Глава третья. ВСЕОБЩИЙ ПЕРЕВОРОТ - Французская революция. Бастилия - Томас Карлейль - Революция - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Политические войны
Политика в разных странах
Основы политической теории
Демократия
Революция
Анархизм и социализм
Геополитика и хронополитика
Архивы
Сочинения

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 57      Главы: <   38.  39.  40.  41.  42.  43.  44.  45.  46.  47.  48. > 

    Глава третья. ВСЕОБЩИЙ ПЕРЕВОРОТ

         О  королевском  дворе   сейчас  почти  что  нечего  сказать.  Замолкли,

    обезлюдели его залы, королевская  власть томится, покинутая ее богом войны и

    всеми надеждами, пока вновь не соберется Oeil de Boeuf. Скипетр выпал из рук

    короля Людовика  и  перешел в зал Дворца малых забав, в парижскую Ратушу или

    неизвестно куда. В июльские дни, когда в ушах стоял грохот падения Бастилии,

    а министры и  принцы рассеялись  на все  четыре стороны, казалось, что  даже

    лакеи стали туги на ухо. Безанваль, прежде чем  раствориться в пространстве,

    немного задержался в Версале и обратился лично к Его Величеству за приказом,

    касающимся  почтовых  лошадей;  и  вдруг   "дежурный  камердинер  фамильярно

    всовывается между Его  Величеством и мной", вытягивая свою подлую шею, чтобы

    узнать,  в чем дело! Его Величество, вспыхнув  гневом,  обернулся  и схватил

    каминные щипцы. "Я мягко удержал его; он с благодарностью сжал мою руку, и я

    заметил слезы на его глазах"7. Бедный король, ведь и  французские

    короли тоже люди! Сам Людовик XIV тоже как-то раз  схватил  каминные щипцы и

    даже  швырнул их,  но  тогда он  швырнул  их  в Лувуа*, а  вмешалась госпожа

    Ментенон**.  Королева рыдает  в своих  внутренних покоях, окруженная слабыми

    женщинами: она достигла  "вершины непопулярности"  и  повсеместно  считается

    злым гением Франции. Все ее друзья и ближайшие советники  бежали,  и бежали,

    несомненно, с глупейшими поручениями. Замок  Полиньяков все еще  высокомерно

    хмурится со своего  "дерзкого и  огромного кубического утеса" среди цветущих

    полей, опоясанный  голубыми  горами  Оверни8,  но ни  герцог,  ни

    герцогиня Полиньяк  не  смотрят  из  его  окон: они  бежали, они  "встретили

    Неккера в Базеле",  они  не вернутся. То, что  Франции пришлось увидеть свою

    знать отражающей неотразимое, неизбежное с гневными лицами, было прискорбно,

    но  предсказуемо,  но  с  лицами  и  чувствами  капризного  ребенка.  Такова

    оказалась особенность знати. Она ничего не поняла и ничего не хотела понять.

    Разве в этот самый момент в  замке Гам не  сидит задумавшись новый Полиньяк,

    первенец тех  двух9, в  помрачении, от  которого  он  никогда  не

    оправится, самый смятенный из всех смертных?

         * Лувуа - военный министр Людовика XIV

         **   Маркиза   де   Ментенон   (1635-1719)   -    внучка   французского

    писателя-протестанта Агриппы  д'Обинье, жена  писателя  Поля Скаррона (1610-

    1660), возлюбленная, а затем и тайная  жена Людовика XIV,  на которого имела

    неограниченное влияние.

         Король Людовик образовал новое министерство из сплошных  знаменитостей:

    бывший  председатель  Помпиньян, Неккер, вернувшийся  с триумфом,  и  другие

    подобные  им10.  Но  что  это ему даст?  Как  уже  было  сказано,

    скипетр, не просто  деревянный позолоченный жезл, а Скипетр перешел в другие

    руки. Ни  воли,  ни  решимости  нет в  этом человеке, только  простодушие  и

    беспечность, он готов положиться на  любого человека,  кроме себя,  на любые

    обстоятельства,  кроме  тех,  которыми  он может  управлять.  Так  расстроен

    изнутри  наш Версаль и его дела. Но снаружи, издали он прекрасен,  блистающ,

    как  солнце; вблизи же - скорее  отблеск  солнца,  скрывающий тьму и смутный

    зародыш гибели.

