Семинар №18 - Французская революция. Гильотина - Томас Карлейль - Революция - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Политические войны
Политика в разных странах
Основы политической теории
Демократия
Революция
Анархизм и социализм
Геополитика и хронополитика
Архивы
Сочинения

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 65      Главы: <   12.  13.  14.  15.  16.  17.  18.  19.  20.  21.  22. > 

    Глава шестая. ПЕРЕД СУДОМ

         Между тем  по истечении приблизительно пяти недель  вопрос о суде снова

    всплывает, на этот раз в более практической, чем когда-либо, форме.

         Во вторник  11  декабря вопрос о  суде над  королем  был  поднят  самым

    решительным образом на улицах Парижа в образе зеленой кареты мэра Шамбона, в

    которой сидит  сам  король  с  провожатыми, направляясь в  зал  Конвента!  В

    зеленой  карете  его  сопровождают  мэр  Шамбон, прокурор Шометт  и  снаружи

    комендант Сантер с пушками, кавалерией и двойным рядом пехоты; все взводы  с

    оружием  наготове, усиленные патрули  рыщут  по соседним  улицам;  так  едет

    Людовик под скучным, моросящим дождем, и около двух часов дня  мы видим, как

    он спускается в "орехового цвета сюртуке, redingote noisette", по Вандомской

    площади  к  залу Манежа, чтобы  выслушать обвинительный акт и  подвергнуться

    судебному допросу.  Таинственная  ограда Тампля выдала  свою  тайну, которую

    теперь люди  видят облаченной в орехового цвета  сюртук. Это  едет тот самый

    Людовик,   который  был  некогда  Людовиком  Желанным;  злосчастный   король

    направляется  теперь  к  пристани:  его  плачевные  разъезды  и  путешествия

    подходят  к  концу.  Долг,  который  ему  еще  осталось  выполнить,  -  долг

    спокойного терпения - вполне в его силах.

         Странная  процессия  движется  в молчании, говорит  Прюдом,  или  среди

    рокота  "Марсельезы", в  молчании  входит  в  зал  Конвента,  причем  Сантер

    поддерживает Людовика  под руку.  Людовик окидывает зал  спокойным взглядом,

    желая посмотреть, что  это  за  Конвент и  парламент. Перемен  в  самом деле

    много: все изменилось с февраля, два года назад, когда заседавшая в то время

    Конституанта расстилала  для нас бархат с цветами лилии и  мы пришли сказать

    милостивое слово,  после которого все вскочили и поклялись в верности; тогда

    же поднялась и поклялась вся Франция, устроившая праздник  Пик. И вот чем он

    кончился!  Барер,  некогда  "плакавший", смотря  из-за редакторского  стола,

    теперь взирает с председательской  кафедры,  держа  лист  с 57 вопросами,  и

    говорит с сухими  глазами:  "Людовик,  вы  можете  сесть". Людовик  садится;

    говорят,  это то же самое кресло, то же дерево и та же обивка, на котором он

    год  назад, среди танцев и иллюминаций,  принял конституцию. Дерево осталось

    тем  же,  но как изменилось  многое  другое!  Людовик  сидит  и  слушает  со

    спокойным лицом и спокойными мыслями.

         Из 57 вопросов мы  не приведем здесь ни одного.  Это коварные  вопросы,

    касающиеся  всех  главных документов,  захваченных 10 августа  или найденных

    впоследствии  в железном шкафу, и всех главных событий истории  революции, и

    сводятся они по существу  к следующему: "Людовик, бывший королем, виновен ли

    ты  в  том,  что  до  известной  степени  старался  посредством  действий  и

    письменных документов  остаться  королем?"  В ответах  тоже мало  достойного

    нашего внимания. Это  большей частью спокойные отрицания; обвиняемый  просто

    ограничивается одним  "нет": я  не признаю этого  документа; я  не  совершал

    этого  поступка  или  совершил  его согласно  с действовавшим тогда законом.

    Когда  часа  через  три все 57  вопросов  и  документы,  в  количестве  162,

    исчерпаны, Барер кончает допрос словами: "Людовик, приглашаю вас удалиться".

