были свои добродетели?  Упаси боже, чтобы

    был хотя бы  один человек без  них! Он имел уже ту  добродетель, что  прожил

    весело  до  45  лет;  быть  может, были  и  другие, но  какие, мы  не знаем.

    Несомненно только, что ни о ком из смертных не рассказывали так много фактов

    и так много небылиц, как о нем. Он  был якобинским принцем крови, подумайте,

    какая  комбинация. К тому же он жил в век памфлетов, а не в  века Нерона или

    Борджиа.  Этого с нас довольно;  хаос дал его  и  вновь  поглотил; пожелаем,

    чтобы  он  долго или никогда больше  не  производил  ему  подобного! Храбрый

    молодой  Орлеан-Эгалите, лишенный всего,  за исключением жизни, отправился в

    Кур,  в  кантоне  Граабюндене,  под  именем  Корби  преподавать  математику.

    Семейство Эгалите пришло в полный упадок.

         Гораздо более благородная  жертва  следует за Филиппом,  одна  из  тех,

    память о которых  живет  несколько столетий,  -  Жанна  Мария  Флипон,  жена

    Ролана. Царственной, великой в своей молчаливой скорби казалась она Риуффу в

    своей тюрьме. "Что-то большее, чем  обыкновенно  находишь во  взорах женщин,

    отражалось6 в ее больших черных глазах,  полных выразительности и

    мягкости. Она часто говорила со мной через решетку; мы все вокруг внимали ей

    с   восторгом  и  удивлением:  она  говорила  так  правильно,  гармонично  и

    выразительно, что  речь ее  походила  на музыку, которой  никогда  не  мог в

    полной  мере насладиться слух. Ее беседы были серьезны,  но не холодны; речи

    этой  прелестной  женщины  были искренни  и мужественны,  как  речи великого

    мужчины".  И,   однако,  ее  горничная   говорила   нам:  "Перед   вами  она

    сдерживается; но в своей комнате она сидит иногда часа по три, облокотясь на

    окно, и плачет". Она находилась в тюрьме с 1 июня, однажды освобожденная, но

    снова задержанная в тот же час. Дни ее проходили в волнении и неизвестности,

    которая скоро  перешла в твердую уверенность в неизбежности смерти. В тюрьме

    Аббатства  она  занимала комнату Шарлотты  Корде.  Здесь, в Консьержери, она

    беседует  с Риуффом, с экс-министром  Клавьером,  называет 22 обезглавленных

    "nos amis" (нашими друзьями), за которыми мы скоро последуем. В течение этих

    пяти месяцев ею были написаны мемуары, которые еще и теперь читает весь мир.

         Но  вот  8  ноября, "одетая  в белое", рассказывает Риуфф, "с длинными,

    ниспадающими  до  пояса"  черными  волосами,  она отправляется в  зал  суда.

    Возвращаясь быстрыми шагами, она подняла палец, чтобы показать нам, что  она

    осуждена;  ее глаза,  казалось,  были  влажны.  Вопросы  Фукье-Тенвиля  были

    "грубы"; оскорбленная женская  честь бросала их ему обратно с гневом, не без

    слез.

         Теперь,  когда короткие приготовления кончены, предстоит и ей совершить

    свой   последний  путь.  С  нею   ехал   Ламарш,   "заведовавший  печатанием

    ассигнаций". Жанна  Ролан старается ободрить  его,  поднять упавший дух его.

    Прибыв к подножию эшафота, она просит дать ей перо и бумагу, "чтобы записать

    странные мысли, пришедшие ей на ум"7, - замечательное требование,

    в котором ей, однако, было отказано. Посмотрев на стоящую на  площади статую

    Свободы,  она  с  горечью заметила: "О Свобода,  какие  дела творятся  твоим

    именем!"  Ради  Ламарша она хочет умереть первой, "чтобы показать  ему,  как

    легко умирать". Это противоречит приказу, возразил Сансон. "Полноте, неужели

    вы откажете женщине в ее последней просьбе?" Сансон уступил.

