Глава шестая. ИНТРИГИ ЛОМЕНИ - Французская революция. Бастилия - Томас Карлейль - Революция - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Политические войны
Политика в разных странах
Основы политической теории
Демократия
Революция
Анархизм и социализм
Геополитика и хронополитика
Архивы
Сочинения

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 57      Главы: <   16.  17.  18.  19.  20.  21.  22.  23.  24.  25.  26. > 

    Глава шестая. ИНТРИГИ ЛОМЕНИ

         Мучили ли  когда-нибудь  незадачливого первого  министра так, как мучат

    Ломени-Бриенна? Бразды  государства он  держит уже шесть месяцев,  но нет ни

    малейшей  движущей силы  (финансов),  чтобы стронуться с места в ту или иную

    сторону! Он размахивает бичом, но не двигается вперед. Вместо наличных денег

    нет ничего, кроме возмутительных споров и упорства.

         Общественное мнение совсем не успокоилось: оно накаляется и разгорается

    все сильнее,  а в королевской  казне при  постоянно растущем дефиците  почти

    забыли,  как  выглядят  деньги. Зловещие  приметы!  Мальзерб,  наблюдая, как

    истощенная, отчаявшаяся Франция накаляется и накаляется, говорит о "пожаре";

    Мирабо, не говоря ничего, снова вернулся,  насколько можно понять,  в  Париж

    прямо  по  стопам  парламента23,  чтобы  уже  никогда  больше  не

    покидать родную землю.

         А    за    границей     только    посмотрите:    Голландия    захвачена

    Пруссией24*, французская партия подавляется, Англия и штатгальтер

    торжествуют, к  скорби военного  министра Монморена и  всех других.  Но  что

    может  сделать первый  министр без  денег, этого  нерва  войны  да  и вообще

    всякого существования? Налоги приносят мало,  а  налог  "второй  двадцатины"

    начнет  поступать только в  следующем  году, да и  тогда  со своим  "строгим

    разграничением"    даст    больше   споров,   нежели   денег.    Налоги   на

    привилегированные сословия  невозможно зарегистрировать - их не поддерживают

    даже сторонники Ломени, налоги же на непривилегированных не приносят ничего:

    нельзя  добыть воды из высохшего  до дна колодца. Надежды  нет нигде,  кроме

    старого прибежища - займов.

         * Октябрь 1787 г. - Примеч. авт.

         Ломени,  которому  помогает  проницательный  Ламуаньон,  углубившийся в

    размышления  об  этом море  тревог,  приходит в голову  мысль:  почему бы не

    заключить  продолжающийся заем  (Emprunt successif)  или заем, получаемый из

    года  в  год,  пока  это  необходимо,  скажем, до 1792  года? Трудности  при

    регистрировании такого займа те же самые, но у нас  тогда была бы передышка,

    деньги для неотложных дел или по крайней мере для жизни. Следует представить

    эдикт о  продолжающемся займе. Чтобы успокоить  философов, пусть  перед  ним

    пройдет  либеральный  эдикт, например  о  равноправии  протестантов, и пусть

    сзади  его  подпирает  либеральное  обещание  - по  окончании  займа,  в том

    конечном 1792 году, созвать Генеральные штаты.

         Либеральный эдикт о равноправии  протестантов, тем  более что время для

    него давно приспело, приносит  Ломени  столь  же мало пользы, как и  эдикт о

    "приведении приговоров  в исполнение". Что же касается либерального обещания

    Генеральных штатов, то его  можно будет выполнить,  а можно  и  нет:  до его

    исполнения пройдет  пять лет,  а мало  ли что случится за пять лет. А как  с

    регистрацией?  И впрямь, вот она,  сложность! Но есть обещание, тайно данное

    старейшинами  в  Труа.  Искусное  распределение  наград,  лесть,  закулисные

    интриги  старого  Фулона,  прозванного  "беззаветно преданным (ame  damnee),

    домовым  парламента", возможно, сделают остальное. В самом худшем и  крайнем

    случае  королевская власть  имеет и  другие  средства - и  не должна ли  она

    использовать  их  все до  конца? Если  королевская  власть  не  сумеет найти

    деньги, она практически умерла, умерла самой верной и самой жалкой смертью -

    от  истощения. Рискнем  и  победим, ведь  если не рискнуть, то  все погибло!