         Людовик  удаляется   с  эскортом  муниципалитета   в  соседнюю  комнату

    комитета, попросив, перед тем  как оставить суд, чтобы ему дали защитника. В

    комитетской комнате ему предлагают подкрепиться, он отказывается,  но потом,

    видя,  как  Шометт  ест кусочек  хлеба, которым  поделился  с  ним гренадер,

    говорит, что ему тоже захотелось хлеба. Пять часов, а он плохо позавтракал в

    это утро, полное тревоги и  барабанного боя. Шометт разламывает свой ломтик;

    король  съедает  корку,  садится,  продолжая   есть,  в   зеленую  карету  и

    спрашивает,  что  ему делать с  мякишем. Писец Шометта  берет его  у  него и

    выбрасывает на улицу.  Людовик говорит: "Жаль выбрасывать хлеб, когда  такая

    нехватка  продуктов".  "Моя  бабушка,  -  замечает  Шометт,  -   обыкновенно

    говорила: "Малютка, никогда не бросай зря ни одной  крошки хлеба, ты ведь не

    можешь его  сделать"". "Месье  Шометт,  - замечает  Людовик, - ваша бабушка,

    по-видимому,  была рассудительной женщиной"18.  Бедный,  невинный

    смертный, как спокойно он ждет своего жребия! С этой задачей по крайней мере

    он  справится:  для  нее  достаточно  одной пассивности, без активности!  Он

    говорит еще о том,  что ему хочется когда-нибудь проехаться по всей Франции,

    чтобы иметь  представление  о ее топографии и географии,  так как  он всегда

    любил географию. Ограда  Тампля  снова  принимает его и  закрывается за ним;

    глазеющий Париж  может  отправляться  к своим  очагам  и  кофейням, клубам и

    театрам;  спускается  сырой  мрак,   скрывающий  барабаны  и  патрули  этого

    странного дня.

         Людовик  отделен  теперь  от  королевы  и  своей  семьи,  он  принужден

    проводить время  в  незатейливых  размышлениях.  Мрачно  стоят  вокруг  него

    каменные  стены;  из тех,  кого  он  любит,  нет  никого. "В  этом состоянии

    неопределенности"  на  случай  самого  худшего  он  пишет   завещание.  Этот

    документ, который можно прочесть и сейчас,  полон  спокойствия, простодушия,

    набожной кротости. Конвент после долгих дебатов разрешил ему иметь защитника

    по  собственному выбору. Адвокат Тарже чувствует  себя "слишком старым", так

    как ему 54  года,  и  отказывается. Некогда он стяжал большую славу, защищая

    кардинала  ожерелья Рогана, но здесь он не хочет стяжать ее. Адвокат Тронше,

    лет на 10 старше его, не отказывается. А  старик Мальзерб сам  вызывается  и

    добровольно  выступает  на  поле  своего последнего сражения.  Добрый старый

    герой!  Ему  70 лет, и  волосы  его  побелели,  но  он  говорит:  "Я  дважды

    призывался в совет  моего монарха, когда весь мир  домогался этой чести, и я

    обязан ему этой услугой теперь, когда многие считают ее опасной". Эти двое и

    более  молодой  де  Сез,  которого  они  выбирают  для  защитительной  речи,

    принимаются за 57 обвинительных пунктов и за 102 документа; Людовик помогает

    им, насколько может.

         Итак, готовится к разбирательству  крупное дело, и все человечество, во

    всех  странах,  следит за  ним.  В какой форме и  каким способом поведет его

    Конвент,  чтобы на него  не  пало  даже тени порицания?  Трудно  будет  это!

    Конвент,  находящийся  действительно  в  большом  затруднении,  обсуждает  и

    совещается.  Каждый  день, с утра до ночи, с  трибуны гремят  речи по  этому

    делу:  нужно  растянуть  старую  формулу  так,   чтобы  она  покрыла   новое

    содержание. Патриоты с  Горы,  ожесточающиеся  все сильнее, требуют  главным

    образом быстроты; единственная хорошая форма - это та, которая всех быстрее.

    Тем не менее Конвент совещается; трибуна гремит, заглушаемая иногда тенорами

    и даже дискантами;  весь зал  вокруг нее  вопит  в  частых вспышках ярости и

    возбуждения. Громы  и  крики продолжались  целых  две недели, становясь  все

    резче  и сильнее, пока  наконец мы не решаем, что в среду 26 декабря Людовик

    должен выступить и защищаться. Защитники его жалуются, что такая поспешность

    может быть роковой. Они как адвокаты имеют право на такую жалобу, но тщетно:

    для патриотизма время тянется бесконечно долго.

