Автократическая социограмма (Б) - Трагедия Китайской революции - Гарольд Исаакс - Революция - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Политические войны
Политика в разных странах
Основы политической теории
Демократия
Революция
Анархизм и социализм
Геополитика и хронополитика
Архивы
Сочинения

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 21      Главы: <   14.  15.  16.  17.  18.  19.  20.  21.

    Глава 17. После разгрома

     

    Пока господа начальники из Коминтерна протирали штаны в мягких креслах в Москве, ведя свои утонченные игры во властных коридорах, на плечи китайского народа свалилась вся тяжесть поражения революции.

    К власти в Китае, наконец, пришел Гоминдан со своей патриотической риторикой, обновленным чиновничеством и унифицированной, жестко централизованной системой управления. Пожалуй, свет в конце туннеля на пути национального возрождения? Ничего подобного! Китайская буржуазия заведомо не имела ни материальной, ни политической возможности хотя бы частично удовлетворить нужды и чаяния трудового народа. Естественно, что ее политическое господство выражалось в самой дикой форме военной диктатуры, поддерживаемой международным империализмом в качестве своего местного приказчика.

    Вот “плоды” десятилетнего правления Гоминдана (1927-1937 гг.): новый цикл междоусобных войн; жесточайший белый террор по отношению к любой малейшей оппозиционной тенденции; экономическая стагнация; унижение и бессилие перед империалистическим державам.

    На верху этой властной пирамиды находилась группа соперничающих тиранов, непрерывно грызущихся друг с другом и одновременно абсолютно зависимых от финансовой и военной поддержки той или иной империалистической державы. Этажом ниже развалилась огромная бюрократическая машина, в которой офицеры и банкиры, землевладельцы и чиновники, менеджеры финансовых компаний и редакторы патриотических изданий, спецслужбы и организованная преступность были тесно завязаны друг с другом миллионами нитей корпоративных интересов и выступали на политической арене, будучи повязаны единой круговой порукой.

    Два основных принципа Гоминдана - “социальная реформа” и “возрождение страны” - остались на бумаге. Единственной модернизированной и весьма развитой отраслью при Гоминдане стали репрессивные аппараты. Никому неизвестно, сколько людей за эти годы пали жертвой государственного террора. Кроме жертв неусыпного надзора тайной полиции в городах, насчитывались миллионы убитых и искалеченных правительственными карателями во время зачисток деревень от “красных бандитов”.

    По статистическим данным некоторых китайских социологов, с апреля по декабрь 1927 г. насчитывалось 37985 жертв белого террора и 32316 политзаключенных; с января по август 1928 г. за свои политические “преступления” были официально казнены 27699 чел. и получили различные сроки заключения 17000 чел. В конце 1930 г. МПОР при КПК полагал, что за последние три года число казненных по политическим мотивам и умерших в тюрьмах достигло 140 тыс. чел. В 1931 г., только по данным, поступившим из шести провинций, можно говорить о 38778 официально казненных. С 1932 г. ряды “политически неблагонадежных” быстро пополнялись теми, кто не мог спокойно наблюдать, как “вождь антиимпериалистической борьбы” Чан Кайши пресмыкается перед воинственной японской агрессией.

    Уровень жизни промышленного пролетариата ухудшался с каждым годом. Великая экономическая депрессия 1929 г. обрушилась на китайскую экономику со страшной силой. На несколько лет Китай был выбит из международного рынка; вдобавок захват Манчжурии японской армией лишил Китай значительной части национальных доходов. Экспортно-импортный объем упал с 1931 по 1934 гг. вдвое. При этом негативное сальдо внешней торговли увеличилось в 5 раз. Если раньше шелковая отрасль была одной из столпов китайской экономики, теперь она полностью разорилась. В 1927 г. в Шанхае было 93 шелковых фабрики, а в 1934 г. из них осталось всего лишь 23 работающие. Дешевая шелковая продукция из Японии наводнила китайский рынок.

