Глава восьмая. ПОБЕДА НАД КОРОЛЕМ - Французская революция. Бастилия - Томас Карлейль - Революция - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Политические войны
Политика в разных странах
Основы политической теории
Демократия
Революция
Анархизм и социализм
Геополитика и хронополитика
Архивы
Сочинения

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 57      Главы: <   33.  34.  35.  36.  37.  38.  39.  40.  41.  42.  43. > 

    Глава восьмая. ПОБЕДА НАД КОРОЛЕМ

         Поутру   четвертая  депутация  во  дворец   уже  на  ногах,  еще  более

    торжественная, чтобы не сказать ужасающая, потому что к прежним обвинениям в

    "оргиях в Оранжерее" добавляется то, что "все обозы с зерном задерживаются";

    не смолкают и громы Мирабо. Эта депутация уже готова тронуться в путь, как -

    о!  -  появляется сам  король в сопровождении только двух братьев,  совсем в

    отеческой  манере, и  объявляет, что  все войска  и  все  средства нападения

    выведены и потому отныне не должно  быть ничего, кроме доверия, примирения и

    доброй воли,  в  чем  он  "разрешает  и даже  просит" Национальное  собрание

    заверить Париж от его имени! Ответом служат радостные восклицания, как будто

    люди внезапно спаслись от смерти. Все собрание по собственному почину встает

    и сопровождает Его Величество во дворец, "переплетя руки, чтобы оградить его

    от чрезмерной давки", потому что  весь Версаль толпится и ликует. Придворные

    музыканты с  восторженной поспешностью  начинают играть "Sein de sa famille"

    ("Лоно  семьи"),  королева  выходит на балкон со своими  сыном  и  дочерью и

    "целует  их  несколько  раз";  нескончаемые  "Виват!"  разносятся окрест,  и

    неожиданно наступает новое царствие небесное на земле.

         88  высших  сенаторов,  среди  которых  Байи,  Лафайет и  наш  кающийся

    архиепископ,   едут  в   каретах   в  Париж  с  великой   вестью,  осыпаемые

    благословениями.  От  площади  Людовика XV, где они высаживаются, вплоть  до

    Отеля-де-Виль море трехцветных кокард и сверкающих  национальных ружей, буря

    приветствий,   рукоплесканий,   сопровождаемая   "по   временам   раскатами"

    барабанного боя. С  подобающим жаром произносятся речи, особенно усердствует

    Лалли-Толандаль,  набожный  сын   злосчастного  убитого  Лалли.  Его  голова

    насильственно  увенчивается  гражданским  венком  (из  дубовых  листьев  или

    петрушки), который он - также насильственно - возлагает на голову Вайи.

         Но  конечно, прежде всего  Национальная гвардия  должна иметь генерала!

    Моро де Сен-Мери, человек "трех тысяч приказов", бросает значительный взгляд

    на  бюст  Лафайета, который стоит  здесь  со  времен американской  Войны  за

    независимость.  В результате этого  Лафайет избирается возгласами одобрения.

    Далее,  на  место убитого предателя  или квазипредателя Флесселя  избирается

    Байи  -  купеческим старшиной?  Нет, мэром  Парижа!  Да будет так!  Maire de

    Paris!  Мэр  Байи,   генерал  Лафайет.  Vive  Bailly,  vive  Lafayette!  (Да

    здравствует Байи! Да  здравствует  Лафайет!) Толпа,  собравшаяся снаружи,  в

    одобрение  избрания  раздирает  криками  небесный  свод.  А  теперь  наконец

    отправимся в собор Парижской Богоматери возблагодарить Бога.

         К собору Парижской Богоматери сквозь ликующую толпу движется по-братски

    единая,  радостная  процессия спасителей  Отечества; аббат  Лефевр,  все еще

    черный  от раздачи пороха,  шествует  рука  об  руку с  облаченным  в  белое

    архиепископом. Бедный Байи склоняется  над  детьми  из воспитательного дома,

    высланными  преклонить  перед ним  колена, и "проливает слезы". "Тебя, Бога,

    хвалим", -  возглашает наш  архиепископ,  начиная молебен,  и  ему вторят не

    только голоса  поющих, но и выстрелы холостыми патронами. Наша радость столь

    же безгранична, как ранее было наше горе. Париж своими собственными пиками и

    ружьями,   отвагой   своего  собственного  сердца  победил   бога  войны,  к

    удовлетворению  -  теперь -  и Его Величества.  Этой ночью послан курьер  за

    Неккером,  народным  министром,  призванным  обратно  королем,  Национальным

    собранием  и нацией;  он пересечет Францию под  приветственные клики и звуки

    барабанов и литавр.

         Видя, как оборачиваются события, монсеньеры из придворного триумвирата,

    монсеньеры из  мертворожденного министерства Брольи  и им подобные полагают,

    что  их дальнейшая  деятельность ясна: вскочить в  седло и  ускакать.  Прочь

    отсюда,  вы, сверхроялистски настроенные  Брольи, Полиньяки и  принцы крови,

    прочь  отсюда, пока еще есть время! Разве Пале-Руаяль  среди своих последних

    ночных  "решительных  мер"  не назначил премию (правда,  место ее выплаты не

    упоминалось)  за ваши головы? Соблюдая  меры  предосторожности, под  защитой

    пушек и надежных  полков монсеньеры разъезжаются по нескольким дорогам между

    вечером 16-го и утром 17-го. И не без риска! За принцем  Конде "во весь опор

    скачут люди" (или кажется,  что скачут), намереваясь, как полагают, сбросить

    его в Уазу у моста Сен-Майанс47. Полиньяки едут переодетыми, и на

    козлах сидят  не  кучера,  а друзья. У  Брольи свои собственные трудности  в

    Версале,  своя собственная  опасность  в Меце  и  Вердене, тем не  менее  он

    благополучно добирается до Люксембурга и остается там.