         Благородное белое видение с гордым царственным  лицом, мягкими, гордыми

    глазами,  длинными черными волосами, ниспадающими  до пояса, и с отважнейшим

    сердцем, какое когда-либо  билось в груди женщины!  Подобно греческой статуе

    из белого  мрамора,  законченно ясная, она  сияет,  надолго  памятная  среди

    мрачных развалин окружающего. Хвала великой природе, которая в городе Париже

    в эпоху дворянских  чувств и  помпадурства смогла  создать  Жанну  Флипон  и

    воспитать в  ней  чистую женственность, хотя и на  логиках,  энциклопедиях и

    евангелии  по  Жан  Жаку! Биографы  будут долго  помнить ее  просьбу о пере,

    "чтобы записать странные мысли, пришедшие на ум". Это  как бы  маленький луч

    света, проливающий теплоту и что-то священное надо всем, что предшествовало.

    В ней также  было нечто неопределимое; она также  была дочерью бесконечного;

    существуют тайны, о  которых и  не снилось философии!  Она оставила  длинную

    рукопись с  наставлениями  своей маленькой дочери и говорила, что муж ее  не

    переживет ее.

         Еще более жестокой была судьба бедного Байи, председателя Национального

    собрания  и  первого мэра  города  Парижа,  осужденного  теперь за  роялизм,

    лафайетизм, за дело с красным флагом на Марсовом поле, можно сказать, вообще

    за то, что он оставил астрономию и вмешался в революцию. 10 ноября 1793 года

    под  холодным  мелким дождем бедного  Байи  везут по  улицам;  ревущая чернь

    осыпает  его проклятиями, забрасывает  грязью, размахивает  в насмешку перед

    его  лицом горящим  или  дымящимся  красным  флагом.  Безвинный старец сидит

    молча,  ни у кого  не возбуждая сострадания. Повозка,  медленно двигаясь под

    мокрой изморосью, достигает  Марсова  поля. "Не здесь! - с проклятиями вопит

    чернь. - Такая кровь не должна пятнать Алтарь  Отечества; не  здесь;  вон на

    той куче  мусора,  на берегу  реки!" И  власти внимают  ей.  Гильотина снята

    окоченевшими от мокрого снега руками и перевезена на берег реки,  где  опять

    медленно  устанавливается окоченевшими  руками. Усталое сердце  старика  еще

    отбивает  удар  за ударом в  продолжение долгих  часов среди  проклятий, под

    леденящим дождем! "Байи, ты дрожишь!" -  замечает кто-то. "От  холода,  друг

    мой" (Mon ami, c'est de froid), - отвечает  Байи. Более  жестокого  конца не

    испытал ни один смертный8.

         Несколько дней  спустя Ролан,  получив известие о случившемся 8 ноября,

    обнимает своих дорогих друзей в Руане, покидая  их гостеприимный дом, давший

    ему  убежище, и  уезжает  после  прощания, слишком печального  для слез.  На

    другой день,  утром 16 ноября, "в  нескольких  милях от  Руана, по дороге на

    Париж, близ Бур-Бодуана, в аллее Нормана" виднеется сидящая, прислонившись к

    дереву,  фигура   человека  с   суровым  морщинистым  лицом,  застывшего   в

    неподвижности  смерти; в груди  его торчал  стилет, и у  ног  лежала записка

    такого содержания: "Кто бы ни был ты, нашедший меня лежащим здесь, почти мои

    останки.  Это  останки  человека,  посвятившего всю жизнь  тому, чтобы  быть

    полезным,  и умершего,  как  он жил, добродетельным  и честным. Не страх,  а

    негодование  заставило  меня  покинуть  мое уединение, узнав,  что моя  жена

    убита.    Я   не   желал   долее    оставаться   на    земле,   оскверненной

    преступлениями"9.

