11. Три экспериментальных проекта: тесты невмешательства (laissez-faire), автократический и демократический (1936) - Трагедия Китайской революции - Гарольд Исаакс - Революция - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Политические войны
Политика в разных странах
Основы политической теории
Демократия
Революция
Анархизм и социализм
Геополитика и хронополитика
Архивы
Сочинения

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 21      Главы: <   12.  13.  14.  15.  16.  17.  18.  19.  20.  21.

    Глава 14. Последние дни “Революционной демократии”

     

    Генерал Фэн Юйсян был здоровенным мужиком а ля Соловей-разбойник. Фэн к этому времени уже проявил себя мастером высшего класса в искусстве всевозможных способов политического и физического выживания. В начале 1920-х годов он стал хозяином в Северо-западном Китае в качестве крупного военного диктатора, добившись этого исключительно благодаря нескольким удачным изменам своему начальству и союзникам. Долгие годы он был страстным приверженцем католической церкви, пока не нашел более щедрого спонсора. В 1924 г. “Генерал-Христос”, как его прозвали, почуял новую возможность: красная Москва стала проявлять невиданную щедрость к влиятельным иностранцам, особенно тем, кто не разделял марксизм-ленинизм, но на словах очень любил Советскую Россию. В 1925 г. Фэн оказался в тяжелом положении после поражения в своей очередной военной авантюре; тут коммунизм повернулся к генералу свой привлекательной стороной, и он убедился в никчемности Библии и всемогуществе Коммунистической идеологии.

    В 1926 г. Фэн отправился в Москву. Пресса Коминтерна писала тогда, что “Фэн находится на пути в Москву... Он готов пойти на завод как рядовой рабочий, чтобы непосредственно в пролетарской среде получить передовой опыт политической и хозяйственной деятельности Советской Республики. Фэн добровольно идет на встречу с аскетической жизнью, чтобы основательно подготовить себя перед битвой за осуществление идей Сунь Ятсена”.

    Фэн действительно хотел кое-что получить, а именно продукцию советских военных заводов, благо, добиться этого было не сложно. Его портреты как “лидера прогрессивных сил Китая” висели уже в таких солидных учреждениях, как центральные офисы Коминтерна. Сам Фэн предсказывал “новую освободительную войну и новую победу китайского народа”, указывал на “мощное движение рабочих и крестьян, разраставшееся по всему Китаю” и выражал уверенность в “окончательной победе китайского пролетариата в недалеком будущем”. Перед журналистом газеты “Правда” Фэн клялся в том, что его бойцы будут сражаться за “национальное освобождение” и “завершение народной революции”.

    Армия Фена называлась “Народной”, но до 1925 г. он все время уклонялся от практического сотрудничества с левыми силами в стране или хотя бы с Сунь Ятсеном. В Москве же Фэн без промедления провозгласил себя “учеником Ленина”. Взамен этого чудесного обращения войска “ученика” начали снабжаться деньгами и оружием из России. Полный надежд и планов, генерал вернулся в Китай; его звездный час вот-вот пробьет. 16 сентября 1926 г. из своего главного штаба в провинции Хэнань Фэн заявил на всю страну: “Я - сын рабочего класса! (...) Клянусь, что буду будить спящий народ, ликвидировать империалистических холуев - компрадорскую буржуазию и реакционную военщину... Добьюсь изгнания империалистических сил из нашего отечества! Да здравствует свобода и независимость Китая!”. Среди всех “прогрессивных генералов” Китая, с которыми заигрывала Москва, Фэн занимал особо важное положение. Его обновленная армия, оснащенная советским оружием, контролировала как Запад, так и часть центрального региона страны. Фэн, как тигр в засаде, выжидал, наблюдая за чужой схваткой.

    Бурные события 1927 года выдвинули генерала, наконец, в центр политических баталий: потеряв Чан Кайши и теряя Ухань, Москва чувствовала острый дефицит в вождях революционной демократии. “Сын рабочего класса” особенно подходил из-за своих деловых качеств. “Фэн - человек действия”, - кивала в его сторону неразлучная парочка Сталин-Бухарин: “Он лучше знает, как спасти Левый Гоминдан, чем эти мягкотелые интелигентики в уханьском правительстве”.