         Вся  Франция   охвачена   "разрушением  формул"   и  вытекающим  отсюда

    изменением  реальностей.  Это  чувствуют  многие миллионы людей,  скованных,

    почти задушенных формулами, чья жизнь тем не менее или по крайней мере такие

    ее элементы, как  пища и голод, были вполне реальны!  Небеса наконец послали

    обильный урожай, но какая от него польза бедняку, если вмешивается  земля  с

    ее формулами? Ремесла  в мятежные времена поневоле должны замереть,  капитал

    не обращается, как в обычные дни, а робко прячется по углам. Для бедняка нет

    работы, потому нет у него и денег, да, даже если бы у  него  и были  деньги,

    хлеб невозможно  купить. Заговор  ли это  аристократов,  заговор  ли герцога

    Орлеанского, разбойники ли это, сверхъестественный ужас или звон серебряного

    лука Феба-Аполлона - что  бы  ни  было, но  на рынках нет зерна,  на  рынках

    изобилует  только  смута.  Крестьяне  как  будто  ленятся  молотить,  то  ли

    подкупленные, то ли и не нуждающиеся  в подкупе, потому  что цены все  время

    растут,  а арендная плата, возможно,  взыскивается не столь жестко. Странно,

    что  даже постановления  муниципалитетов "об  обязательной продаже вместе со

    столькими-то мерами пшеницы стольких-то мер ржи" и тому подобные мало меняют

    дело. Драгуны  с шашками наголо выстраиваются между мешками с зерном;  часто

    бывает  больше   драгун,   чем   мешков11.   Хлебные   бунты   не

    прекращаются, перерастая в бунты значительно более серьезного характера.

         Голод был знаком французскому народу и раньше, знаком и привычен. Разве

    мы  не видели, как в 1775 году люди с  бледно-желтыми  лицами, несчастные  и

    оборванные, подали петицию о своем бедствии и в ответ получили  новенькую, с

    иголочки виселицу 40-футовой высоты? Голод и темнота  в течение  долгих лет!

    Оглянитесь  на предшествующий  парижский бунт, когда  все решили,  что  одно

    знатное  лицо,  пошатнувшее  в  разгулах  здоровье,  нуждается  в  "кровавых

    ваннах",  и  матери  в оборванных платьях, но с горящими сердцами "заполнили

    общественные места" с дикими криками мщения, и их также  усмирили  с помощью

    виселиц. 20 лет назад Друг Людей  (проповедовавший  перед глухими), говоря о

    лимузенских  крестьянах,  описывал  их  "пришибленный  горем  вид"  (souffre

    douleur)  и взгляд, уже даже  не жалующийся,  "как будто  угнетение сильными

    мира  сего похоже на град или гром, как будто  оно неотвратимо и принадлежит

    законам природы". И  вдруг теперь, в этот великий час, потрясение от падения

    Бастилии пробудило  вас  и  открыло,  что закон этот  рукотворен,  отвратим,

    поправим.

         Или читатель забыл тот "поток дикарей", который на глазах того же Друга

    Людей спустился с гор Мон-Дор?  Заросшие волосами угрюмые  лица, изможденные

    фигуры  в  высоких сабо,  шерстяные  куртки с  кожаными поясами,  усаженными

    медными гвоздями!  Они переступали с ноги на ногу и  мерно работали локтями,

    когда  начались драки и  свалки, которых пришлось недолго ждать; они яростно

    вскрикивали, и их осунувшиеся лица искажались подобием свирепого  смеха. Они

    были  темны  и  ожесточены:  долгое  время  они  являлись  добычей  акцизных

    чиновников и сборщиков налогов, "писцов,  брызжущих  холодом из-под перьев".

    Сбылось пророчество нашего старого маркиза, которого никто не хотел слушать:

    "Правительство, которое  играет  в  жмурки  и, спотыкаясь,  заходит  слишком

    далеко, кончит всеобщим переворотом (culbute generale!)".

         Никто не  хотел  ничего слушать, каждый беззаботно  шел своим  путем, а

    время   и  судьба  двигались  вперед.  Играющее  в  жмурки  и  спотыкающееся

    правительство достигло неизбежной пропасти. Темные бедняки, которых понукают

    писцы, брызжущие холодом  и  подлостью  из-под перьев, были  согнаны  в союз

    бедняков! Теперь же  на крыльях страниц  парижских  журналов, а там,  где их

    нет12,  еще   более  странно,  на   крыльях  слухов  и  домыслов,

    разнеслась  удивительнейшая, непонятнейшая  весть:  угнетение не  неизбежно,

    Бастилия  повержена, конституция  скоро  будет  готова!  Чем, как  не хлебом

    насущным, может быть конституция, если она представляет собой нечто?

