Глава шестая. В ВЕРСАЛЬ! - Французская революция. Бастилия - Томас Карлейль - Революция - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Политические войны
Политика в разных странах
Основы политической теории
Демократия
Революция
Анархизм и социализм
Геополитика и хронополитика
Архивы
Сочинения

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 57      Главы: <   47.  48.  49.  50.  51.  52.  53.  54.  55.  56.  57.

    Глава шестая. В ВЕРСАЛЬ!

         В это самое время Майяр остановился со своими покрытыми грязью менадами

    на  вершине последнего холма, и их  восхищенным взорам открылись  Версаль  и

    Версальский дворец  и вся ширь королевского домена:  вдаль, направо Марли  и

    Сен-Жермен-ан-Ле  и  налево,  вплоть до  Рамбуйе,  все  прекрасно, все мягко

    окутано, как печалью, сероватой  влажностью воздуха.  А рядом,  перед  нами,

    Версаль, Новый и  Старый,  с  широкой  тенистой  главной  аллеей посередине,

    величественно-тенистой,  широкой,  в  300  футов  шириной,  как  считают,  с

    четырьмя рядами вязов, а дальше Версальский дворец,  выходящий в королевские

    парки  и  сады, сверкающие озерца,  цветники, лабиринты, Зверинец, Большой и

    Малый  Трианон, жилища  с  высокими башнями,  чудные  заросшие  уголки,  где

    обитают боги этого низшего мира,  но и  они не избавлены от  черных  забот -

    сюда направляются изголодавшиеся менады, вооруженные пиками-тирсами!*

         * Тирс (греч.) - жезл Вакха.

         Да, сударыни, именно там, где  наша прямая тенистая аллея пересекается,

    как  вы  заметили,  двумя  тенистыми аллеями  по  правую и  по  левую руку и

    расширяется  в  Королевскую  площадь  и  Внешний дворцовый  двор, именно там

    находится  Зал  малых  забав.   Именно   там  заседает  верховное  собрание,

    возрождающее  Францию.  Внешний двор, Главный  двор, Мраморный  двор,  двор,

    сужающийся  в двор, который вы можете различить или  представить  себе, и на

    самом дальнем  его  конце стеклянный  купол, отчетливо  сияющий, как  звезда

    надежды, - это и есть Oeil de Boeuf. Именно там, и нигде больше, печется для

    нас хлеб! - "Но, сударыни, не лучше ли будет,  если наши пушки и мадемуазель

    Теруань со  всем  военным  снаряжением  перейдут  в  задние ряды?  Подателям

    прощений  в  Национальное  собрание приличествует смиренность,  мы  чужие  в

    Версале,  откуда вполне явственно доносятся звуки  набатов и барабанов! Надо

    также принять по возможности веселый вид, скрыв наши печали, может быть даже

    запеть? Горе, которому сочувствуют небеса, ненавидимо и презираемо на земле"

    - так советует находчивый Майяр, обращаясь к своим менадам с  речью на холме

    около Версаля15.

         Хитроумные предложения  Майяра  принимаются. Покрытые  грязью мятежницы

    движутся  по аллее  "тремя  колоннами"  среди четырех рядов  вязов, распевая

    "Генрих  IV"  на  первую  попавшуюся мелодию и  выкрикивая: "Да  здравствует

    король!" Версаль толпится по обеим сторонам, хотя с, вязов неумолимо капает,

    и провозглашает: "Да здравствуют наши парижанки!" (Vivent nos parisiennes!).

         Гонцы  и  курьеры  были  высланы  в  направлении  Парижа,  как   только

    распространились слухи, благодаря чему, к счастью, удалось разыскать короля,

    который отправился охотиться в Медонский лес, и доставить его домой, тогда и

    забили в  барабаны  и набаты. Лейб-гвардейцы, угрюмые, в промокших рейтузах,

    уже  выстроены  перед  дворцовой решеткой  и  смотрят на  Версальскую аллею.

    Фландрский полк, раскаивающийся за пиршество в Опере, тоже здесь. Здесь же и

    спешившиеся драгуны. И наконец,  майор Лекуэнтр с теми, кого он смог собрать

    из версальской  Национальной гвардии, хотя надо отметить, что наш полковник,

    тот самый граф  д'Эстен, который страдал  бессонницей, крайне несвоевременно

    исчез, предполагают, что  в  Oeil  de Boeuf,  и не оставил  ни приказов,  ни

    патронов. Швейцарцы в  красных мундирах стоят под ружьем позади решетки. Там

    же, во внутренних  покоях,  собрались "все министры": Сен-При, Помпиньян  со

    своими   "Сетованиями"   и   другие  вместе  с  Неккером;  они  заседают  и,

    подавленные, ожидают, что же будет.

         Председатель Мунье, хотя он и  ответил Мирабо: "Тем лучше" (Tant mieux)

    - и сделал  вид, что не  придает  этому большого  значения,  охвачен дурными

    предчувствиями.  Разумеется,  эти  четыре  часа  он  не  почивал на  лаврах!

    Повестка  дня  продвигается:  выглядит  уместным  направить депутацию к  Его

    Величеству,  чтобы  он   соизволил   даровать  "всецелое  и   безоговорочное

    одобрение"  всем  этим  статьям нашей конституции, "условное  одобрение", со

    всякого рода оговорками, не может удовлетворить ни богов, ни людей.