    Правда, недоброжелатели китайского народа (вероятно, троцкисты) в очередной раз начали рассказывать небылицы про новоиспеченного спасителя нации. Поползли слухи о каких-то негласных переговорах Фэна с Чан Кайши... Пресса Коминтерна сразу разбила клеветников на голову: “В последнее время империалисты снова прибегли к приему циничной клеветы с целью рассорить революционный лагерь в Китае... распространяются слухи о том, что будто тов. Фэн Юйсян сговаривается с Чан Кайши, и что якобы Ухань тоже замешен в этом сговоре. Это ложь. Лидеры революции не имеют ничего общего с этим предателем. Среди бойцов Фэна нет ни одного, который доверял бы изменнику Чану”.

    Фэн был последним козырем не только Москвы. На него имел свои виды и Ухань. Победа над северными милитаристами будет невозможна без помощи Фэна. В начале мая 1927 г. отборные части Уханя вошли в провинцию Хэнань. У Военного Совета Левого Гоминдана хватило ума, чтобы выдвинуть на передовые позиции практически все “рабоче-крестьянские полки”. Скоро разгорелись самые кровопролитные за все время Северного похода бои. В тылу уханьские рабочие военных заводов вкалывали по 13-17 часов в сутки. “...Без Вашей помощи не быть Революционной армии, не быть революции, не быть освобождению нашей с вами Родины. Солдаты самоотверженно сражаются на фронте. Своими требованиями 8-часового рабочего дня Вы подводите их”, - внушали рабочим чиновники Левого Гоминдана. На фронте “рабоче-крестьянские полки” проявили неслыханный героизм, разбив главного противника - войска маньчжурского диктатора Чжан Цзолина. Армия Чжана была куда лучше оснащена и более многочисленна. Прорыв на Север совершился, но какой ценой! Ухань потерял в боях 14 тыс. убитыми и ранеными, пали смертью храбрых некоторые наиболее авторитетные командиры-коммунисты. Фэн Юйсян, конечно, не мог упустить такой момент. Не имея больше серьезных военных соперников его армия без единого выстрела захватила г. Кайфэн - центр провинции Хэнань, откуда до Пекина рукой падать. Фэн цинично сообщил Уханю о своей “победе в бою над марионеткой японского империализма Чжан Цзолином”, и пригласил представителей Уханя на совещание в г. Чжэнчжоу.

    Уже упоминавшаяся нами левая американская журналистка Анна Стронг наблюдала за тем, как Фэн “приехал в солдатском вагоне” на встречу с уханьскими лидерами. Фэн показался ей открытым и простым. “Мне было приятно ехать вместе с моими братцами”, - весело сказал ей Фэн. Много позже она узнала, что “Фэн всю дорогу ехал в комфортабельном спецвагоне и только на последней станции перебрался в солдатский”.

    На совещании Фэн был солидарен с уханьской стороной только по одному вопросу: необходимо разогнать массовые организации рабочих, крестьян и коммунистов. Во всем остальном он вел себя как хозяин положения, показывая, что ему не нужен такой никчемный союзник, как уханьское правительство. Чтобы сохранить лицо Левого Гоминдана, Фэн формально был назначен главой администрации провинции Хэнань. Ухань также обязался отозвать всех своих политработников из этой провинции, чтобы “не провоцировать народ” против наведенного армией Фэна порядка. Так закончился “славный поход на Север”. Коммунисты, которые бесполезно положили большинство своих полков в этих боях, тем не менее, воодушевились “клятвой тов. Фэна о своей верности ЦИК партии (т.е. Гоминдану) и Национальному правительству”.