         Путешественник, "идущий  в  гору с поводьями в  руке", нагоняет "бедную

    женщину" - воплощение, как обычно, бедности и нужды,  - "которая выглядит на

    шестьдесят  лет,  хотя  ей  еще  нет двадцати восьми".  У  них,  ее  бедного

    работяги-мужа и ее  самой, семеро детей,  ферма  с  одной  коровой,  которая

    помогает  прокормить детей,  одна лошаденка.  Они  платят аренду  и денежный

    оброк,  отдают кур  в  плату этому вельможе и  мешки овса тому;  королевские

    налоги,   барщину,   церковные  налоги   -  бесчисленные  налоги;   воистину

    невозможные  времена!  Она  слышала,  что  где-то, каким-то  образом, что-то

    должно быть сделано  для бедных:  "Пошли, Господи, поскорее, ведь  налоги  и

    подати давят нас (nous ecrasent)"13.

         Звучат  прекрасные  пророчества,  но  они  не  сбываются.  Сколько  раз

    созывались  собрания  нотаблей   и  просто  собрания,  которые  сходились  и

    расходились;   сколько  было   интриг   и   уловок,  сколько  парламентского

    красноречия и споров, сколько встреч на высшем  уровне,  а  хлеба  все  нет!

    Урожай собран  и свезен в амбары,  и  все  же у нас  нет хлеба.  Побуждаемые

    отчаянием и надеждой, что могут сделать бедняки, как не восстать, что и было

    предсказано, и не произвести всеобщий переворот!

         Представьте же  себе, что  пять миллионов изможденных  фигур с угрюмыми

    лицами,  в шерстяных куртках,  в усеянных медными гвоздями кожаных поясах, в

    высоких сабо,  будто перекликаясь в лесу, бросают своим чисто вымытым высшим

    сословиям, после всех этих беспросветных веков, вопросы: как вы обращались с

    нами? Как  вы  обучали  нас,  кормили нас, направляли нас,  пока  мы  гибли,

    работая на вас?  Ответ можно  прочитать в  заревах пожаров на летнем  ночном

    небе.  Вот какую пищу и вот какое руководство мы получали от вас - пустота в

    кармане, в желудке, в голове и в  сердце. Глядите, у нас нет ничего, ничего,

    кроме того,  что дарует  природа в  пустыне  своим диким  сынам: жестокости,

    алчности, силы голода. Указали ли вы среди своих  прав человека, что человек

    имеет  право  не умирать  от голода, когда  есть  хлеб, взращенный  им?  Это

    отмечено в "возможностях" человека.

         Только в Маконне и  Божоле 72 замка сгорели дотла;  здесь, по-видимому,

    центр пожаров,  но они распространяются  и  в Дофине, Эльзасе, Лионе, пылает

    весь  юго-восток. По всему  северу - от Руана  до  Меца -  царит беспорядок:

    спекулянты  солью   открыто  собираются  в  вооруженные   банды,   чиновники

    обратились  в  бегство.  "Предполагали,  - пишет  Артур  Юнг*, -  что народ,

    изголодавшись,  поднимет  восстание,  и  мы  видим,  что  так  и  случилось.

    Отчаявшиеся горемыки, давно уже скитавшиеся без цели, теперь  обрели надежду

    в  самом  отчаянии  и  повсюду образуют ядро мятежа. Они звонят  в церковные

    колокола, и приходы  приступают к  делу"14. Можно вообразить, что

    это за дело: жестокость, зверства, голод и месть!

         * Юнг Артур  (1741-1820) - английский агроном и экономист, автор многих

    трудов, среди них - "Путешествие по Франции" (два тома, 1792-1794).

         Плохо   приходится   господам:  тому,   например,   который   "огородил

    единственный  в  местечке  колодец",  и  тому,  который  слишком  настойчиво

    отстаивал  свои  права,  основываясь  на  своих,  написанных  на пергаменте,

    хартиях, и тому, который охранял свою дичь не слишком мудро, но зато слишком

    тщательно.  Безжалостно грабятся  церкви и монастыри, которые очень  коротко

    стригли  свою  паству,  забывая  кормить ее.  Горе  стране,  которую  топчут

    санкюлоты, грозно стуча деревянными башмаками в  день отмщения! Высокородные

    господа  со своими бедными женами и детьми вынуждены бежать  полуодетыми под

    покровом  ночи  и  счастливы, что  спаслись от  огня или чего-то худшего. Вы

    встретите их на постоялых  дворах за табльдотом, они  рассуждают то умно, то

    глупо  о том,  что все "грани сметены", они растерянны и не знают,  куда  им

    теперь обратиться15. Арендаторы  считают удобным не торопиться  с

    уплатой  налогов.  Что  касается  сборщика  налогов,  который  долгое  время

    охотился, как двуногий хищник,  то он теперь  обнаруживает, что за ним самим

    охотятся, казначей Его Величества не "покроет дефицита"  в этом году: многие

    считают,  что  король-патриот, как спаситель французской  свободы, упразднил

    большинство налогов,  хотя  некоторые  люди  в  личных целях  держат  это  в

    секрете.

