Глава восьмая. НА ОДНОЙ И ТОЙ ЖЕ ДИЕТЕ - Французская революция. Бастилия - Томас Карлейль - Революция - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Политические войны
Политика в разных странах
Основы политической теории
Демократия
Революция
Анархизм и социализм
Геополитика и хронополитика
Архивы
Сочинения

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 57      Главы: <   49.  50.  51.  52.  53.  54.  55.  56.  57.

    Глава восьмая. НА ОДНОЙ И ТОЙ ЖЕ ДИЕТЕ

         Но что же медлит Мунье, почему не возвращается со своей депутацией? Уже

    шесть, уже  семь  часов  вечера,  а  Мунье  все нет,  и все нет  "одобрения,

    всецелого и безоговорочного".

         И смотрите, насквозь промокшие менады уже не депутацией, а  всей толпой

    проникли  в Собрание и позорнейшим образом нарушили публичные  выступления и

    повестку  дня. Ни  Майяр, ни  председатель не могут сдержать их пыл, и  даже

    львиный рык Мирабо, которому они аплодируют, останавливает их ненадолго:  то

    и  дело они  прерывают прения о возрождении Франции голосами: "Хлеба! Хватит

    этой  болтовни!"  Как нечувствительны  оказались  эти несчастные создания  к

    проявлениям парламентского красноречия!

         Откуда-то становится известно, что запрягаются  королевские экипажи как

    будто  бы  для  отъезда  в  Мец.  Действительно,  какие-то  экипажи,  то  ли

    королевские, то ли нет, выезжают  из задних  ворот.  Они даже предъявили или

    пересказали  письменный приказ нашего  версальского  муниципалитета, который

    настроен  монархически,  а  не  демократически. Однако  версальские  патрули

    заставляют  их  вернуться,  согласно  строжайшему  распоряжению  неутомимого

    Лекуэнтра.

         В  эти часы  майор Лекуэнтр действительно очень  занят  и  потому,  что

    полковник д'Эстен, невидимый, слоняется без  дела в Oeil de Boeuf, невидимый

    или весьма относительно видимый в отдельные мгновения; и потому, что слишком

    верноподданный  муниципалитет требует  надзора,  а  на  тысячи  вопросов  не

    следует распоряжений, ни гражданских, ни  военных! Лекуэнтр распоряжается  в

    версальской Ратуше; он ведет переговоры со швейцарцами и лейб-гвардейцами  у

    решетки Большого двора;  он появляется  в рядах фландрского полка; он здесь,

    он  там, он напрягает все силы, чтобы избежать кровопролития, чтобы помешать

    королевской семье бежать в Мец, а менадам разграбить Версаль.

         На  склоне  дня  мы видим, как  он подходит  к вооруженным  группам  из

    Сент-Антуанского предместья, слишком уж мрачно шатающимся вокруг зала Дворца

    малых  забав.  Они  принимают его,  образовав  полукруг,  причем  двенадцать

    ораторов стоят около пушек с зажженными  факелами, а  жерла пушек направлены

    на Лекуэнтра: картина, достойная Сальватора!* Он спрашивает в сдержанных, но

    смелых  выражениях:  чего  они  хотят  добиться  своим  походом на  Версаль?

    Двенадцать  ораторов  отвечают кратко,  но  выразительно: "Хлеба и окончания

    всех этих дел" (Du pain et la fin des affaires). Когда окончатся "эти дела",

    ни майор Лекуэнтр, ни один смертный не может сказать; что же касается хлеба,

    то он  спрашивает:  "Сколько вас?" - узнает, что  их шесть  сотен  и что  по

    одному хлебу на каждого  будет  достаточно. Он  отъезжает к  муниципалитету,

    чтобы достать шестьсот хлебов.

         *  Сальватор Роза  (1615-1673) -  художник неаполитанской школы,  автор

    известных батальных полотен.

         Однако,  настроенный монархически, муниципалитет этих  хлебов не  даст,

    скорее он даст  две тонны риса - но только вопрос в том, будет это сырой или

    вареный рис?  Но  когда  выясняется,  что  рис тоже  годится,  муниципалитет

    исчезает, испаряется, как провалились под землю те двадцать шесть долгополых

    в Париже;  и,  не оставив ни малейших следов риса, ни в сыром, ни в  вареном

    виде, они также пропадают со страниц Истории!

         Рис  не  появляется, надежды  на пищу  не  оправдались,  обмануты  даже

    надежды на месть:  разве  месье  де Мушетон из  шотландского  полка  не  был

    обманно спрятан,  как  мы  говорили? За  неимением  ничего  другого остается

    только  убитый  конь  месье  де  Мушетона,  валяющийся  там,  на  Эспланаде!

