Глава седьмая. ЕЩЕ НЕ МЯТЕЖ - Французская революция. Бастилия - Томас Карлейль - Революция - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Политические войны
Политика в разных странах
Основы политической теории
Демократия
Революция
Анархизм и социализм
Геополитика и хронополитика
Архивы
Сочинения

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 57      Главы: <   32.  33.  34.  35.  36.  37.  38.  39.  40.  41.  42. > 

    Глава седьмая. ЕЩЕ НЕ МЯТЕЖ

         Зачем останавливаться на том, что последовало? "Честное слово офицера",

    данное  Юленом,  следовало  сдержать,  но  это  было  невозможно.  Швейцарцы

    построились, переодевшись в белые холщовые блузы, инвалиды  не  переоделись,

    их оружие свалено в  кучи у стены. Первый наплыв победителей, они в восторге

    от того, что  опасность смерти миновала, и "радостно  кидаются  им на  шею".

    Врываются  все новые и  новые  победители,  тоже в  экстазе,  но  не все  от

    радости. Как  мы уже сказали, это  был человеческий поток, несущийся  очертя

    голову. Если бы французские гвардейцы  со  своим  военным  хладнокровием  не

    "повернулись бы кругом с поднятыми ружьями", он самоубийственно обрушился бы

    сотнями или тысячами человек в ров Бастилии.

         И вот он несется по дворам и переходам,  неуправляемый, палящий из окон

    в  своих,  в жарком  безумии  триумфа,  горя  и  мести за  погибших.  Бедным

    инвалидам придется плохо; одного швейцарца, убегающего в своей  белой блузе,

    загоняют  обратно смертоносным ударом. Надо всех пленных  отвести в  Ратушу,

    пусть их судят! Увы, одному бедному инвалиду уже отрубили  правую руку;  его

    изуродованное тело потащили на Гревскую площадь и повесили там. Это та самая

    правая  рука, как говорят, которая отстранила Делонэ от порохового погреба и

    спасла Париж.

         Делонэ,  "опознанный  по  серому  камзолу  с  огненно-красной  лентой",

    пытается заколоться шпагой, скрытой в трости. Но его ведут в Отель-де-Виль в

    сопровождении Юлена,  Майяра и других, впереди вышагивает Эли "с запиской  о

    капитуляции, наколотой  на конец шпаги". Его ведут сквозь крики и проклятия,

    сквозь  толчки и давку и,  наконец,  сквозь  удары!  Ваш  эскорт  разбросан,

    опрокинут; измученный Юлен опускается на кучу камней. Несчастный  Делонэ! Он

    никогда не  войдет в Отель-де-Виль, будет внесена  только его "окровавленная

    коса,  поднятая  в  окровавленной  руке",   ее  внесут  как  символ  победы.

    Истекающее  кровью  тело  лежит  на  ступенях,  а  голову носят  по  улицам,

    насаженную на пику. Омерзительное зрелище!

         Строгий  Делонэ,  умирая,  воскликнул:  "О  друзья,  застрелите  меня!"

    Сострадательный Делом должен умереть, хотя  в этот ужасный час благодарность

    обнимает его и готова умереть за  него, но не может спасти. Братья, гнев ваш

    жесток!   Ваша  Гревская  площадь  становится   утробой  тигра,  исполненной

    свирепого рева и жажды крови. Еще один офицер убит, еще один инвалид повешен

    на фонарном столбе; с  большим  трудом и великодушным  упорством французские

    гвардейцы спасают  остальных. Купеческий  старшина Флессель,  уже задолго до

    этого покрывшийся смертельной бледностью, должен спуститься со своего места,

    для того чтобы отправиться "на суд в Пале-Руаяль"; увы, для того, чтобы быть

    застреленным неизвестным на первом же углу!