         Барнав  держал себя  перед  Революционным  трибуналом в высшей  степени

    мужественно, но  это  не помогло ему. За ним  послали в  Гренобль, чтобы  он

    испил одну  чашу с другими. Напрасно красноречие, судебное или  всякое иное,

    пред  безгласными  сотрудниками Тенвиля.  Барнаву  еще только 32  года, а он

    испытал уже много превратностей судьбы. Еще недавно мы  видели  его на верху

    колеса фортуны, когда его слова были законом для всех патриотов, а теперь он

    уже на самом низу колеса, в бурных прениях  с трибуналом Тенвиля, обрекающим

    его на смерть10. Петион, некогда принадлежавший к крайней левой и

    прозванный добродетельным Петионом, где он теперь? Умер гражданской  смертью

    в пещерах  Сент-Эмилиона  и  будет обглодан собаками. А  Робеспьер, которого

    народ нес рядом с ним на  плечах, заседает  теперь  в Комитете общественного

    спасения, граждански  еще  живой,  но  и он  не  будет  жить  вечно.  Так-то

    головокружительно быстро несется  и  кружится  диким ревом  это  неизмеримое

    tourmentum  революции! Взор не  успевает следить  за ним. Барнав на  эшафоте

    топнул ногой, и слышно было, как он произнес, взглянув на небо: "Так это моя

    награда?"

         Депутат и бывший прокурор Манюэль уже  умер; скоро за  ним последует  и

    депутат Осселен*,  также  прославившийся  в  августе  и  сентябре,  и  Рабо,

    изменнически открытый в своем  убежище  между  двумя  стенами,  и брат Рабо.

    Немало жертв из числа национальных депутатов! Есть и генералы:  сын генерала

    Кюстина   не   может   защитить  честь  своего  отца,  так  как  и  сын  уже

    гильотинирован. Кюстин, бывший дворянин, был заменен плебеем Ушаром, но и он

    не  имел  удачи  на севе  ре, и  ему не  было пощады;  он погиб  на  площади

    Революции  после  покушения  на  самоубийство  в тюрьме.  И  генералы Бирон,

    Богарне,  Брюне  также неудачники,  и непреклонный  старый Люкнер со  своими

    начинающими  слезиться глазами, и эльзасец  Вестерманн в Вандее,  храбрый  и

    деятельный, - никто  из них не может, как поет псаломщик, избавить душу свою

    от смерти.

         * Осселен Шарль Никола (1752-1794) - депутат Конвента от Парижа.

         Как  деятельны  революционные  комитеты и секции  с  их ежедневными  40

    полупенсами!  Арест за арестом  следуют  быстро,  непрерывно, сопровождаемые

    смертью.  Экс-министр  Клавьер покончил самоубийством  в тюрьме. Экс-министр

    Лебрен,  схваченный  на   сеновале  в  одежде  рабочего,  немедленно  предан

    смерти11.  Барер метко  назвал это  "чеканкой  монеты на  площади

    Революции",  так как  всегда "имущество виновного, если  он  имеет таковое",

    конфискуется. Во избежание случайностей издается даже закон, в силу которого

    самоубийство  не   должно   обездоливать  нацию:   преступник,   покончивший

    самоубийством, ни в коем случае не избавляется от конфискации его имущества.

    Поэтому  трепещите, все виновные, и  подозреваемые, и богатые, - словом, все

    категории  людей  в  штанах  с  застежками!  Люксембургский  дворец, некогда

    королевский,  превратился в огромную отвратительную тюрьму; дворец Шантильи,

    некогда  принадлежавший Конде, - также,  а их владельцы - в Бланкенберге, по

    ту сторону Рейна. В Париже  теперь около 12 тюрем, во всей Франции их  около

    44 тысяч: туда  густой  толпой,  как  пожелтевшие  осенние  листья,  с шумом

    направляются  подозреваемые,  стряхиваемые  революционными  комитетами;  они

    сметаются туда, как  в  кладовую,  в  виде запасов  для  Сансона и  Тенвиля.

    "Гильотина работает исправно" (La Guillotine ne va pas mal).

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 65      Главы: <   36.  37.  38.  39.  40.  41.  42.  43.  44.  45.  46. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.