         Куда  это  все приведет? Можно  заранее предсказать -  в  бездну,  куда

    приводят во все времена все заблуждения, куда  приведет  и это  заблуждение.

    Потому что, как мы не раз повторяли,  если и есть некое  извечное убеждение,

    то это убеждение в том, что никакая ложь не может существовать вечно. Истина

    должна  временами  менять свое  обличье и  возрождаться вновь,  но  смертный

    приговор  всякой  лжи  подписан в  самой небесной канцелярии,  и быстро  или

    медленно, но она неуклонно приближается к  своему концу. "Приметой того, что

    господин является крупным помещиком, - пишет язвительный и откровенный Артур

    Юнг, - служат пустыри, ланды, пустоши и  маки; отправьтесь в его резиденцию,

    и вы найдете  ее среди лесов, где обитают олени, кабаны и волки. Поля являют

    зрелище  жалкого  управления,  а  дома  -  зрелище  нищеты.  Видеть  столько

    миллионов рук, которые могли бы приносить пользу,  праздными и  голодающими!

    О,  если  бы я всего один день был законодателем Франции, я бы заставил этих

    больших бар попрыгать!"16  О  Артур,  сейчас ты  воистину  можешь

    увидеть, как они прыгают, но не будешь ли ты ворчать и на это тоже?

         Так  продолжалось  многие годы  и  поколения, но  время пришло.  Пустые

    головы,  которых  не  трогали  ни   доводы  разума,  ни  мольбы,  приходится

    просветлять заревом  пожаров - остается только этот путь. Подумайте об этом,

    взгляните на это! Вот  вдова  собирает крапиву на  обед своим  детям, а  вот

    раздушенный сеньор, деликатно зевающий в Oeil de Boeuf, владеет алхимическим

    приемом, с помощью которого он  извлечет у нее каждый третий стебель крапивы

    и назовет это налогом и законом; такой порядок должен окончиться. Разве нет?

    Но  как страшен  такой конец! Пусть же  те,  кому  Господь  в своей  великой

    милости даровал время  и пространство,  попробуют привести к  другому, более

    мягкому концу.

         Некоторым  кажется  удивительным, что сеньоры не сделали ничего,  чтобы

    помочь  самим себе, например не объединились и не вооружились, ведь их  было

    "сто пятьдесят тысяч", и все  достаточно храбры. К несчастью, сто  пятьдесят

    тысяч,    рассеянных    по   всем    провинциям   и   разобщенных   взаимным

    недоброжелательством,  не  могут  объединиться.  Наиболее  знатные,  как  мы

    видели, уже эмигрировали с целью заставить Францию покраснеть от стыда. Да и

    оружие  теперь  не  является  исключительной  собственностью  сеньоров,   но

    принадлежит  каждому   смертному,  кто  может  заплатить   10  шиллингов  за

    подержанное ружье.

         Кроме  того,  эти  голодающие  крестьяне  все же  не ходят  на  четырех

    когтистых лапах,  чтобы их можно было постоянно подавлять  до такой степени.

    Они  даже  не чернокожие:  они просто немытые сеньоры,  а любой сеньор имеет

    человеческие потроха! Сеньоры делают  что могут: записываются в Национальную

    гвардию,  бегут  с  воплями,  обращая  мольбы  к небу  и земле. Один сеньор,

    знаменитый Мемме де Кенсе из окрестностей  Везуля, пригласил  всех  соседних

    крестьян на праздник и с помощью пороха взорвал свой замок и всех  их, а сам

    немедленно скрылся, и никто не знал куда17. Спустя  полдюжины лет

    он вернулся и доказал, что это произошло случайно.

         Не  бездельничают   и   власти,   хотя,   к   несчастью,  все   власти,

    муниципалитеты  и  тому  подобные, находятся  в  неопределенном,  переходном

    состоянии, преобразуясь из старых, монархических в новые, демократические, и

    ни один  чиновник пока  ясно не знает,  кто он. Тем  не менее старые и новые

    мэры собирают  жандармерии  (marechaussees),  национальные гвардии, линейные

    войска, нет  недостатка  и  в  правосудии,  хотя  бы самого общего свойства.

