Семинар №3 - Французская революция. Гильотина - Томас Карлейль - Революция - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Политические войны
Политика в разных странах
Основы политической теории
Демократия
Революция
Анархизм и социализм
Геополитика и хронополитика
Архивы
Сочинения

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 65      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11. > 

    Глава вторая. ДАНТОН

         Полезнее  срытия  Лонгви или порицания бедных запыленных солдат или  их

    жен было то,  что накануне  вечером  Дантон  явился в Собрание и  потребовал

    декрета о розыске оружия, раз его не выдают добровольно. Для этой цели пусть

    будут  произведены  "обыски  домов" со всей  строгостью закона.  Надо искать

    оружие,  лошадей,  - аристократы катаются  в каретах, а патриотам не на  чем

    вывезти  пушки  - и вообще  военную амуницию "в домах подозрительных  лиц" и

    даже,  если понадобится,  хватать и  заключать  в тюрьму самих  этих  лиц! В

    тюрьмах  их  заговоры  будут безопасны; в  тюрьмах они  будут как бы  нашими

    заложниками и окажутся небесполезными. Энергичный министр юстиции потребовал

    этот декрет  вчера  вечером  и  получил  его, а сегодня  вечером декрет  уже

    приводится  в  исполнение;  к  этому  приступают  в  то  самое время,  когда

    запыленных  солдат из Лонгви приветствуют криками "Mourir!". Подсчитано, что

    таким способом удалось добыть  две тысячи ружей  с принадлежностями  и около

    400 голов новых заключенных; аристократические  сердца охвачены таким ужасом

    и унынием, что все, кроме  патриотов, да  и сами  патриоты,  если  б  только

    избавились от своего смертельного  страха,  прониклись бы  состраданием. Да,

    messieurs,  если  герцог Брауншвейгский  испепелит  Париж, то он,  вероятно,

    испепелит  заодно  и парижские тюрьмы;  если мы  побледнели от  ужаса, то мы

    передаем  наш ужас другим со всей бездной напастей,  заключенных в нем; всех

    нас несет один и тот же утлый корабль по бурно вздымающимся волнам.

         Можно  судить,   какая   суматоха   поднялась   среди  "тридцати  тысяч

    роялистов": заговорщики или  подозреваемые в заговорах забивались  глубже  в

    свои тайники, подобно Бертрану Мольвилю,  и упорно смотрели по направлению к

    Лонгви в надежде,  что погода останется хорошей.  Иные переодевались лакеями

    по примеру Нарбонна, уехавшего в Англию под  видом слуги д-ра Больмана; г-жа

    де Сталь в невыразимом горе  много  хлопотала, в качестве  "сестры  по перу"

    обращалась к Манюэлю, взывала даже к секретарю Тальену8.  Роялист

    и  памфлетист  Пельтье дает  трогательное  (и  не лишенное яркого  колорита)

    описание ужасов  того вечера: "С  пяти часов  пополудни огромный город вдруг

    погружается в тишину; слышен только  бой  барабанов, топот марширующих ног и

    время от времени  страшный стук в чью-нибудь дверь, перед которой появляется

    трехцветный комиссар со своими  синими гвардейцами. Все улицы пусты, говорит

    Пельтье,  и  заняты  с  обоих концов  гвардейцами; всем  гражданам приказано

    сидеть по домам. По реке  плавают  лодки с  часовыми,  чтобы  мы  не убежали

    водой;  заставы   герметически  закрыты.  Ужасно!   Солнце  сияет,  спокойно

    склоняясь  к западу на безоблачном  синем  небе, а  Париж словно  заснул или

    вымер: Париж затаил дыхание, дожидаясь  готового разразиться над ним удара".

    Бедный Пельтье! Конец "Деяниям апостолов" и твоим веселым передовым статьям,

    они полны теперь  горечи и серьезности; острая сатира  превратилась в грубые

    пики  (выкованные  из решеток), и вся логика свелась к примитивному  тезису:

    око за  око, зуб за зуб!  Пельтье, с грустью осознающий это, ныряет глубоко,

    ускользает  невредимым в  Англию, чтобы  начать там новую  чернильную войну;

    через  некоторое  время  он  будет  предан  суду  присяжных  и,  оправданный

    красноречием молодых вигов, станет всемирно знаменит на один день.

         Из "тридцати тысяч" большая  часть, разумеется, была оставлена в покое,

    но, как мы уже  сказали,  400 человек, указанных в  качестве "подозрительных

    лиц", были арестованы, и  неописуемый ужас охватил всех.  Горе  виновному  в

    заговорах, антигражданственности, роялизме,  фейянизме.  Горе  виновному или

    невиновному,  но имеющему врага в своей секции, который донесет на  него как

    на виновного! Арестованы бедный старик де Казотт и его молодая любимая дочь,

    не пожелавшая  покинуть отца. Зачем,  Казотт, ты переменил писание романов и

    "Diable  Amoureux"  на  такую  реальность?  Арестован  несчастный старый  де

    Сомбрей, на  которого патриоты косились  еще с  бастильских дней  и которого

    также не хочет покинуть нежная дочь. Молодые, с трудом  подавляющие слезы, и

    слабая, дрожащая  старость,  напрягающая  последние силы... О братья  мои  и

    сестры!

         Уходят в тюрьму известные и знаменитые люди; уходят  и безвестные, если

    у  них  есть  обвинитель.  Попадает  в тюрьму муж графини  де Ламот, героини

    ожерелья  (сама  она давно уже  раздавлена на  лондонской мостовой), но  его

    освобождают. Грубый де Моранд из "Courrier de l'Europe" в  отчаянии ковыляет

    взад и  вперед  по камере, но  и его скоро выпускают, так как час его еще не

    пробил. Адвоката Матона де ла Варенна, слабого здоровьем, отрывают от матери

    и  родственников; трехцветный  Россиньол  (ювелирный подмастерье и мошенник,

    теперь влиятельный  человек) припоминает  старую защитительную речь  Матона!