         Итак, в  среду,  в  восемь часов утра, когда  еще темно и холодно,  все

    сенаторы  на  своих  местах. Правда,  они  согревают  холодный  час  сильной

    горячностью,  вошедшей  теперь в обыкновение:  какой-нибудь  Луве  или  Бюзо

    нападает  на  какого-нибудь  Тальена, Шабо,  и затем  вся  Гора возбуждается

    против всей Жиронды. Едва успевает это кончиться, как в в девять часов в зал

    входят  Людовик  и  трое  его  адвокатов,  сопровождаемые  бряцанием  оружия

    Национальной гвардии под командованием Сантера.

         Де Сез раскрывает свои бумаги и, с честью выполняя свою опасную миссию,

    говорит в течение  трех часов. Его защитительная речь, "составленная почти в

    одну ночь", мужественная,  но обдуманная, не лишена талантливости  и мягкого

    патетического красноречия;  Людовик  бросился  к  нему  на  шею,  когда  они

    удалились,  и  воскликнул  сквозь слезы: "Mon  pauvre Deseze!" Сам  Людовик,

    прежде  чем  удалиться,  прибавил  несколько  слов,  "быть  может последних,

    которые  он  скажет  своим  судьям": больше  всего, говорит он, угнетает его

    сердце то, что  его считают виновным  в кровопролитии 10 августа или в каком

    бы  то ни было пролитии или  желании пролития французской крови. Сказав это,

    он удалился из зала, покончив  здесь со  своей задачей.  Для многих странных

    дел приходил он в этот зал, но самое странное - это последнее.

         А   теперь  почему  же  медлит  Конвент?  Вот   обвинительный   акт   и

    доказательства,  вот защита - разве остальное не вытекает само собой? Гора и

    патриоты вообще все громче требуют поспешности, непрерывного заседания, пока

    дело не будет кончено. Тем не менее сомневающийся, боязливый Конвент решает,

    что   надо   сначала  обсудить  дело,  и  всем  членам,  желающим  говорить,

    предоставляется слово. Поэтому  к  пюпитрам,  красноречивые  члены Конвента!

    Выкладывайте свои мысли, отзвуки  и отголоски мыслей; настало время показать

    себя: Франция и  весь  мир слушают вас!  Члены Конвента не заставляют  долго

    просить  себя:  речи,  устные  памфлеты  следуют  одни за  другими  со  всем

    доступным красноречием; список председателя все пополняется именами желающих

    говорить; изо дня в день, ежедневно и  ежечасно гремит  неутомимая трибуна -

    крикливые галереи с  большим  разнообразием поставляют  теноров и дискантов.

    Иначе было бы, пожалуй, слишком однообразно.

         Патриоты на  Горе и в  галереях  или  по  ночам  в  зданиях секций  и в

    Якобинском  клубе  совещаются среди  крикливых  Tricoteuses,  следя за  всем

    происходящим  рысьими  глазами и подавая  голос в  случае надобности, иногда

    даже  очень  громко.  Депутат  Тюрио, бывший  адвокат  и  избиратель  Тюрио,

    видевший с  вершины Бастилии, как Сен-Антуан поднялся наподобие океана, этот

    Тюрио может растягивать формулы  с  таким же усердием,  как и всякий другой.

    Жестокий Бийо не смолчит, если задеть  его. Не  молчит и жестокий Жан-Бон  -

    тоже  иезуит  своего рода, имя  его не следует писать, как  часто делается в

    словарях, Jambon, что значит просто "ветчина"!

         Но  вообще  пусть ни один человек  не считает,  что Людовик  невиновен.

    Единственный вопрос,  возникающий или возникший  перед разумным человеком, -

    это следующий: может ли Конвент судить Людовика? Или  его должен судить весь

    народ в народном собрании и, следовательно, с  отсрочкой? Все отсрочки! "Вы,

    жирондисты, фальшивые государственные мужи!" - ревет патриотизм, почти теряя

    терпение. Но в  самом деле, подумаем, что же делать этим бедным жирондистам?