    Не прекращалась в эти годы скупка отечественной промышленности иностранным капиталом. В 1934 г. японский и британский капиталы овладели половиной текстильной промышленности Китая. Цены на отечественную сельхозпродукцию упали на 25%-50% из-за обилия импортного продовольствия. Иностранная конкуренция, чудовищное беремя налогов, войны - все эти бедствия вместе разорили сельское хозяйство страны. Миллионы обанкротившихся крестьян покинули свои поля. Постоянный нелегальный вывоз благородных металлов (особенно серебра) за границу подорвал устойчивость национальной валюты Китая.

    С 1931 по 1935 гг. гоминдановское правительство подписало целый ряд неравноправных договоров с Японией, по которым северная часть страны была передана Японии на условиях протектората.

    Из всей империалистической цепи Япония представляла тогда слабейшее звено. Мировая депрессия резко подкосила ее монополизированную, но слаборазвитую экономику. Японский капитал видел свое единственное спасение в завоевательных войнах. На каждый шаг японской агрессии Гоминдан неизменно отвечал гневным протестом в Лигу Наций, и только. Пассивность Гоминдана перед внешней угрозой обернулась, как ни странно, бешенной активностью во внутренней политике. Все стихийные движения национального спасения попали под запрет правительства. Стихийно развернувшаяся народная кампания по бойкоту японских товаров на китайском рынке в конечном итоге была сорвана тщательно спланированными диверсиями спецслужб... Китая. Антияпонское партизанское движение в Манчжурии не поддерживалось Гоминданом. В январе-феврале 1932 г. шанхайский гарнизон, вопреки приказу сверху, вступил в бой с японским десантом. Военный Совет Гоминдана отвел все свое тяжелое вооружение (включая военную авиацию) далеко от линии фронта. Шанхайская оборона кончилась “Соглашением о прекращении огня”, заключенным 5 мая 1932 г. В нем Шанхай был объявлен “демилитаризированной зоной”, но с расквартированием крупного контингента японской морской пехоты (!) на постоянной основе.

    Спустя год японская армия вторглась в одну из китайских провинций, пограничных с Манчжурией. Чан Кайши публично клялся: “Отдам голову за Родину!”. И послал телеграмму протеста в Лигу Наций. В мае 1933 г. передовые части японских войск уже приближались к Пекину. На пути к нему они встретили сопротивление всего лишь нескольких китайских полков. В конце концов было подписано новое “Соглашение о прекращении огня”, по которому обширная часть этой провинции выделялась в “демилитаризированную” зону с японским гарнизоном. В 1934 г. гоминдановское правительство возобновило железнодорожное и почтовое сообщение с Манчжурией и установило государственную границу с марионеточной “Маньчжурским государством”. Таким образом, Китай де-факто смирился с потерей этой территории. В 1935 г. по новому соглашению с Японией китайское правительство отдало ей восточную часть другой северной провинции. В том же году министр обороны Китая подписал еще одно Соглашение с главным командующим японскими частями, расквартированными в Китае; согласно этому документу Гоминдановская армия должна была окончательно убраться с Севера своей страны.

    Гоминдановское правительство родилось и окрепло под ежедневной, ежесекундной опекой международного капитала. За время своего десятилетнего правления оно, доведя страну до экономического разорения и территориального распада, неустанно истребляло революционеров и инакомыслящих всех мастей. Любая форма рабочей борьбы подавлялась силой, все крестьянские бунты топились в крови. Гоминдановская контрреволюция совершала свое “триумфальное шествие”, не встречая достойного отпора.

     

    Таковы были итоги разгрома Китайской революции 1925-1927 гг.

     

    Коммунистическая партия так и не выбралась из той ямы, куда ее загнала политика Коминтерна. Никакого демократического обсуждения в Интернационале по текущей политике к этому времени уже не могло быть, и судьба всех национальных секций была обречена качаться между двумя крайностями: смирным оппортунизмом и бешенным авантюризмом. Бухарин на Шестом мировом конгрессе Коминтерна заявил, что “ошибка (в Китае) была не в самой линии, а в ее ошибочном применении”. Снова было подтверждено в качестве краеугольного камня национальной Программы КПК положение о “Демократической диктатуре рабочих и крестьян”.