    Впрочем,  поскольку  во  всех  важных предприятиях  полезна  некоторая  доля

    хитрости, Его Величество объявляет королевскую охоту на ближайшее 19 ноября,

    и все, кого это касается, радостно готовят охотничьи принадлежности.

         Да, королевская охота, но на  двуногую  и бесперую дичь!  В одиннадцать

    утра в день королевской охоты 19 ноября  1787  года внезапный звук труб, шум

    колес и топот копыт  нарушили тишину  обители правосудия -  это  прибыл  Его

    Величество  с хранителем печати Ламуаньоном, пэрами и свитой, чтобы провести

    королевское  заседание и заставить зарегистрировать  эдикты. Какая  перемена

    произошла с тех  пор, когда Людовик XIV входил сюда в  охотничьих сапогах, с

    хлыстом в руке и с олимпийским спокойствием повелевал произвести регистрацию

    - и никто не осмеливался воспротивиться; ему  не требовалось никаких уловок:

    он  регистрировал эдикты  с той же легкостью  и  бесцеремонностью, с какой и

    охотился!25  Для  Людовика  же  XVI  в  этот  день  хватило бы  и

    регистрации.

         Тем  временем излагается  цель королевского визита в  подобающих случаю

    словах:  представлены  два  эдикта   -  о   равноправии   протестантов  и  о

    продолжающемся  займе;  наш   верный  хранитель  печати  Ламуаньон  объяснит

    значение  обоих  эдиктов;  по  поводу  обоих  эдиктов наш  верный  парламент

    приглашается  высказать  свое  мнение  -  каждому   члену  парламента  будет

    предоставлена честь  взять слово. И вот  Ламуаньон,  не  упуская возможности

    поразглагольствовать, завершает речь обещанием созвать Генеральные штаты - и

    начинается небесная музыка парламентского краснобайства. Взрывы, возражения,

    дуэты  и арии становятся громче и громче.  Пэры  внимательно следят за всем,

    охваченные   иными   чувствами:   недружелюбными   к   Генеральным   штатам,

    недружелюбными к  деспотизму, который не  может  вознаградить  за  заслуги и

    упраздняет должности. Но что взволновало его высочество герцога Орлеанского?

    Его румяное лунообразное лицо перекашивается, темнеет, как нечищеная медь, в

    стеклянных глазах  появляется беспокойство, он  ерзает  на своем месте,  как

    будто хочет что-то сказать. Неужели в нем - при его невыразимом пресыщении -

    пробудился вкус к какому-то новому  запретному плоду? Пресыщение и жадность,

    лень,  не знающая покоя, мелкое честолюбие, мнительность, отсутствие  звания

    адмирала - о, какая  мешанина смутных и противоречивых стремлений скрывается

    под этой кожей, покрытой карбункулами!

         В  течение  дня "восемь  курьеров"  скачут из  Версаля,  где,  трепеща,

    ожидает Ломени,  и обратно с  не самыми  добрыми  вестями. Во внешних дворах

    дворца царит громкий рокот ожидания; перешептываются,  что первый министр за

    ночь потерял  шесть голосов. А внутри не разносится ничего, кроме искусного,

    патетического и  даже  негодующего красноречия,  душещипательных призывов  к

    королевскому  милосердию: да будет Его Величеству угодно  немедленно созвать

    Генеральные   штаты   и   стать   Спасителем  Франции;   мрачный,   пылающий

    д'Эпремениль, а еще в большей степени Сабатье де  Кабр и Фрето, получивший с

    тех  пор  прозвище  Болтун  Фрето  (Commere),  кричат громче  всех. Все  это

    продолжается шесть бесконечных часов, а шум не стихает.

         И вот наконец, когда за окнами сгущаются серые сумерки, а разговорам не

    видно  конца,  Его Величество по  знаку  хранителя печати Ламуаньона еще раз

    отверзает свои королевские уста и коротко произносит, что его  эдикт о займе

    должен  быть  зарегистрирован.  На мгновение  воцаряется  тишина!  И  вдруг!

