Глава девятая. ПОГРЕБАЛЬНЫЙ ФЕЙЕРВЕРК - Французская революция. Бастилия - Томас Карлейль - Революция - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Политические войны
Политика в разных странах
Основы политической теории
Демократия
Революция
Анархизм и социализм
Геополитика и хронополитика
Архивы
Сочинения

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 57      Главы: <   19.  20.  21.  22.  23.  24.  25.  26.  27.  28.  29. > 

    Глава девятая. ПОГРЕБАЛЬНЫЙ ФЕЙЕРВЕРК

         Во время  всех этих  чрезвычайных событий, выплаты двух пятых бумажными

    деньгами и смены первого министра, Безанваль  объезжал  свой военный округ и

    последние  месяцы спокойно попивал контрексевильские воды.  Теперь, в  конце

    августа, возвращаясь в Мулен и "не зная ничего", он въезжает однажды вечером

    в  Лангр  и  застает  весь  город  охваченным  волнениями  (grande  rumeur),

    Несомненно, начинается мятеж,  обычная  вещь в  эти дни!  Он  выходит тем не

    менее  из  экипажа  и  спрашивает  одного  "сносно  одетого  человека",  что

    происходит. "Как! -  восклицает человек. -  Неужели вы не  слышали  новости?

    Архиепископ   свергнут,  а  месье  Неккер   призван,  и  все  теперь  пойдет

    хорошо!"51

         Какой шум  и крик одобрения  поднялся вокруг месье Неккера "с того дня,

    как он, \ назначенный министром, вышел из покоев королевы". Это случилось 24

    августа. "Галереи замка, дворы, улицы Версаля, через несколько часов столица

    и, по мере того как распространялась новость, вся Франция огласились криком:

    "Да здравствует король! Да здравствует месье Неккер!""52 В Париже

    радость,  к  несчастью,  вылилась в  "буйство". На  площади  Дофина взлетело

    больше петард и  ракет, чем  следовало бы. Чучело  в облачении архиепископа,

    символически сделанном  на три пятых из  атласа, а  на две  трети из бумаги,

    проносится  - отнюдь не  в молчании - к месту  судилища и приговаривается  к

    смертной  казни;  чучело шуточно  исповедуется  аббатом  Вермоном,  а  затем

    торжественно предается огню у подножия  статуи Генриха  на Новом  мосту. Все

    это совершается среди такого  грохота петард и рева толпы, что кавалер Дюбуа

    и  его  городская  стража  находят  полезным  дать  залп  (более  или  менее

    бесполезный) ; при этом  сжигается несколько  сторожевых будок, подвергается

    разгрому  несколько гауптвахт, а "мертвые  тела ночью сбрасываются в  Сену",

    чтобы избежать новых волнений53.

         Соответственно парламенты должны вернуться из изгнания. Пленарный суд и

    выплата двух  пятых бумажными деньгами  забыты,  они взлетели вместе с дымом

    костра у подножия статуи Генриха. Генеральные штаты теперь (когда в политике

    наступил Золотой  Век) наверняка будут  созваны, более того, будет объявлено

    (как мы любим спешить!), что  они назначены  на следующий январь, и все, как

    сказал человек в Лангре, "идет хорошо".

         Для  пророческого взгляда Безанваля  совершенно  очевидно  другое: друг

    Ламуаньон не способен выполнять свои обязанности министра юстиции. Ни он, ни

    военный министр граф де Бриенн! Да и  старый Фулон, завистливо поглядывающий

    на  кресло  военного министра, потихоньку  интригует.  Это тот самый  Фулон,

    прозванный    парламентским   домовым,   человек,    поседевший,   занимаясь

    предательством, мздоимством,  прожектерством, интриганством  и беззакониями;

    человек, который  однажды  в  ответ  на  возражение  против  одного  из  его

    финансовых  проектов  "А что  будут есть люди?" ответил:  "Пусть  люди  жрут

    траву"  -  неосторожные слова,  которые далеко и безвозвратно  разлетелись и

    вызовут когда-нибудь прискорбную для Фулона реакцию!

         На этот раз Фулон, к общему  облегчению, не достиг цели и никогда ее не

    достигнет.  Но  от  этого Ламуаньону не  легче. Обреченному,  ему  не  легче

    оттого, что он имеет  встречи с королем и  возвращается  после  них,  "сияя"

    (radieux). Парламенты  ненавидят  Ламуаньона за  то, что  граф  де  Бриенн -

    "брат"  кардинала-архиепископа. 24 августа прошло,  но  еще  не  настало  14

    сентября, когда оба они, как  и их великий покровитель, падут, причем  столь

    же мягко, как и он.