         Это то, что называется первой  эмиграцией;  ее состав, как кажется, был

    определен всем двором с участием короля, всегда  готового следовать со своей

    стороны любому совету. "Трое сынов Франции и четыре принца, в жилах  которых

    течет  кровь Людовика  Святого, -  пишет Вебер,  -  не  могли чувствительнее

    унизить граждан  Парижа, чем  бежать, показывая,  что они  опасаются за свою

    жизнь". Увы, парижские граждане перенесли  это с  неожиданным  безразличием!

    Граф д'Артуа? Он не увез даже Багатель, свой загородный дом (который позднее

    используют как таверну); ему с трудом удалось увезти свои брюки, которые  он

    надевал с  помощью  четырех  камердинеров,  но  портного,  который  шил  их,

    пришлось оставить. Что касается старого Фулона*,  то  разнесся  слух, что он

    умер,  по  крайней  мере  состоялись   пышные  похороны,  на  которых   сами

    устроители, за неимением других  желающих,  воздавали ему почести. Интендант

    Бертье, его зять, еще жив, но прячется; он  присоединился к Безанвалю  в это

    воскресенье  Эвменид, делая  вид,  что  не  придает  происходящему  большого

    значения, а теперь скрылся неизвестно куда.

         *   Жозеф   Франсуа   Фулон   (1717-1789)  -   генеральный   контролер,

    суперинтендант; народ Парижа  обвинял его  в  дороговизне и больших налогах.

    Самосуд над Фулоном был одним из наиболее  значительных эпизодов первых дней

    революции.  После взятия  Бастилии Фулона скрывали от разъяренной толпы,  но

    затем он был  схвачен и  растерзан. Потрясенный этими событиями, Бабеф писал

    жене: "Господа, вместо того чтобы цивилизовать, превратили  нас в  варваров,

    потому  что  они сами  варвары. Они пожинают и будут  пожинать  то, что сами

    посеяли".

         Эмиграция еще недалеко отъехала, принц Конде едва  успел пересечь Уазу,

    а  Его  Величество в  соответствии с  разработанным  планом  - потому  что и

    эмигранты полагали, что от этого может быть польза, - предпринимает довольно

    рискованный  шаг:  личное посещение Парижа. С сотней  членов Собрания, почти

    без военного эскорта, который он отпускает на Севрском мосту, бедный Людовик

    отправляется  в  путь,  оставляя  безутешный  дворец  и  рыдающую  королеву,

    настоящее, прошлое и будущее которой столь неблагосклонно.

         У заставы Пасси происходит торжественная церемония, на которой мэр Байи

    вручает  королю  ключи  и  приветствует  его  речью в  академическом  стиле,

    упоминая, что это счастливый день, что в случае с Генрихом IV  король должен

    был завоевывать  свой народ,  а в нынешнем,  более счастливом  случае  народ

    завоевал  своего  короля  (a  conquis  son  Roi).  Король,  столь  счастливо

    завоеванный, едет вперед, медленно, сквозь непреклонный, как сталь, молчащий

    народ,  выкрикивающий только: "Vive la Nation!" (Да здравствует  нация!). На

    пороге Ратуши его  встречают  речами  Моро Три  Тысячи Приказов, королевский

    прокурор месье  Эти де Корни, Лалли-Толандаль и другие - он не знает, как их

    оценить и  что  сказать;  он  узнает  из  речей,  что  является  "спасителем

    французской   свободы"   и   это  будет  засвидетельствовано   его  статуей,

    установленной на месте Бастилии. Наконец, его показывают с  балкона,  на его

    шляпе трехцветная  кокарда. Вот теперь его приветствуют  бурными кликами  со

    всех  улиц и  площадей, изо всех  окон и  со всех  крыш,  и он  отправляется

    обратно домой, сопутствуемый перемежающимися и отчасти сливающимися криками:

    "Vive le Roi!" (Да здравствует король!) и "Vive  la Nation!" (Да здравствует

    нация!), усталый, но невредимый.

         Было  воскресенье, когда раскаленные ядра угрожающе нависли  над нашими

    головами; сегодня пятница,  и "революция  одобрена". Верховное  Национальное

    собрание   подготовит   конституцию,   и   никакие    иностранные   пандуры,

    отечественные  триумвираты с наведенными  пушками, пороховыми заговорами Гая

    Фокса (ибо поговаривали и об этом), никакая тираническая власть на земле или

    под  землей не спросит  его: "Что это  ты здесь  делаешь?" Так ликует народ,

    уверенный, что теперь он получит конституцию. А сумасшедший маркиз Сент-Юрюг

    бормочет что-то под окнами замка о вымышленной измене48.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 57      Главы: <   33.  34.  35.  36.  37.  38.  39.  40.  41.  42.  43. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.