    Высказать  свое мнение, что Людовик -  военнопленный и не может быть  казнен

    без несправедливости, беззакония и  произвола?  Но  высказать  такое  мнение

    значило бы  окончательно  потерять всякую опору у решительных патриотов. Да,

    собственно говоря, это даже не  убеждение, а только предположение и туманный

    вопрос. Сколько  есть  бедных жирондистов,  уверенных только  в  одном:  что

    всякий  человек,  и жирондист  также,  должен иметь  в чем-то опору и твердо

    стоять на ней, сохраняя хорошие отношения с почтенными людьми! Вот в чем они

    убеждены  и во что  верят. Им приходится  мучительно  извиваться между двумя

    рогами этой дилеммы19.

         А тем временем Франция не бездействует и Европа  также. Мы сказали уже,

    что  Конвент - это сердце, из которого  исходят и в которое входят различные

    влияния.  Казнь короля,  называть ли ее мученичеством или  достойной  карой,

    оказала  бы большое влияние! В двух отношениях Конвент уже оказал влияние на

    все нации, и притом к большому своему вреду. 19 ноября он издал один декрет,

    который  затем  подтвердил, развив  его  детально, - это  декрет  о том, что

    всякая нация,  которая пожелает отряхнуть с себя цепи деспотизма, этим самым

    становится, так сказать, сестрой Франции и может рассчитывать на ее помощь и

    поддержку. Этот декрет, который поднял шум среди  дипломатов,  публицистов и

    профессоров международного права и который не может  одобрить никакая  "цепь

    деспотизма", никакая  власть, был внесен депутатом  Шамбоном, жирондистом, в

    сущности, быть может, просто как красивая риторическая формула.

         Во второй раз Конвент уронил свой  авторитет  перед лицом всех наций по

    еще более  жалкому поводу, который произвела дребезжащая,  как погремушка, и

    такая же пустая голова некоего Жакоба  Дюпона из департамента Луара. Конвент

    рассуждал как раз о проекте народного образования,  и депутат Дюпон сказал в

    своей  речи:  "Я  должен признаться,  господин  председатель,  что  лично  я

    атеист"20, думая, вероятно, что миру интересно знать это. Франция

    приняла  это  заявление без  комментариев,  во  всяком  случае  без  громких

    комментариев, так  как  во  Франции в это время и без  того было  шумно.  Но

    остальные страны приняли его в штыки, с ужасом  и изумлением21, и

    влияние его или впечатление было в высшей степени печальным! А теперь если к

    этим двум впечатлениям  прибавить  еще третье, которое,  пульсируя,  обойдет

    весь земной шар, - если прибавить еще цареубийство?

         В процесс Людовика вмешиваются  иностранные дворы: Испания, Англия,  но

    их не слушают, хотя они и являются, по  крайней  мере  Испания, с  пальмовой

    ветвью в одной руке и с  обнаженным мечом - в другой. Но и дома, какие бурно

    пульсирующие волны накатываются на Конвент из окружающего его Парижа и  всей

    Франции!  Сыплются  петиции,  просьбы о  равном  правосудии  в  царстве  так

    называемого  Равенства. Живые патриоты умоляют; и разве не  умоляют  мертвые

    патриоты, о  вы,  национальные  депутаты?  Разве 1200  мертвецов,  зарытые в

    холодных  могилах, не умоляют вас немой пантомимой смерти красноречивее, чем

    словами? Увечные  патриоты  ковыляют на костылях вокруг  зала Манежа, требуя

    справедливости. Раненые десятого августа, вдовы и сироты убитых  являются  в

    полном составе  с петицией, ковыляя и  проходя в  красноречивом безмолвии по

    залу; одного  раненого патриота, который  не  может даже ковылять,  приносят

    сюда  на   кровати  и  проносят,  наравне  с   головами,   в  горизонтальном

    положении22.  Трибуна Конвента,  смолкшая было  при этом зрелище,

    начинает  снова греметь  юридическими громами. А снаружи Париж  завывает все

    сильнее. Слышится  зычный голос Сен-Юрюга  и  истерическое  красноречие Pere

    Duchesne;  "Варле*,  апостол Свободы", с пикой и  в красном  колпаке, бежит,

    таща   складную  ораторскую  табуретку.  "Кара  изменнику!"  -  кричит  весь

    патриотический  мир. Подумайте  также  и о другом  крике,  громко оглашающем

    улицы:  "Дайте нам хлеба или убейте нас! Хлеба и Равенства! Кара  изменнику,

    чтобы мы имели хлеб!"

