Глава пятая. КОННЫЙ ПРИСТАВ МАЙЯР - Французская революция. Бастилия - Томас Карлейль - Революция - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Политические войны
Политика в разных странах
Основы политической теории
Демократия
Революция
Анархизм и социализм
Геополитика и хронополитика
Архивы
Сочинения

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 57      Главы: <   46.  47.  48.  49.  50.  51.  52.  53.  54.  55.  56. > 

    Глава пятая. КОННЫЙ ПРИСТАВ МАЙЯР

         И  впрямь  запылал бы, если  бы не вернулся этот проворный и находчивый

    Майяр, быстрый на ногу!

         Майяр  по собственной  инициативе -  так как ни Гувьон, ни остальные не

    дали бы на это разрешения - хватает барабан, спускается по главной  лестнице

    и выбивает  громкие раскаты своего хитрого марша:  "Вперед! На Версаль!" Как

    люди бьют в  котел или сковороду,  чтобы сбить в рой  рассерженных пчел  или

    растерянно  летающих  ос,  и  смятенные  насекомые, услышав звуки, сбиваются

    вокруг  - просто вокруг некоего руководителя,  отсутствовавшего ранее, так и

    эти менады окружают находчивого Майяра,  конного пристава из Шатле. Поднятые

    топоры  замирают,  аббат  Лефевр  оставлен  полуповешенным:  все бросаются с

    каланчи  вниз, чтобы узнать,  что  это за  барабанный бой.  Станислас Майяр,

    герой Бастилии,  поведет нас на  Версаль? Слава  тебе, Майяр, благословен ты

    будешь среди всех приставов! Идем же, идем!

         Захваченные пушки привязаны к захваченным повозкам; в качестве канонира

    восседает мадемуазель Теруань* с пикой в руке и в  шлеме на голове "с гордым

    взглядом и ясной  прекрасной  наружностью"; некоторые считают,  что ее можно

    сравнить   с   Орлеанской  девой,  другим   она   напоминает   "образ  Афины

    Паллады"9. Майяр (его барабан продолжает рокотать) оглушительными

    криками провозглашен генералом.  Майяр ускоряет вялый  темп  марша.  Резко и

    ритмично отбивая такт, Майяр  с трудом  ведет по набережным свой  рой менад.

    Такой рой не  может идти в тишине! Лодочник  останавливается  на  реке,  все

    ломовые извозчики  и кучера  бегут, в окна  выглядывают  мужчины  -  женщины

    боятся,  что их  заставят идти. Зрелище  зрелищ:  скопище  вакханок  в  этот

    окончательно формализованный век! Бронзовый Генрих взирает  на них со своего

    Нового моста, монархический Лувр, Тюильри  Медичи видят день, которого никто

    никогда не видел.

         *  Теруань де Мерикур -  бывшая  актриса, возглавившая поход женщин  на

    Версаль  и ставшая  одним  из  популярных  агитаторов  на  импровизированных

    уличных собраниях  Парижа (см.: Манфред  А.З. Великая французская революция.

    М., 1983. С. 79).

         Вот Майяр со  своими  менадами выходит  на Елисейские Поля (скорее Поля

    Тартара)*,  и  Отель-де-Виль почти  не  пострадал.  Выломанные двери,  аббат

    Лефевр, который больше не  будет раздавать  порох, три мешка  денег, большая

    часть которых - ведь санкюлоты, хотя и умирающие с голоду, не лишены чести -

    будет возвращена10: вот  и весь  ущерб.  Великий Майяр! Маленькое

    ядро порядка окружает  его  барабан,  но  поодаль бушует  океан, потому  что

    всякое отребье, мужского и женского пола, стекается к нему со всех сторон; и

    нет руководства, кроме его головы и двух барабанных палочек.

         О  Майяр, стояла ли когда-нибудь со времен  самой  первой  войны  перед

    каким-либо генералом  задача, подобная той, которая стоит перед тобой в этот

    день? Вальтер Голяк** все  еще  трогает  сердца, но Вальтер имел  одобрение,

    имел пространство, чтобы маневрировать, и,  кроме того, его крестоносцы были

    мужчины. Ты  же, отвергнутый небом и землей,  возглавляешь сегодня менад. Их

    бессвязное исступление ты  должен  незамедлительно преобразовать  в  связные

    речи, в действия толковые, а не исступленные.  Не дай Бог тебе просчитаться!

    Прагматичное чиновничество  со  своим  сводом законов о  наказаниях  ожидает

    тебя,  а за  твоей спиной  менады  уже подняли бурю.  И уж  раз  они  самому

    сладкоголосому Орфею  отрубили голову и бросили  ее в воды Пенея, что же они

    сделают  с  тобой,  обделенным  музыкальным  и  поэтическим  слухом  и  лишь

    научившимся бить  в обтянутый  овечьей кожей  барабан.  Но Майяр не  ошибся.

    Поразительный  Майяр!  Если  бы  слава не  была  случайностью,  а  история -

    извлечением из слухов, как знаменит был бы ты!