    Китайская революция методом от противного доказала: чтобы реализовать демократические задачи, необходимо перешагнуть ограниченность самой буржуазной революции. Как ни назвать форму новой власти, решающая роль в ней должна принадлежать пролетариату. Любая другая промежуточная, “не буржуазная и не рабочая” власть при сохранении капиталистической системы означает только, что прежние буржуазные хозяева вместе со своими союзниками - земельной аристократией и покровителями из международного капитала - сохранят свое господство. В Китае коммунисты упорно искали “революционную демократию”, которая якобы лучше всего консолидирует все прогрессивные (или так называемые демократические, народные, здоровые, антиимпериалистические) силы. В реальной жизни эта “революционная демократия” раз за разом оказывалась махровой контрреволюцией.

    В 1928 г. Коминтерн скатился в сторону авантюризма в связи с борьбой за политическое самосохранение сталинской группировки во властных органах СССР. КПК являлась одной из разменных монет этой борьбы. В “Тезисах о китайской революции” Коминтерна, принятых на Шестом конгрессе, КПК - по мнению авторов этих Тезисов - должна была “вести масштабную агитацию за Советы, за демократическую диктатуру рабочих и крестьян среди народных масс. Она была обязана в своей работе “делать акцент на публичную демонстрацию сил с целью вдохновить рабочие массы на борьбу с антинародным режимом”... Она должна была “последовательно бороться за политическую власть, организовывать Советы как руководящие органы восстания, которые ставят перед собой цель экспроприации землевладельцев и крупных (буржуазных) собственников и изгнание империализма из Китая... Грядущий революционный подъем требует от КПК выполнения конкретной и срочной задачи: приготовить и провести вооруженное восстание, как единственный путь к завершению буржуазно-демократической революции и... свержению Гоминдановского режима”.

    Троцкий по этому поводу из своей ссылки в Алма-Ате писал: “Махать кулаками после драки - самое пустое и недостойное занятие... Нужно ясно понять, что революционной ситуации в Китае нет. Она сменилась контрреволюционной ситуацией. Которая переходит в межреволюционный период неопределенной длительности”.

    В этом переходном периоде, считал Троцкий, нужно вести систематическую борьбу за элементарные демократические права. В категорию этих прав входят свобода слова, печати, собрания, восьмичасовой рабочий день, свобода профсоюзной деятельности. Центральным требованием из них должен стать созыв Учредительного Собрания на основе всеобщего избирательного права. Троцкий отмечал, что терпеливая работа коммунистов в борьбе за экономические и демократические права трудящихся сможет постепенно поднять разбитое массовое движение на ноги. Так партия может вернуть себе доверие масс и восстановить свое влияние среди рабочих основных промышленных отраслей. При появлении благоприятной политической ситуации она снова сможет поднять знамя революции.

    Смелая борьба за демократизацию общества как альтернативу военной диктатуре Гоминдана, утверждал Троцкий, как раз создаст те необходимые условия, при наличии которых лозунг Советов найдет самый активный отклик среди рабочих масс.

    Официальные теоретики Коминтерна придерживались иных взглядов. На гоминдановскую контрреволюцию они отвечали бессильными заклинаниями, типа “Мировая революция неизбежна!” и “Банду Гоминдана под суд!”. Китай, по их мнению, “находился между двумя (революционными) подъемами”. “И нужно готовиться к скорейшему возрождению революции”, - не бескорыстно трепались казенные теоретики Интернационала.

    Троцкий предупреждал: “Если мы действительно находимся между двумя волнами продолжающейся революции, тогда любое проявление общественного недовольства можно рассматривать как (...) начало второй волны... Отсюда возникнет по крайне мере “вторая волна” путчизма”. Старый революционер и на этот раз, увы, не ошибся.