         О вечернее солнце июля, как косо падают твои лучи в этот  час на жнецов

    в мирных, окруженных лесом полях, на старух, прядущих пряжу в своих хижинах,

    на далекие  корабли  в затихшем океане,  на  балы в Оранжерее  Версаля,  где

    нарумяненные придворные  дамы еще и  теперь танцуют с  гусарскими офицерами,

    облаченными  в  куртки  и  ментики,  и также  на  эти  ревущие врата  ада  в

    Отель-де-Виль!  Падение Вавилонской башни и смешение  языков несопоставимы с

    тем, что  происходит  здесь, если  не добавить  к  ним  зрелище  Бедлама*  в

    горячечном бреду. Перед Избирательным комитетом  целый лес стальной  щетины,

    беспорядочный, бесконечный, он склоняется  ужасным лучом к груди  то одного,

    то другого обвиняемого. Это была битва титанов с Олимпом**, и они, едва веря

    в это, победили: чудо из чудес, бред, потому что этого не может быть, но оно

    есть. Обличение, месть; блеск триумфа на черном фоне ужаса; все внутри и все

    снаружи обрушивается в одни общие развалины, порожденные безумием!

         * Психиатрическая больница в Лондоне.

         **   В  греческой  мифологии  борьба  титанов   с   богами-олимпийцами,

    завершившаяся победой последних.

         Избирательный комитет? Да если в нем  будет  тысяча луженых  глоток, их

    все равно  не  хватит. Аббат Лефевр, черный, как Вулкан, внизу,  в подвалах,

    распределяет уже 48 часов - среди каких опасностей! - эти "пять тысяч фунтов

    пороха"! Прошлой ночью один патриот, напившись, во что  бы то ни стало хотел

    курить,  сидя  на краю одного  из пороховых  бочонков;  так  он и курил,  не

    обращая  внимания на весь  мир вокруг него,  пока аббат  не "выкупил  у него

    трубку за три франка" и не выбросил ее подальше.

         В большом зале на  глазах Избирательного комитета  сидит Эли "со шпагой

    наголо, погнутой в трех местах" и помятой каской - ведь  он был в кавалерии,

    в полку королевы, - в  порванном мундире  с опаленным  и  испачканным лицом,

    похожий, по мнению некоторых, на "античного  воина", и вершит суд, составляя

    список героев Бастилии. О  друзья, не запятнайте кровью самые зеленые лавры,

    когда-либо заслуженные в этом мире, - таков припев песни Эли. Если бы к нему

    прислушались!  Мужайся,   Эли!  Мужайтесь,  городские  выборщики!  Заходящее

    солнце, потребность  в пище  и в  пересказе новостей принесут умиротворение,

    рассеют толпу: все земное имеет конец.

         По  улицам  Парижа  толпа  носит  поднятых  на  плечи  семерых  узников

    Бастилии,  семь голов  на пиках, ключи Бастилии  и многое другое. Посмотрите

    также на французских гвардейцев, по-военному твердо марширующих назад в свои

    казармы  и  милосердно заключивших в свою середину инвалидов  и  швейцарцев.

    Прошел всего  год и два месяца  с тех пор,  как те  же самые люди безучастно

    стояли  под  командой  Бреннуса  д'Агу  у  Дворца  правосудия,  когда судьба

    одержала  верх  над   д'Эпременилем,  а  теперь  они  участвовали   и  будут

    участвовать  во  всех  событиях.  Отныне  они  не  французские  гвардейцы, а

    гренадеры  Центра  Национальной  гвардии, солдаты с  железной дисциплиной  и

    духом - но не без брожения мысли!

         Падающие камни  Бастилии гремят  в  темноте, белеют  бумаги из  архива.

    Старые секреты выходят на свет, и долго подавляемое отчаяние обретает голос.

    Прочтите  кусок  одного  старого  письма44*: "Если бы  для  моего

    утешения  и ради Бога и Святейшей  Троицы монсеньер благоволил разрешить мне

    получить  весточку  от  моей  дорогой  жены, хотя  бы только  ее подпись  на

    карточке, чтобы  показать, что она жива! Это  было бы  величайшим утешением,

    которое я могу получить, и я всегда бы благословлял великодушие монсеньера".