         *  Елисейские  поля  -  в  античной мифологии  обитель блаженства,  где

    пребывают души умерших мудрецов и героев.

         ** См. примечание на стр. 25 данного издания.

         На Елисейских Полях происходят остановка и колебания, но для Майяра нет

    возврата. Он  уговаривает менад, требующих оружия из Арсенала,  что там  нет

    никакого   оружия,  что  самое   лучшее  -  безоружное   шествие  и  петиция

    Национальному  собранию;  он  быстро  выбирает  или  утверждает  генеральш и

    капитанш  над отрядами  в  десять и  пятьдесят  женщин и, установив  подобие

    порядка, под  бой около  "восьми  барабанов" (свой барабан  он  оставил),  с

    бастильскими волонтерами в арьергарде снова выступает в путь.

         Шайо, где поспешно выносят буханки хлеба, не подвергается разорению, не

    тронуты  и  севрские  фарфоровые  заводы.  Древние  аркады  Севрского  моста

    отзываются эхом под  ногами менад, Сена с извечным рокотом катит свои волны,

    а  Париж посылает  вдогонку звоны набата и барабанную  дробь, неразличимые в

    криках  толпы и  всплесках  дождя.  В  Медон,  в  Сен-Клу,  во  все  стороны

    расходятся  вести  о  происходящем,  и  вечером  будет  о  чем  поговорить у

    камелька.  Наплыв женщин все  еще продолжается, потому что речь идет  о деле

    всех  дочерей  Евы,  всех  нынешних  и  будущих  матерей. Нет ни одной дамы,

    которой, пусть в истерике,  не пришлось бы выйти из кареты и идти в шелковых

    туфельках  по грязной дороге11. Так  в  эту  мерзкую  октябрьскую

    погоду,  как  стая  бескрылых  журавлей,  движутся  они  своим  путем  через

    ошеломленную  страну.  Они  останавливают любых  путешественников,  особенно

    проезжих и  курьеров из Парижа. Депутат Ле  Шапелье в элегантном одеянии  из

    элегантного экипажа изумленно рассматривает их сквозь очки - он интересуется

    жизнью, но поспешно удостоверяет, что он депутат-патриот Ле Шапелье и, более

    того, бывший  председатель Ле Шапелье, который  председательствовал  в  ночь

    сошествия Святого Духа, и член Бретонского клуба с момента его  образования.

    На это  "раздается  громкий крик:  "Да здравствует Ле Шапелье!", и несколько

    вооруженных  лиц  вскакивают  на передок  и  на запятки  его экипажа,  чтобы

    сопровождать его"12.

         Тем не менее весть, посланная депешей Лафайетом или  распространившаяся

    в  слабом  шуме слухов, проникла  в Версаль окольными путями. В Национальном

    собрании,   когда   все  заняты  обсуждением  текущих   дел,  сожалениями  о

    предстоящих  антинациональных пиршествах  в  зале  Оперы,  о  колебаниях Его

    Величества,  не  подписывающего  Права  Человека,   а  ставящего  условия  и

    прибегающего к уловкам, Мирабо подходит к председателю,  которым в этот день

    оказывается многоопытный Мунье, и произносит вполголоса: "Мунье,  Париж идет

    на  нас" (Mounier, Paris marche sur  nous). - "Я ничего  не  знаю!" (Je n'en

    sais  rien!) - "Можете верить этому или не верить, это меня не касается,  но

    Париж,  говорю  вам, идет  на  нас.  Скажитесь немедленно больным, идите  во

    дворец и предупредите их. Нельзя терять ни минуты". -  "Париж идет на нас? -

    отвечает Мунье желчным тоном.  -  Что ж,  тем  лучше!  Тем скорее  мы станем

    республикой", Мирабо  покидает  его,  как  всякий  покинул  бы многоопытного

    председателя,  кинувшегося  в  неведомые  воды  с  зажмуренными  глазами,  и

    повестка дня обсуждается как прежде.

         Да,  Париж идет на  нас,  притом  не одни  женщины Парижа!  Едва  Майяр

    скрылся из глаз, как послания месье  де  Гувьона во  все  округа  и всеобщий

    набатный звон и барабанный бой  начали давать результат. На Гревскую площадь

    быстро  прибывают  вооруженные  национальные гвардейцы из  всех  округов,  в

    первую очередь гренадеры из Центрального округа, это наши старые французские

    гвардейцы.   Там   уже   "огромное   стечение   народа",   толпятся   жители

    Сент-Антуанского предместья,  прошеные  и  непрошеные,  с пиками  и  ржавыми

    ружьями.   Гренадеров   из   Центрального   округа   приветствуют   криками.

    "Приветствия нам не нужны, - мрачно отвечают они. - Нация была оскорблена, к

    оружию!  Идем вместе за приказами!" Ага,  вот откуда дует ветер!  Патриоты и

    патрули теперь заодно!