         Теперь, словно  последнее  бремя  снято  с  души  и  воцарилась  полная

    уверенность в  будущем,  Париж  разражается величайшим ликованием.  Судебные

    писцы громко радуются тому, что враг парламентов пал; дворянство, буржуазия,

    народ веселились и веселятся. И даже  сама чернь  с  новыми  силами внезапно

    подымается из своих темных  логовищ и радуется,  так как  новое политическое

    евангелие в том или  ином упрощенном варианте проникло и к ней.  Понедельник

    14  сентября  1788  года; чернь собирается  снова  в  большом количестве  на

    площади Дофина, запускает петарды, стреляет из мушкетов непрерывно в течение

    18  часов. Снова  появляется  чучело  из  ивовых  прутьев,  вокруг  которого

    разносятся  бесконечные крики. Здесь же на шесте  с приветственными  криками

    носят портрет Неккера, сорванный  или  купленный  в  какой-то  лавке; и этот

    пример не надо забывать.

         Но толпа собирается  в основном на Новом мосту,  где высоко  над людьми

    скачет  бронзовый Великий  Генрих. Всех прохожих принуждают  останавливаться

    перед  статуей, чтобы поклониться  народному  королю и  громко  сказать: "Да

    здравствует Генрих IV! К  черту Ламуаньона!" Они  не  пропускают  ни  одного

    экипажа, даже карету его высочества герцога Орлеанского. Дверцы вашей кареты

    отворены,  не соблаговолит ли  монсеньер высунуть  голову и  поклониться или

    если  он  упрямится,  то  выйти  из  кареты  и  преклонить  колено; от  дамы

    достаточно кивка плюмажа, улыбки на прекрасном лице с того места, на котором

    она сидит;  ну и, конечно,  не  повредит монета-другая  (на  покупку ракет -

    fusees) от  высших сословий, друзей свободы. Эта  грубая возня  продолжается

    несколько дней, и тут, разумеется, не обошлось без кулачной драки. Городская

    стража ничего не может сделать и  едва спасает собственную шкуру, так как за

    последние   12   месяцев   охота   на   городскую   стражу   стала   любимым

    времяпрепровождением. Правда, Безанваль держит солдат под рукой, но им отдан

    приказ избегать стрельбы, и они не очень-то спешат что-либо делать.

         Утро понедельника началось  со взрывов петард, а  теперь  уже  близится

    полночь  среды,  следует похоронить  чучело - очевидно, на  античный  манер.

    Длинные ряды  факелов следуют за ним, направляясь к дому Ламуаньона, но "мой

    слуга"  (Безанваля)  побежал  с предупреждением, и туда направлены  солдаты.

    Мрачному Ламуаньону суждено погибнуть не в пожаре  и не этой ночью, а только

    через год и от выстрела (было ли это  самоубийство  или  случайность, так  и

    осталось неизвестным)54. Обманутая чернь сжигает свое  чучело под

    его  окнами,  "громит  сторожевую  будку"  и  откатывается,  чтобы  заняться

    Бриенном или капитаном стражи Дюбуа. Однако  теперь уже все охвачено смутой:

    французская гвардия,  ветераны, конные патрули;  факельное шествие встречено

    ружейными выстрелами, ударами штыков и сабель. Сам Дюбуа со своей кавалерией

    бросается  в  атаку,  жесточайшую  атаку:  "множество  народа было  убито  и

    ранено".  А затем начались  протесты и жалобы, судебные процессы и сердечные

    приступы у официальных  лиц!55 Так железной рукой  чернь  загнана

    обратно в свои темные логовища, а улицы очищены.

         Полтора столетия чернь не осмеливалась выступать таким образом, никогда

    за все это время не показывала она свою грубую личину при свете дня. Все это

    удивительно и ново, пока еще игра, неуклюжая и  странная игра в Бробдинеге*;

    в ней нет еще  гнева, и все же в ее грубом, полуосознанном смехе таится тень

    надвигающегося ужаса!

         * Вымышленная страна в "Путешествии Гулливера" Дж. Свифта.

         Тем  временем  "думающие  люди",  приглашенные Ломени, далеко  зашли со

    своими памфлетами; Генеральные штаты по тому или иному  плану будут  созваны

    неизбежно,  если не в январе, как надеялись одно время,  то самое  позднее в

    мае.  Старый граф Ришелье, умирающий в  эти  осенние дни,  еще раз открывает

    глаза,  шепчет:  "Что бы сказал Людовик XIV!"  (которого он еще  помнит) - и

    закрывает их вновь, уже навсегда, не дожив до худых времен.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 57      Главы: <   19.  20.  21.  22.  23.  24.  25.  26.  27.  28.  29. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.