    На Шестом конгрессе Коминтерна один китайский делегат в своем выступлении возбужденно заявил: “Мы семимильными шагами идем к новому революционному подъему!”. А его товарищи по партии (эта партия только что потерпела страшнейший разгром) при этом поднялись со своих мест и прокричали: “Да здравствует победоносная Китайская революция!”.

    Через год в Китае произошла крупномасштабная война между армиями Чан Кайши и “сына рабочего класса” Фэн Юйсяна. На полгода вся страна превратилась в зону боевых действий, всего в войне с обеих сторон приняло участие больше миллиона солдат. Исполком Коминтерна в своем инструктивном письме КПК восторженно заявлял: “Это и есть начало новой революционной волны... Партия обязана воспользоваться этой ситуацией, чтобы свергнуть господство Гоминдановской военщины... Лозунги дня: “Превратим междоусобную бойню в гражданскую войну!”, “Долой помещичье-буржуазный режим!”. Нужно подготовить всеобщую политическую стачку...”.

    “Большевизированная” КПК тут же вляпалась в новую безмозглую авантюру. Глубокая пропасть между партией и рабочим классом, появившаяся после 1927 г., все ширилась...

    На Шестом конгрессе Коминтерна один китайский делегат ублажал руководство Интернационала заявлением, что “решительно поднятый Коминтерном лозунг вооруженным путем создать Советскую власть (в Китае), сплотил вокруг нашей партии десятки, сотни тысяч и миллионы рабочих”. Три месяца спустя, ЦК КПК в своей засекреченной директиве возмущался тем, что “число членов (красных) профорганизаций упало почти до нуля. Городские организации партии тоже разваливаются. Не осталось ни одной нормально работающей производственной ячейки”.

    После 1928 г. профсоюзная политика Коминтерна заключалась в беспощадной борьбе с теми рабочими, которые в данный момент не разделяют коммунистическую программу. В Китае эта политика была выполнена с особым рвением. К этому времени значительная часть китайского пролетариата состояла в “желтых профсоюзах”, куда их сгоняли штыками Чан Кайши. С другой стороны, гоминдановское правительство издало (ранее не существовавший) Трудовой Кодекс, который разрешил рабочим даже право на забастовку. Хотя этот Кодекс, естественно, не применялся в реальной жизни, он помог профбоссам посеять новые иллюзии среди масс. Эти профбоссы, конечно, ратовали за гражданское согласие и классовый мир, но, спрашивается, разве не КПК буквально совсем недавно проповедовала “Блок четырех классов”?

    На Севере профсоюзы находились в руках оппозиционной группировки Ван Тинвэя. Опальный Ван активно подыскивал для себя точку опоры в рабочей среде. Он привлекал сторонников обещанием заменить откровенную диктатуру Чан Кайши демократическим правительством из гражданских лиц. Коммунисты оставили это поле деятельности целиком Вану, делающему все, чтобы еще раз предать мелкую буржуазию и значительные слои рабочих, поддерживающих его как демократическую оппозицию.

    Масштаб рабочего движения при правлении Гоминдана неуклонно сокращался. Если в 1927 г. в профсоюзах состояло три миллиона рабочих, то в 1928 г. эта цифра сократилась наполовину. В 1930 г., по официальным данным, существовало 741 профобъединение, в них состояло 574766 человек. Соответствующие данные в 1932 г. - 621 профсоюз и 410067 их членов. Большинство промышленного пролетариата оказалось вне всякой организации, даже самой формальной.

    Как среди организованных, так и среди неорганизованных рабочих влияние Компартии стало ничтожным. В 1928 г. в Шанхае произошло 120 стачек, в которых участвовало 213996 чел., в них чаще всего выдвигались экономические требования (увеличение зарплаты, уменьшение рабочего времени). Коммунисты при этом оставались пассивными наблюдателями. Их болтовня о “политических” и “всеобщих” стачках, “вооруженной борьбе” и “Советской власти” играла только на руку работодателям: в этих случаях забастовщики обычно спешно возобновляли работу.