         Триста советников собрались, "все  комитеты действуют". Лафайет диктует

    депеши в  Версаль,  в  это время  ему  представляется  депутация  гренадеров

    Центрального округа. Депутация отдает ему честь и затем произносит слова, не

    лишенные толики смысла: "Мой генерал, мы посланы шестью ротами гренадер.  Мы

    не считаем вас предателем, но считаем,  что правительство предает нас;  пора

    положить этому конец.  Мы  не можем  повернуть штыки против женщин,  которые

    просят хлеба. Народ  в нищете, источник зла  находится в  Версале; мы должны

    разыскать короля и доставить его в Париж. Мы должны наказать фландрский полк

    и лейб-гвардию, которые дерзнули топтать национальные  кокарды.  Если король

    слишком слаб, чтобы носить корону, пусть  сложит ее. Вы коронуете его  сына,

    вы  назовете   Регентский   совет,   и  все   пойдет   хорошо"13.

    Укоризненное  изумление искажает лицо Лафайета, слетает с его  красноречивых

    рыцарственных уст - тщетно. "Мой генерал, мы готовы пролить за вас последнюю

    каплю крови, но корень зла в Версале, мы обязаны  пойти и привезти короля  в

    Париж, весь народ хочет этого" (tout le peuple le veut).

         "Мой генерал" спускается на наружную лестницу и произносит речь - опять

    тщетно. "В Версаль!  В Версаль!" Мэр  Байи, за которым послали сквозь потоки

    санкюлотов,  пытается  прибегнуть  к  академическому  красноречию  из  своей

    золоченой  парадной кареты,  но не  вызывает ничего, кроме  хриплых  криков:

    "Хлеба!  В  Версаль!", и  с  облегчением  скрывается  за  дверцами.  Лафайет

    вскакивает  на белого коня  и снова произносит речь  за  речью,  исполненные

    красноречия, твердости, негодования,  в них есть  все, кроме убедительности.

    "В  Версаль!  В  Версаль!"  Так  продолжается  час за  часом, на  протяжении

    половины дня.

         Великий Сципион-Американец  ничего  не  может  сделать,  не  может даже

    ускользнуть. "Черт возьми,  мой  генерал  (Morbleu, mon  general), -  кричат

    гренадеры,  смыкая  ряды,  когда конь  делает движение  в  сторону,  - вы не

    покинете нас, вы останетесь с  нами!" Опасное  положение: мэр  Байи  и члены

    муниципалитета  заседают в Ратуше, "мой  генерал" пленен  на улице; Гревская

    площадь, на которой собрались тридцать тысяч солдат,  и  все Сент-Антуанское

    предместье и Сен-Марсо превратились в грозную массу блестящей и заржавленной

    стали, все сердца  устремлены с мрачной  решимостью к  одной цели. Мрачны  и

    решительны все сердца, нет ни одного безмятежного сердца, кроме, быть может,

    сердца  белого  коня,  который  гарцует,  изогнув  шею, и беззаботно  грызет

    мундштук, как будто  не  рушится  здесь  мир  с  его  династиями  и эпохами.

    Пасмурный день клонится к закату, а девиз остается тем же: "В Версаль!"

         И  вдруг,   зародившись  вдали,  накатывают  зловещие  крики,  хриплые,

    отдающиеся  в   продолжительном   глухом  ропоте,  звуки  которого   слишком

    напоминают  "Фонарь!"  (Lanterne!). А ведь  нерегулярные  отряды  санкюлотов

    могут сами отправиться в путь со своими  пиками и  даже пушками. Несгибаемый

    Сципион  решается наконец  через адъютантов спросить  членов муниципалитета:

    должен он идти в Версаль? Ему вручают письмо через головы вооруженных людей;

    шестьдесят  тысяч  лиц  впиваются  в него глазами,  стоит полная  тишина, не

    слышно ни одного вздоха,  пока  он читает.  О Боже,  он  внезапно  бледнеет!

    Неужели  члены  муниципалитета разрешили?  "Разрешили и  даже  приказали"  -

    поступить иначе он не может. Крики одобрения  сотрясают небо. Все  в  строй,

    идем!

         Время подходит,  как  мы  посчитали,  уже  к  трем  часам.  Недовольные

    национальные   гвардейцы  могут   разок  пообедать   по-походному,  но   они

    единодушно, обедавшие и  необедавшие,  идут вперед.  Париж распахивает окна,

    "рукоплещет",  в  то  время как мстители под резкие звуки  барабанов и дудок

    проходят мимо; затем он  усядется в раздумье и проведет в ожидании бессонную

    ночь14. Лафайет на своем белом коне как можно медленнее объезжает

    строй и красноречиво взывает к рядам, продвигаясь вперед со своими тридцатью

    тысячами.  Сент-Антуанское  предместье  с пиками  и  пушками  обогнало  его,

    разношерстная толпа  с  оружием и  без него окружает его  с  боков  и сзади.

    Крестьяне опять  стоят,  разинув рты. "Париж идет на нас" (Paris marche  sur

    nous).

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 57      Главы: <   46.  47.  48.  49.  50.  51.  52.  53.  54.  55.  56. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.