    Бедный узник по фамилии Кере-Демери, о котором, кроме фамилии, ничего больше

    не известно, твоя дорогая жена мертва, смерть пришла и к тебе! Прошло 50 лег

    с тех пор,  как твое разбитое  сердце задало  этот вопрос,  который  впервые

    услышан только теперь  и долго будет отзываться в сердцах людей.  Но сумерки

    сгущаются,  и  Париж, как  больные дети или  отчаявшиеся  существа,  должен,

    наплакавшись,  погрузиться  в  нечто похожее  на  сон.  Городские выборщики,

    ошеломленные тем,  что их головы  все  еще  на  плечах, разошлись  по домам;

    только Моро  де Сен-Мери**, рожденный  под  тропиками,  горячий  сердцем, но

    холодный  разумом, будет сидеть с двумя другими  в Ратуше. Париж  спит,  над

    освещенным  городом  стоит  зарево,  патрули  бряцают  оружием за  неимением

    пароля, распространяются слухи, поднимается тревога из-за  "пятнадцати тысяч

    солдат, идущих через Сент-Антуанское предместье", которых нет и в помине. По

    беспорядочному  дню можно судить о  ночи:  "не  вставая с  места",  Моро  де

    Сен-Мери "отдал  чуть  не три тысячи приказов"45. Что  за голова!

    Как похожа  она на бронзовую  статую  Роджера Бэкона!*** Она охватывает весь

    Париж.  Ответ должен даваться немедленно, верный или неверный:  в Париже нет

    другой власти.  Действительно, чрезвычайно холодная и ясная голова, и потому

    ты, о Сен-Мери, побываешь  во многих  качествах -  от верховного сенатора до

    приказчика, книготорговца, вице-короля  - и во многих местах - от  Вирджинии

    до Сардинии - и везде, как отважный человек, найдешь себе дело46.

         * Датировано в Бастилии 7 октября 1752 г. - Примеч. авт.

         **  Моро де Сен-Мери  (1750-1819) -  адвокат при  Парижском парламенте,

    член  Верховного   суда  Сан-Доминго,  депутат  Учредительного  собрания  от

    Мартиники.

         ***  Роджер   Бэкон  (ок.  1214-1294)  -  монах-францисканец,  один  из

    крупнейших ученых и философов своего времени.

         Безанваль  оставил лагерь  под покровом сумерек  "при большом скоплении

    народа", который не причинил  ему вреда; он идет все  более утомленным шагом

    вниз  по левому берегу Сены  всю ночь  - в неведомое пространство. Безанваль

    появится еще  раз: его  будут  судить,  и он с трудом  оправдается.  Но  его

    королевские войска, его королевская немецкая гвардия исчезают навеки.

         Балы и лимонады в Версале окончены, в Оранжерее тишина, если не считать

    ночных   птиц.   Дальше,   в   Зале   малых  забав,   сидит,   выпрямившись,

    вице-председатель  Лафайет при обгоревших свечах, вокруг него развалились на

    столах около сотни депутатов, а он смотрит на Большую Медведицу. В этот день

    вторая торжественная депутация отправилась к Его Величеству, вторая, а затем

    и третья - и все безуспешно. Каков же будет конец?

         При дворе все - тайна, но не без панического ужаса; а  вы, глупые дамы,

    все еще мечтаете  о  лимонадах и эполетах! Его Величеству, которого держат в

    счастливом  неведении,  возможно,  грезятся двуствольные ружья  и  Медонские

    леса.   Поздно  ночью   герцог   де   Лианкур,   имеющий  официальное  право

    беспрепятственного входа, получает доступ  в королевские  покои и излагает с

    серьезной добросовестностью эту весть Иову. "Но, -говорит  бедный Людовик, -

    это же мятеж (Mais c'est une revolte)".  "Сир,  - отвечает Лианкур, - это не

    мятеж, это революция".

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 57      Главы: <   32.  33.  34.  35.  36.  37.  38.  39.  40.  41.  42. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.