    Партийная пресса после каждой очередной смены руководства КПК оглашала (в качестве разоблачительного материала против смещенных “саботажников”), каково отношение теперь у рабочих к Компартии: “Они (т.е. рабочие) боятся прихода наших представителей... Умоляют нас не мешать им. На нашу агитацию обычно вежливо отвечают: Вы, конечно, правы, только нам не до всего этого... Нам бы немножко прибавки к зарплате, и чтобы не выставляли нас за ворота”. В этих материалах, публиковавшихся самой прессой КПК, говорилось, что некоторые партийные работники, занимавшиеся рабочим движением, часто “скрывали информацию о готовящейся стачке от руководства, чтобы дать рабочим шанс побороться за свои насущные нужды”. Однажды представители горкома партии присутствовали на собрании забастовавших текстильщиков, их в лицо спросили: “Господа! Мы тут за горсть риса деремся, Вы-то чего суетитесь?!”. Другие рабочие шептались между собой: “Они опять пришли. Надо держаться от них подальше, а то мало не покажется”. Разумеется, в этих разоблачительных материалах не забывали напоминать, что во всем виновато было прежнее руководство “уклонистов и саботажников”.

    Рабочая борьба велась неорганизованно. В своих документах КПК отмечала, что “даже в таком промышленном центре, как Шанхай, отсутствовала боевая рабочая организация... Все боевые профсоюзы были разгромлены. И в своем большинстве рабочие попали под влияние желтых профсоюзов”, а коммунисты “не придавали значения работе в желтых профсоюзах, в результате этого, работа и влияние красных профсоюзов сократились до ничтожной малости, и массы ушли от нас”.

    После 1927 г. в течение ряда лет компартия изображала свою силу в нелепо раздутом виде. Но стоило полететь головам очередных вождей из политбюро, в партийной прессе тут же появлялась масса ранее скрытых фактов, свидетельствующих о плачевном состоянии дел. “Новая волна революции” так и не захлестнула Китай. Системный кризис КПК продолжался. В феврале 1929 г. в письме Коминтерна КПК мы можем прочесть такие фразы: “В большинстве городов, даже в таких промышленных центрах, как Ухань, Кантон, Тяньцзинь, партийная работа парализована... На больших и ключевых предприятиях не работают партийные ячейки”. В мае 1929 г. член ЦК Чжоу Энлай в своем докладе по организационным вопросам упрекнул партийцев в неспособности руководить стачечным движением: “Там, где наши товарищи принимают участие в стачках, партийная линия не производит впечатления на массы... В целом ряде крупных промышленных центров, не существует наших организаций”. Террористическими методами (убийства профбоссов, принуждение силами боевиков компартии рабочих бастовать) коммунисты пытались “изолировать желтые профсоюзы”, что вылилось в изоляцию самой компартии: рабочие были совсем запуганы этой “помощью”.

    Один из ветеранов профсоюзного движения Китая, член ЦК КПК Сян Еэнь обозвал красные профсоюзы “верхушечными конторами”, которые абсолютно бессильны. “Эти красные профсоюзы изолированы от основной рабочей массы”, - утверждал Сян. В ноябре 1929 г. состоялся Пятый Конгресс трудящихся Китая, который скромно назвал своими сторонниками 13 тыс. рабочих. Два года назад эта цифра была в сто раз больше.

    Летом 1930 г., по данным КПК, в красных профсоюзах состояло 64381 чел., из них 5748 чел. были из городов (главным образом Шанхая, Уханя, Гонконга и Харбина); остальные находились в “освобожденных районах”, т.е. деревнях. Осенью этого года партия вынуждена была сделать тот вывод, что “красные профсоюзы по сути не существуют... Вся работа в этом направлении находится в запущенном состоянии”.