         Это-то  ясно. Но есть  нечто  большее, о чем  никто не говорит,  но что

    теперь все,  хоть и смутно, понимают. Беспокойство, нерешительность написаны

    на всех  лицах;  члены Собрания перешептываются, неловко входят  и  выходят:

    повестка дня,  очевидно, не  отражает злобу дня. И наконец, от внешних ворот

    доносятся шелест  и  шарканье,  резкие  возгласы  и перебранка,  заглушаемые

    стенами,  все это  свидетельствует,  что час  пробил! Уже  слышны толкотня и

    давка,  и вот входит Майяр во главе депутации из пятнадцати женщин, с одежды

    которых капает  грязь. Невероятными усилиями,  всеми правдами  и  неправдами

    Майяру удалось убедить остальных подождать за дверями. Национальное собрание

    поэтому  должно   взглянуть  прямо   в  лицо  стоящей  перед   ним   задаче:

    возрождающийся  конституционализм   имеет  прямо  перед   собой  санкюлотизм

    собственной персоной, кричащий: "Хлеба! Хлеба!"

         Находчивый  Майяр,  преобразовавший исступление в связную  речь, делает

    все возможное,  укрощая  одних  и  убеждая  других;  и  впрямь,  хоть  и  не

    воспитанный  на  ораторском  искусстве,  он  умудряется  действовать  вполне

    успешно:  при  настоящем,  ужасающем недостатке  зерна  депутация  горожанок

    пришла из  Парижа, как может видеть  высокоуважаемое  Собрание, чтобы подать

    прошение. В этом деле слишком очевидны заговоры аристократов: например, один

    мельник был подкуплен "банкнотой  в 200 ливров", чтобы он  не молол зерна, -

    его имени  пристав Майяр не знает,  но  факт  этот  может  быть доказан и во

    всяком случае  не  вызывает  сомнений. Далее,  как выясняется,  национальные

    кокарды  были  растоптаны, некоторые  носят  или носили  черные кокарды.  Не

    подвергнет  ли  высокое  Национальное  собрание, надежда  Франции,  все  эти

    вопросы своему мудрому безотлагательному обсуждению?

         И  изголодавшиеся,  неукротимые  менады  к  крикам  "Черные  кокарды!",

    "Хлеба! Хлеба!"  добавляют крик "Да или нет?". Да, господа, если депутация к

    Его  Величеству  за  "одобрением,  всецелым  и  безоговорочным",   выглядела

    уместной, насколько  более уместна она теперь  ввиду "прискорбного положения

    Парижа", ради успокоения этого  возбуждения!  Председатель Мунье с  поспешно

    собранной  депутацией, среди  которой мы замечаем почтенную  фигуру  доктора

    Гильотена, торопится во дворец.  Повестку  дня продолжит  вице-председатель;

    Майяр  будет стоять рядом с  ним,  чтобы сдерживать женщин. Было четыре часа

    ужасного дня, когда Мунье вышел из Собрания.

         О многоопытный  Мунье,  какой день! Последний день твоего политического

    бытия! Лучше  бы  было тебе сказаться "внезапно заболевшим", когда  еще было

    время.  Потому  что  посмотри,  Эспланада  на всем ее  громадном  протяжении

    покрыта  группами оборванных,  промокших  женщин, патлатых  негодяев-мужчин,

    вооруженных топорами, ржавыми пиками, старыми ружьями, "железными дубинками"

    (batons  ferres), которые  завершаются ножами или клинками (вид самодельного

    резака);  все  это похоже не на что иное, как на голодный бунт.  Льет дождь,

    лейб-гвардейцы  гарцуют  между  группами  "под  общий  свист",  возбуждая  и

    раздражая  толпу,  которая,  будучи  рассеяна  ими  в  одном  месте,  тотчас

    собирается в другом.

         Бесчисленное  количество  оборванных  женщин  осаждает  председателя  и

    депутацию,  настаивая, чтобы  сопровождать его:  разве  сам  Его Величество,

    выглянув  из  окна,  не послал узнать, что мы  хотим? "Хлеба  и  разговора с

    королем"  (Du  pain  et  parler  au  Roi),  -  был ответ.  12  женщин  шумно

    присоединяются  к  депутации и  идут  вместе  с  ней через  Эспланаду, через

    рассеянные группы, мимо гарцующих лейб-гвардейцев под проливным дождем.

         Председателя  Мунье,  депутация   которого  пополнилась  12  женщинами,

    сопровождаемыми  толпой голодных  оборванцев,  самого принимают за  одну  из

    таких групп: их разгоняют  гарцующие  гвардейцы; с большим  трудом они снова

    сходятся по липкой грязи16. Наконец ворота открываются, депутации

    разрешают  войти,  включая и этих  двенадцать  женщин, из  которых пять даже

    увидят  в  лицо  Его  Величество.  Пусть  же  промокшие  менады  ожидают  их

    возвращения со всем возможным терпением.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 57      Главы: <   47.  48.  49.  50.  51.  52.  53.  54.  55.  56.  57.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.