    Обманутое, голодное  Сент-Антуанское предместье  бросается к  убитому  коню,

    освежевывает его, с криками  жарит на  кострах  из заборов,  калиток, любого

    дерева, которое можно найти, и по примеру древнегреческих героев протягивает

    руки к  изысканно приготовленному блюду, каково бы оно ни было20.

    Другие оборванцы бродят  с  места на место, ища, что  бы можно  было съесть.

    Фландрцы  отправляются в  свои  казармы, Лекуэнтр  с версальца-ми - в  свои;

    остаются   лишь  бдительные  патрули,  которым  приказано  быть  бдительными

    вдвойне.

         И так спускаются тени  ночи, бурной,  дождливой, и все дорожки теряются

    во тьме. Это самая странная ночь из всех виденных в этих местах, пожалуй, со

    времен Варфоломеевской ночи,  когда Версаль, как  пишет Бассомпьер, был  еще

    жалким  замком  (chetif  chateau). О, где  лира  какого-нибудь Орфея,  чтобы

    поддержать в этих безумных толпах порядок прикосновениями к звучным струнам!

    Здесь же все кажется развалившимся, распавшимся в зияющей пропасти. Как  при

    гибели  мира, самое  высокое  пришло  в соприкосновение  с самым  низменным:

    отребье  Франции осаждает  короля  Франции;  дубинки-резаки  подняты  вокруг

    короны,  но   не   для   ее   защиты!  Наряду   с  обвинениями   кровожадных

    лейб-гвардейцев,  настроенных против нации, слышен глухой  ропот, в  котором

    упоминается имя королевы.

         Двор, совершенно бессильный, дрожит в  страхе; его настроение  меняется

    вместе с настроением Эспланады, меняется в зависимости от тональности слухов

    из Парижа. Слухи приходят безостановочно, предвещая то мир, то войну. Неккер

    и все  министры  совещаются,  но без  малейшего результата.  Oeil  de  Boeuf

    охвачен бурей слухов: мы бежим в Мец, мы не бежим в Мец. Королевские экипажи

    опять пытаются  выехать, хотя бы для пробы, и опять  их  возвращают  патрули

    Лекуэнтра. За  шесть часов  не  принято ни одного  решения, даже  одобрения,

    всецелого и безоговорочного.

         За шесть часов? Увы,  тот, кто не может в таких обстоятельствах принять

    решение за шесть минут, должен отказаться от всего:  за него уже все  решила

    судьба. Тем временем менады и санкюлоты совещаются с Национальным собранием;

    там становится все  более и  более шумно. Мунье  не возвращается,  власти не

    показываются: в настоящее время власть  во  Франции принадлежит Лекуэнтру  и

    Майяру.  Так  вот  какова  мерзость  безысходного  отчаянья,  она  наступила

    нежданно, хотя была неизбежна и давно предсказана! Но для слепцов любая вещь

    неожиданна. Нищета, которая долгие века не имела ни защитника, ни помощника,

    теперь будет  помогать себе сама и  говорить сама за себя. Язык же, один  из

    самых грубых, будет таким, каким он только и может быть, - вот этим!

         В восемь часов к нашему  Собранию  возвращается -  нет, не депутация, а

    доктор Гильотен, возвещающий, что она вернется, а также  что есть надежда на

    одобрение, всецелое и  безоговорочное. Он  сам принес королевское  послание,

    утверждающее  и приказывающее  осуществить  самое  свободное  "распределение

    зерна".   Менады  от  всего   сердца  рукоплещут  королевскому  посланию.  В

    соответствии  с этим Собрание принимает  декрет, также  воспринятый менадами

    восторженно:  только  не  лучше   бы  было,  если  бы  благородное  Собрание

    догадалось установить твердую  цену на хлеб - 8 су за  восьмушку и  цену  на

    мясо  - 6  су  за  фунт? Это предложение вносят множество  мужчин  и женщин,

    которых пристав Майяр уже не может сдержать; верховному  Собранию приходится

    выслушать  его. Пристав Майяр и сам  уже не всегда  осторожен в своих речах;

    когда  же ему делают замечание,  он извиняется, ссылаясь с полным основанием

    на необычность обстоятельств21.