    В конце 1930 г. появилась реальная угроза окончательного развала КПК, как результат бесконечных авантюр партии в последние три года. В пожарном порядке с поста генерального секретаря партии вышвырнули еще одного “саботажника”. Новое руководство несколько стабилизировало внутрипартийную ситуацию. Хуже не стало, но и лучше тоже. К концу 1931 г. мощная стачечная волна прокатилась по всей стране. Компартия, растерявшись, не использовала возможность активизировать работу среди пролетариев: “Борьба (рабочего класса) разрознена, неорганизованна. Главный недостаток в нашей заводской работе - нехватка опытных кадров... Мы не вполне адекватно понимаем конкретную ситуацию в рабочей среде, поэтому не можем формулировать в своей агитации наиболее насущные на сегодня требования рабочих. Наша идея о проведении антиимпериалистической стачки потерпела неудачу”.

    В марте 1932 г. пресса КПК опубликовала доклад Центра по рабочему движению при ЦК КПК “О рабочем движении 1931 года”. В нем говорилось, с одной стороны, что численность красных профсоюзов “досконально не посчитана”, с другой стороны, предоставлялись о них такие частичные данные: “В Шанхае - 666 чел., в г. Сямынь - 72 чел., в г. Харбин - 71 чел., на железных дорогах - 20 чел., моряки и портовые рабочие - 319 чел., (...), всего - 1148 чел. В Пекине, Ухане, Гонконге, Кантоне у нас нет своих отделений”.

    В марте 1932 г. лидеры партии критиковали своих рядовых товарищей за то, что они “не ведут работу по организации стачек, особенно в тяжелой промышленности... Развалили всю работу в красных профсоюзах... Работа в “желтых” профсоюзах по настоящему не ведется”. Аппаратчики в Коминтерне, разумеется, были прекрасно осведомлены обо всех этих неурядицах и позорных моментах в работе КПК. Но на эти вещи они смотрели, скажем так, с точки зрения СОБСТВЕННЫХ интересов.

    Новым куратором КПК в Москве теперь стал товарищ Миф. В своей статье с заголовком “Грандиозный подъем рабочего движения Китая”, написанной летом 1933 г., Миф заврался, перейдя край. По его словам, в течение 1932 г. всего один миллион сто десять тыс. рабочих участвовало в стачках (позже он вообще назвал цифру в один миллион двести тыс. забастовщиков только за первую половину 1932 года), из которых одна третья часть бастовала под руководством Компартии. Горком Шанхая КПК назвал цифру в триста одну тыс. участников забастовочного движения, эти данные были ближе к истине, хотя тоже вдвое превышали реальные.

    В течение нескольких лет Миф продолжал радовать сторонников мирового коммунизма сообщениями о подобных “достижениях”. Так, в сентябре 1932 г. Миф провозгласил создание красного профсоюза текстильщиков в Шанхае, который “охватил большинство рабочих этой отрасли в городе”. Мы знаем, что в 1932 г. в Шанхае работало 120 тыс. текстильщиков. И в это самое время шанхайские коммунисты рвали на себе волосы от того, что “красные профсоюзы распадаются со страшной скоростью. Возьмем пример с профсоюзом текстильщиков. В декабре 1932 г. в нем состояла одна тыс. чел. Весной этого года (1933 г.) он уже значительно сократился. В августе из двадцати ячеек осталось семь”.

    Миф рассказывал о том, что “среди табачных рабочих Шанхая (их около 17 тыс. чел.) революционные профсоюзы организационно укрепились” как раз в то время, когда его китайские подопечные вопили в своей прессе о “непростительном состоянии табачных профсоюзов”. Они писали также и о профсоюзной работе в других городах. О ней писали с таинственными знаками вместо цифр: “В трех промышленных центрах Манчжурии: в Харбине всего ** членов, в Шэньяне раньше было ** членов, но в данное время неизвестно, в Даляне работа только начинается. Во всей Манчжурии ** членов. В Ухане не работаем. В Шанхае еще весной этого года было ** человек, теперь осталось **. Численность профорганизаций не только не выросла, но и снизилась”.