    Поднимается монсеньер герцог Орлеанский и,  обратив свое луноподобное лицо к

    помосту,  где  сидит  король,  задает  вопрос,  прикрывая  изяществом  манер

    немыслимое   содержание:   "Что  есть  сегодняшняя   встреча:  парламентское

    заседание или  королевское  собрание?"  С трона и помоста на него обращаются

    испепеляющие взоры; слышится гневный ответ:  "Королевское собрание". В таком

    случае монсеньер  просит  позволения заметить, что  на королевском  собрании

    эдикты не  могут  регистрироваться по  приказу и что  он лично приносит свой

    смиренный протест против подобной процедуры. "Вы вольны  сделать  это" (Vous

    etes  bien  le maitre),  -  отвечает  король  и,  разгневанный,  удаляется в

    сопровождении своей  свиты; д'Орлеан  сам по обязанности должен сопровождать

    его, но только до ворот. Выполнив эту обязанность, д'Орлеан возвращается  от

    ворот,  редактирует  свой протест  на  глазах  у  аплодирующего  парламента,

    аплодирующей Франции и тем самым перерубает якорную цепь, связывавшую его со

    двором; отныне он быстро поплывет к хаосу.

         О,  безумный  д'Орлеан!  О  каком  равенстве  может  идти  речь!  Разве

    королевская власть  уже  превратилась  в  воронье  пугало,  на  которое  ты,

    дерзкий, грязный ворон, смеешь с наслаждением садиться и клевать  его?  Нет,

    еще нет!

         На следующий день указ  об изгнании отправляет д'Орлеана поразмышлять в

    его замок Вилле-Коттере, где, увы, нет  Парижа  и его мелких радостей жизни,

    нет очаровательной  и незаменимой мадам Бюффон, легкомысленной жены великого

    натуралиста, слишком старого для нее. Как говорят, в Вилле-Коттере монсеньер

    не делает ничего  и только прогуливается с растерянным видом, проклиная свою

    звезду. И даже Версаль услышит его покаянные вопли - столь тяжек его жребий.

    Вторым  указом   об  изгнании  Болтун  Фрето   отправлен  в  крепость   Гам,

    возвышающуюся  среди болот  Нормандии; третьим  - Сабатье де  Кабр  брошен в

    Мон-Сен-Мишель, затерянный  в  зыбучих  песках  Нормандии. Что  же  касается

    парламента,  то он должен  по приказу  прибыть в Версаль с книгой протоколов

    под  мышкой, чтобы вымарать (biffe) протест герцога  Орлеанского, причем  не

    обходится  без  выговоров и  упреков. Власть употреблена, и можно надеяться,

    что дело уладится.

         К  сожалению, нет; эта  мера подействовала, как удар хлыста на упрямого

    коня,  который заставляет его подняться на дыбы. Если упряжка в 25 миллионов

    начинает подниматься  на  дыбы, что может сделать  хлыст  Ломени?  Парламент

    отнюдь не расположен  покорно  уступить  и приняться за регистрацию эдикта о

    протестантах  и  за  другие дела, в  спасительном  страхе перед этими  тремя

    указами об изгнании. Совсем  напротив, он  начинает подвергать сомнению сами

    указы об изгнании, их законность, непререкаемость; испускает жалобные упреки

    и  посылает  петицию за  петицией,  чтобы  добиться  освобождения своих трех

    мучеников, и не может, пока это не выполнено, даже думать об изучении эдикта

    о протестантах, откладывая его "на неделю"26.

         К этой струе обличений присоединяются Париж и Франция, или, скорее, они

    даже опередили парламент, но все вместе  они образуют наводящий ужас хор.  А

    вот уже и другие парламенты раскрыли  рот и начинают объединяться с Парижем,

    причем некоторые  из них, как, например, в Гренобле  и в  Ренне, со зловещим

    пафосом   угрожают   воспрепятствовать   сборщикам   налогов  исполнять   их

    обязанности27.  "Во  всех  предыдущих столкновениях,  -  замечает

    Мальзерб, -  парламент  поднимал  общество  на  борьбу,  теперь  же общество

    поднимает парламент".

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 57      Главы: <   16.  17.  18.  19.  20.  21.  22.  23.  24.  25.  26. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.