    Комитет выборщиков в Маконе, хотя это всего только комитет, доходит до того,

    что  вешает своей собственной  властью не менее 20 человек. Прево  в  Дофине

    разъезжает по области в сопровождении "передвижной колонны" с экзекуторскими

    жезлами и веревками для  виселиц:  ведь для виселицы подойдет любое  дерево,

    которое удержит преступника или "тринадцать" преступников.

         Несчастная страна!  Как обезобразила устрашающая  чернота  твои  ясные,

    золотые и зеленые осенние поля  урожайного года: черный пепел замков, черные

    тела  повешенных!  Ремесла  угасли, слышны  не молот  и  пила,  а  набаты  и

    барабанная дробь. Скипетр пропал неизвестно  где, разбившись на части: здесь

    бессильный,   там   тиранический.   Национальная   гвардия  не   обучена   и

    подозрительна: солдаты склонны к  мятежу,  и существует опасность,  что  они

    передерутся или, наоборот, сговорятся.  В Страсбурге случился мятеж:  Ратуша

    разнесена в  щепки,  архивы  рассеяны по  воздуху,  три  дня пьяные  солдаты

    обнимались  с  пьяными  горожанами,  мэр Дитрих и  маршал Рошамбо  дошли  до

    отчаяния18.

         Среди  всех этих событий мы видим триумфальное  возвращение  Неккера из

    Базеля,  "эскорт"  которого,  например,   в  Бефоре  составили   "50  конных

    национальных  гвардейцев и  вся военная  музыка!".  Сияющий,  как  солнце  в

    полдень,  бедный  Неккер  догадывается,  куда  идет дело19.  День

    высочайшего взлета: в парижской Ратуше под бессмертные крики "виват!" жена и

    дочь публично  преклоняют  колени,  чтобы  поцеловать  ему  руку,  Безанваль

    получает прощение,  правда отобранное еще до захода солнца. День  взлета, но

    затем пойдут дни похуже и еще хуже, и наступят совсем дурные дни!  Как чудно

    иметь имя и приобретать имя. Подобно волшебному шлему  Мамбрина, приносящему

    победу*, среди ликования и литавр является этот "спаситель Франции",  чтобы,

    увы, скоро быть развенчанным  и выброшенным с позором  из списков,  как  таз

    цирюльника!   Гиббон   "хотел   бы  продемонстрировать  его"   (в  состоянии

    выброшенного таза  цирюльника) каждому серьезному человеку, вознамерившемуся

    ради честолюбивых стремлений,  успешных и безуспешных,  продать свою душу  и

    превратиться в "мертвую голову"20**.

         И еще одну, и только одну, маленькую деталь добавим мы: этой осенью наш

    язвительный  Артур  Юнг  "на  протяжении  нескольких  дней  был  преследуем"

    выстрелами, дробью и пулями, "пять или шесть  раз попадавшими в коляску  или

    свистевшими   у   моего   уха":   вся   окрестная   чернь   отправилась   за

    дичью21. И  впрямь, на  утесах Дувра, на всей  земле  Франции, от

    границы до  границы,  этой  осенью объявились две приметы: переселяющиеся за

    рубеж вереницы французской знати и переселяющиеся за рубеж крылатые вереницы

    французской дичи! Кончено, можно сказать, или почти покончено с правом охоты

    на  дичь  во Франции,  и  кончено  навсегда. Роль, которую  оно должно  было

    сыграть   в   истории   цивилизации,  сыграна:  "Рукоплещите:  пусть  выйдет

    актер!"***

         * В  кельтской мифологии  боевой шлем  Мамбрина (или Бриона)  - одно из

    трех сакральных сокровищ Ирландии.

         ** Caput  mortuum  (лат.)  - оставшиеся  в  тигле  бесполезные продукты

    химических  реакций  в  алхимии; перен. нечто мертвое,  лишенное содержания,

    бесполезное.

         *** Plaudite, exeat (лат.); чаще - plaudite, cives или plaudite, finita

    est comoedia (лат.) - обычные обращения к зрителям в конце римской комедии.

         Так возгорается санкюлотизм, многое освещая и многое вызывая к жизни, в

    частности, как мы видели, вызывая почти чудо - 4 августа - сошествие Святого

    Духа в Национальное собрание, почти  чудо со своими причинами и следствиями.

    Феодализму нанесен смертельный удар, не только чернилами  и  на  бумаге,  но

    огнем,  скажем  самосожжением,  и   в  самой  действительности.  Затухая  на

    юго-востоке, пожар перекинется на запад или куда-либо еще; он будет  пылать,

    пока не кончится топливо.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 57      Главы: <   38.  39.  40.  41.  42.  43.  44.  45.  46.  47.  48. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.