    В начале 1935 г. ЦК Комсомола Китая обеспокоился тем, что “часто бывает так, что наши комсомольцы-рабочие не знакомы с подготовкой стачки у себе на заводе. В результате подобной изолированности, мы все глубже отодвигаемся на обочину рабочего движения. Мы не только не можем им руководить, но даже потеряли из виду его хвост!”.

    Шесть лет “восстаний” и “Советской власти” были годами глубокой отчужденности компартии от рабочего класса. Невзирая на призывы к оружью, обращенные к нему коммунистами, пролетариат ушел с политической сцены. Возрождение рабочего движения не может происходить ни отдельно от состояния экономической жизни, ни перепрыгивая необходимые этапы накопления силы в повседневной борьбе за локальные интересы.

    В отличие от промышленного пролетариата, китайское крестьянство, которое занимало подчиненное положение относительно пролетариата во время революции 1925-1927 гг., начинало выходить на первый план. При благоприятном сочетании обстоятельств (нежелание правящих классов решать аграрный вопрос; намерение революционной силы привлечь крестьян к своей вооруженной борьбе против правящего режима; материальная помощь и политическая поддержка извне, как за пределами деревни, так и страны) крестьянские повстанцы могут сыграть заметную, хотя и не решающую роль в политической жизни страны.

    Аграрные бунты 1925-1927 гг. в Китае после поражения революции обернулись бурей крестьянских выступлений. Коммунисты осознали тот факт, что их слушают куда охотнее мужики, чем рабочие. Склонность оказалась взаимной... И хотя часть руководства партии отчаянно сопротивлялась тенденции превращения компартии в сборище бродячих бунтовщиков, искушение идти по линии наименьшего сопротивления постепенно взяло верх. Неудачи работы городских организаций и белый террор подталкивали с одной стороны, видимые успехи крестьянских “Советов” - затягивали с другой. Коммунистическая партия медленно, но верно уходила в деревню.

    Этот процесс не мог не отразиться и на социальном составе партии. В апреле 1927 г. у Компартии было 60 тыс. членов, 58% которых составляли рабочие крупных городов. В 1928 г. по данным партии, ее численность увеличились до 100 тыс., в 1932 г. - до 120 тыс., а в 1933 г. - аж без малого до 410 тыс.! В 1928 г. рабочие составляли 10% партийного состава, в 1929 г. - 3% и в 1930 г. - 2,5%. В конце 1929 г. во внутренней сводке Коминтерна говорилось, что число рабочих в КПК не больше 4 тыс. чел., 1300 из них состоят в шанхайской парторганизации. В ежегодном отчете за 1929 г. партийный комитет провинции Цзянсу, докладывая о работе своей организации, сообщал о том, что в провинции действует 6800 членов партии, из них 500 чел. - рабочие. В сентябре 1930 г. Чжоу Эньлай на пленуме ЦК сказал, что число партийцев-рабочих составляет две тыс., из 120 тыс. общего числа коммунистов. В 1933 г. шанхайский комитет партии по-прежнему жаловался на отсутствие “хотя бы одной нормальной работающей рабочей ячейки”. В то же время в Москве тов. Миф, этот далекий вождь китайского пролетариата, заявил, что в КПК состоят “411 тыс. 600 чел., из них 25-30% (т.е. около ста тыс.) рабочие” (видимо, он увидел их из бинокля).

    Данные Мифа, тем не менее, сами по себе были любопытны. По его данным, из всех членов партии лишь 20% находилось в “белых” районах, а все остальные 300 тыс. коммунистов благополучно проживали в “освобожденных районах”, т.е. в горах, джунглях, глухомани, отдаленной от главных железнодорожных ветвей и промышленных центров.

    Таким образом, рабочий класс был оставлен своим “авангардом”, который спешно вливался в стихию крестьянских выступлений, благо она в Китае переживала свой очередной пик. На скорую руку в Юго-Центральном Китае создавалась “Китайская Советская Республика”.

     

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 21      Главы: <   14.  15.  16.  17.  18.  19.  20.  21.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.