         Но наконец  и  этот декрет  утвержден, а  беспорядок все  продолжается,

    члены Собрания постепенно рассеиваются, председатель Мунье не возвращается -

    что  еще может  сделать вице-председатель,  как не раствориться самому?  Под

    таким  давлением Собрание  тает, или,  говоря официальным языком,  заседание

    переносится на  следующий  день.  Май-яра  посылают  в Париж  с  королевским

    "Указом  о  зерне"  в  кармане,  его  и  нескольких  женщин  -  в  экипажах,

    принадлежащих королю. Туда же  еще раньше отправилась стройная Луиза Шабри с

    "письменным ответом", за которым возвращались двенадцать депутаток. Стройная

    сильфида  отправилась по  темной, грязной  дороге:  ей  нужно  столько всего

    рассказать,  ее бедные нервы  так потрясены,  что двигается  она чрезвычайно

    медленно, впрочем, как и  все в этот день по этой дороге. Председателя Мунье

    все  еще нет, как нет и  одобрения, всецелого и безоговорочного, хотя прошли

    наполненные  событиями шесть часов,  хотя курьер  за курьером  сообщает, что

    приближается Лафайет. Приближается с войной или миром? Пора и дворцу наконец

    решиться на то или другое, пора и дворцу, если он собирается жить, показать,

    что он жив.

         Наконец  прибывает Мунье, победоносный, радостный,  после столь долгого

    отсутствия, неся с  трудом полученное одобрение, которое, увы, сейчас уже не

    имеет большого значения. Представьте изумление Мунье, когда он обнаруживает,

    что  его  сенат,  который  он  рассчитывал восхитить  одобрением, всецелым и

    безоговорочным, полностью исчез, а его место занял сенат менад! Как обезьяна

    Эразма* подражала  его  бритью  при  помощи  щепочки, так  и  эти амазонки с

    шутовской  торжественностью  путанно  пародируют Национальное  собрание. Они

    выдвигают предложения, произносят речи, принимают указы, все это вызывает по

    меньшей мере громкий смех.  Все галереи и скамьи заполнены, могучая рыночная

    торговка восседает в кресле Мунье. Не без трудностей, при помощи приставов и

    убеждений Мунье прокладывает путь к председательнице; прежде чем  сложить  с

    себя обязанности, торговка заявляет,  что в первую очередь она, да и весь ее

    сенат,  как мужского, так и  женского  пола,  сильно  страдает от  голода (и

    впрямь, что такое один жареный боевой конь на такое количество народа?).

         Опытный Мунье в этих обстоятельствах принимает двусмысленную резолюцию:

    собрать вновь членов  Собрания  барабанным  боем, а  также  раздобыть  запас

    продовольствия.  Быстроногие  гонцы  летят  ко  всем  булочникам,   поварам,

    пирожникам, виноторговцам,  рестораторам;  по  всем  улицам  бьют  барабаны,

    сопровождаемые  пронзительными  голосистыми  призывами.  Они   появляются  -

    появляются  члены  Собрания, и,  что еще  лучше, появляется  продовольствие.

    Последнее доставляется  на подносах  и  тачках:  хлебы, вино,  большой запас

    колбас.  Корзины с яствами плавно  передаются по скамьям:  "и не было ни для

    кого  недостатка  в  равной доле  еды",  как  сказал отец  эпоса**, -  самое

    необходимое в этот момент22.

         * Эразм Роттердамский (1469-1536) - писатель-гуманист.

         ** Гомер.

         Постепенно около сотни членов Собрания окружают кресло  Мунье, а менады

    освобождают   им   немного   места:   внимайте   Одобрению,   всецелому    и

    безоговорочному, и приступим в  соответствии с  повесткой ночи к "обсуждению

    Уложения о наказаниях". Все скамьи переполнены, в темных галереях, еще более

    темных от  немытых  голов,  заметно  странное  "сверкание" -  от  неожиданно

    появившихся  резаков23.  Прошло  ровно  пять месяцев  с того дня,

    когда   эти   самые   галереи   были   заполнены  красавицами,   украшенными

    драгоценностями  и высокими  плюмажами,  роняющими  ослепительные  улыбки, а

    теперь? Так  далеко мы  зашли в возрождении Франции!  Не  зря считается, что

    родовые  муки самые  страшные!  Нет никакой  возможности  удержать менад  от

    замечаний; они интересуются: "Какая польза от Уложения о наказаниях? То, что

    нам надо, - это хлеб". Мирабо  оборачивается и  львиным  рыком увещевает их;

    менады рукоплещут, но снова  вмешиваются. Вот так они, жуя жесткую колбасу и

    обсуждая  Уложение  о  наказаниях,  превращают эту ночь  в кошмар.  Чем  это

    кончится? Но сначала должен прибыть Лафайет со своими тридцатью тысячами; он

    больше не может оставаться вдалеке, и все ожидают его, как вестника судьбы.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 57      Главы: <   49.  50.  51.  52.  53.  54.  55.  56.  57.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.