    Попадает Журниак де Сен-Меар, искренний солдат,  находившийся во время бунта

    в Нанси  в "мятежном Королевском полку" - не  на той стороне, где следовало.

    Печальнее  всего   то,  что  арестовывают  аббата   Сикара,  священника,  не

    пожелавшего принести присягу, но учившего глухих и  немых; он говорит, что в

    его секции был человек, таивший на него злобу; этот единственный враг в свое

    время  издает  приказ о  его  аресте,  и  удар попадает в цель.  В  квартале

    Арсенала немые сердца плачут, жалуются  знаками, дикими жестами на то, что у

    них отняли чудотворного целителя, даровавшего им способность речи.

         Можно себе  представить,  какой  вид имеют  тюрьмы после этих арестов в

    вечер  29-го  и  после  большего или меньшего числа арестов, производившихся

    денно  и  нощно  начиная  с  1-го!  В них царят давка и  смятение,  теснота,

    сумятица, насилие и  ужас. Из друзей бедной королевы, последовавших за нею в

    Тампль и  отправленных оттуда по другим  тюрьмам, некоторых, как,  например,

    гувернантку  де  Турзель,  отпускают,  но  бедную  принцессу де  Ламбаль  не

    выпускают, и она ожидает решения своей участи за  железными решетками тюрьмы

    Лафорс.

         Среди нескольких сот арестованных и препровожденных в городскую Ратушу,

    в собрания секций, в дома предварительного заключения, куда они брошены, как

    в  хлев, мы должны упомянуть еще  об  одном:  о Кароне  де  Бомарше,  авторе

    "Фигаро", победителе "парламентов Мопу"  и адских  псов Гезмана,  о Бомарше,

    некогда причисленном к полубогам, а ныне? Мы покинули его  на самом взлете -

    и какое ужасное падение теперь,  когда мы снова видим его! "В полночь" (было

    всего 12 августа) "в  комнату  входит  слуга в рубашке" с широко  раскрытыми

    глазами: "Monsieur, вставайте, весь народ пришел за вами; они стучат, словно

    хотят  взломать  двери".  "И  они действительно  стучали в  двери  ужасающим

    образом (d'une facon terrible). Я накинул камзол, забыв даже жилет, на ногах

    комнатные  туфли;  говорю  со  слугой".  Но  он,  увы,  отвечает  несвязными

    отрицаниями, паническими возгласами. Сквозь ставни и  щели, спереди и сзади,

    тусклые фонари высвечивают  улицу, заполненную шумной толпой  с  истощенными

    лицами и поднятыми  пиками.  В отчаянии мечешься, ища выхода, и  не находишь

    его; приходится спрятаться внизу, в шкафу с посудой, и стоять в нем, замирая

    от страха, в  неподобающем одеянии "в течение четырех с лишним часов", в  то

    время как в  замочной скважине мелькают огни, а над головой слышен топот ног

    и  сатанинский шум! Старые  дамы  в этом  квартале вскакивали с  визгом (как

    рассказывали на следующее утро),  звонили своим горничным,  чтобы те дали им

    успокоительных  капель, а  старики  в  одних сорочках  "перескакивали  через

    садовые ограды"  и бежали, хотя  никто их  не преследовал;  один из  них,  к

    несчастью, сломал  себе  ногу9.  Вот как дурно кончилась торговая

    сделка с выписанными из Голландии (и так и не пришедшими) 60 тысячами ружей.

         Бомарше  спасся  на этот раз, но  не на следующий, десять дней  спустя.

    Вечером 29-го он все  еще находится в  этом тюремном хаосе в самом печальном

    положении,  не будучи  в  состоянии  добиться не  только правосудия, но даже

    того,  чтобы  его  выслушали.  "Панис  чешет  себе  голову",  когда   с  ним

    заговаривают,  и  удирает.  Однако  пусть поклонники  "Фигаро"  узнают,  что

    прокурор Манюэль, собрат  по перу, разыскал и еще раз освободил Бомарше.  Но

    как тощий полубог, лишенный теперь своего блеска, принужден  был прятаться в

    амбарах, блуждать по вспаханным полям, трепеща за свою жизнь; как он выжидал

    под  желобами,  сидел  в темноте  "на  бульваре,  между  кучами булыжника  и

    строительного  камня",  тщетно добиваясь слова от какого-нибудь министра или

    секретаря министра относительно этих проклятых голландских ружей, в то время

    как  в  сердце  кипели  тоска,  страх и  подавленное собачье бешенство;  как

    резвый,  злобный  пес,  некогда  достойный принадлежать  Диане, ломает  свои

    старые зубы,  грызя  один  гранит,  и  принужден  "бежать  в  Англию";  как,

    вернувшись из  Англии,  он заползает в угол и лежит спокойно, без зубов (без

    денег), -  все это почитатели "Фигаро" пусть представят себе  сами и прольют

    слезу сожаления. Мы же  без слез,  но  с сожалением шлем поблекшему упрямому

    коллеге  прощальный привет. "Фигаро" его вернулся  на  французскую сцену и в

    настоящее время даже называется иными лучшей его пьесой. Действительно, пока

    жизнь  человеческая  основывается только на искусственности  и бесплодности,

    пока каждое новое возмущение  и смена династии выносят на поверхность только

    новый слой сухого щебня и не видно  еще прочного грунта, - разве  не полезно

    протестовать против такой жизни всякими путями, хотя бы и в форме "Фигаро"?

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 65      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.