         * Варле Жан  Франсуа - активный  деятель секции Прав Человека, участник

    движения "бешеных".

         Умеренные  или  нерешительные патриоты  противостоят  решительным.  Мэр

    Шамбон  слышит о страшной свалке в Национальном театре: дело дошло до ссоры,

    а  затем  и до  драки между решительными и нерешительными  патриотами  из-за

    новой драмы под названием "Ami  de lois" ("Друг законов"). Это одна из самых

    слабых  из  когда-либо  написанных  драм,  но   с   поучительными  намеками,

    вследствие которых залетали пудреные парики друзей порядка и черные волосы с

    якобинских голов,  и  мэр  Шамбон  спешит  с Сантером,  надеясь  утихомирить

    страсти.  Но вместо успокоения  нашего бедного  мэра так "тискают",  говорит

    отчет, и так бранят и  позорят, говорим мы, что он с сожалением окончательно

    покидает свой кратковременный пост,  "так как у него слабые легкие". Об этой

    несчастной  драме "Ami de lois" идут дебаты в самом Конвенте: так вспыльчивы

    и    раздражены     друг    против    друга    умеренные    и    неумеренные

    патриоты23.

         А мало  ли среди этих двух кланов явных и тайных аристократов, шпионов,

    прибывающих  из  Лондона  с важными  пакетами,  притворяющихся прибывшими из

    Лондона?  Один из  последних,  по имени Виар, утверждал, что  может обвинить

    Ролана  или даже жену Ролана, к великой радости Шабо и Горы. Но жена Ролана,

    будучи  вызвана,  тотчас  явилась  в  зал   Конвента   и  с  своей   светлой

    безмятежностью немногими ясными словами рассеяла  в прах обвинение Виара при

    рукоплесканиях всех друзей порядка24. Так завывает одичалый Париж

    среди  театральных  бунтов,  криков  "Хлеба  или убейте нас!", среди ярости,

    голода и неестественной подозрительности. Ролан становится все  раздраженнее

    в своих посланиях и письмах и доходит почти до истеричности. Марат, которому

    никакая земная сила не  может помешать видеть насквозь изменников и Роланов,

    три  дня лежит  в  постели;  неоценимый  Друг  Народа  чуть  не  умирает  от

    сердечного приступа, лихорадки  и головной  боли: "О peuple babillard, si tu

    savais agir!" (О болтливый народ, если бы ты умел действовать!)

         И в довершение всего  победоносный Дюмурье  приезжает в  эти новогодние

    дни  в  Париж, как опасаются,  с недобрыми  намерениями. Он заявляет,  будто

    приехал жаловаться на министра  Паша и на хищения  Гассенфраца, а также  для

    того, чтобы  обсудить план весенней кампании. Однако находят, что он слишком

    много вращается  среди жирондистов.  Уж не  замышляют ли  они вместе заговор

    против якобинцев, против равенства и наказания Людовика? Имеются его  письма

    к Конвенту. Не желает ли он играть  роль  Лафайета,  этот новый победоносный

    генерал? Пусть он удалится вновь, но изобличенный25.

         А  трибуна  Конвента  продолжает  греметь  юридическим  красноречием  и

    предположениями, не переходящими в действие, и в списке председателя все еще

    значатся  50  ораторов.  Эти жирондистские  председатели как будто оказывают

    предпочтение  своей  партии;  мы подозреваем, что они плутуют со  списком  -

    ораторов  с Горы не слышно. Гремят весь  декабрь до января и Нового  года, а

    конца все не  видно!  Париж толпится и воет вокруг  все  громче,  воет,  как

    вихрь. Париж хочет "привезти пушки  с  Сен-Дени"; поговаривают  о том, чтобы

    "закрыть заставы", к ужасу Ролана.

         Вслед за  тем  трибуна Конвента внезапно перестает греметь: мы обрываем

    сразу,  кто бы ни  стоял  в списке, и кончаем. В будущий  вторник, 15 января

    1793  года, приступят к  поименному  голосованию, и тем или  иным путем  эта

    великая игра будет наконец разыграна!

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 65      Главы: <   12.  13.  14.  15.  16.  17.  18.  19.  20.  21.  22. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.