    Через неделю Фэн вместе с двумя лидерами Левого Гоминдана выехал на переговоры с Чан Кайши. 22 июня на месте встречи Фэн сообщил журналистам, что он “искренне желает сотрудничать с Национально-революционной армией (Чана) в борьбе с империалистами и коммунистами”. В тот же день был обнародован текст его телеграммы Уханю, вот основная часть этого шедевра политического лицемерия:

    “Выслушав мнения уважаемых товарищей на недавнем совещании, я был взволнован, обнаружив печальную картину - рабочие угнетают работодателей, батраки угнетают землевладельцев! Под предлогом борьбы с сельской аристократией репрессируют семьи революционных бойцов. Бойцы, сражаясь на далеком фронте, не знают живы ли, в безопасности ли их родные и близкие! Банды экстремистов от имени Национальной революции терроризуют всю страну. Авантюристы, проникая в местные комитеты партии (Гоминдана), промышляют грабежами и убийствами. Общество в панике, центральное правительство парализовано! Вижу выход из положения в следующих мерах: господин Бородин должен вернуться в Россию; Ухань должен немедленно объединиться с Нанкином в единую команду. Ситуация не терпит дальнейшей раздробленности революционных сил. Товарищи, переутомившиеся от работы, могут какое-то время отдохнуть за границей. Считаю, что это единственный выход из кризиса. Страна нуждается в спасении, революция висит на волоске! Со слезами на глазах, прошу уханьских товарищей собраться с духом и, руководствуясь принципом “Народ выше всего! Революция выше всего!”, пойти на встречу нашим пожеланиям. Чем раньше, тем лучше...”.

    Один из главных советских военных консультантов при Гоминдане, Василий Блюхер, непосредственно командовавший уханьскими войсками в последних битвах, выезжал из Хэнаня на одной машине с журналисткой Стронг. Машина ехала среди сплошных трупов бойцов из рабоче-крестьянских полков. “Он мне показывал из машины смутную тень вдалеке, - писала впоследствии потрясенная Стронг. - Это был завал из мертвых тел коммунистов из Гуандуна. Они погибли во время штурма укрепленного района рядом с железными дорогами. Они сложили свои головы ради победы в этой битве... Они погибли с надеждой и верой в будущее... Но, благодаря этой победе, их более удачливые “союзники” создали новую диктатуру, чтобы по-прежнему держать в рабском состоянии рабочих и крестьян”.

    В Ухане лидеры Левого Гоминдана изо всех сил старались оправдать доверие Фэна, ведь от поведения Уханя в отношении к КПК теперь напрямую зависит сколько портфелей получит Левый Гоминдан в будущем объединенном Национальном правительстве. Генерал Тан Шэнчжи прямо требовал “выгнать коммуняк ко всем чертям”, потому что “коммунисты планируют контрреволюционный заговор против Гоминдана”. Ван Тинвэй обвинил “отдельных коммунистов-экстремистов” в саботаже решений... Коминтерна. 26 июня на партийной конференции хупэйской организации Гоминдана Ван ссылался на резолюцию Седьмого пленума Исполкома Коминтерна, в которой “черным по белому написано, что Китайская революция опирается на союз рабочих, крестьян и мелкой буржуазии. То есть коммунисты, в принципе, тоже не согласны с левацкими проявлениями, недавно пресеченными в Хунане”. Ван Тинвэй также проанализировал перспективы социальной революции в Китае, воспользовавшись многими аргументами Сталина в его полемике с Троцким по китайскому вопросу.

    В своей статье “Партия должна руководить массовым движением” Ван сослался на статью Сталина, в которой тот доказывал, почему китайским коммунистам нужно всесторонне поддержать только уханьское правительство и почему на данном этапе в Китае не может быть Советской власти. Дальше Ван цитировал некоторых безымянных лидеров массового движения: “Мне часто доводилось слышать, как организаторы массового движения говорят народу: не верьте Гоминдану и правительству, верьте только своим силам. В результате массы разуверились в правительстве, и оказались в окружении контрреволюции. Массы боролись с контрреволюцией без руководства партии (Гоминдана), и теперь уже поздно спасать их от когтей реакции...”. “Действительно, - писал Ван, - земля тому, кто на ней работает. Это основной принцип Сунь Ятсена. Но Учитель наш никогда не говорил, что земельный вопрос можно решить одними экспроприациями, он всегда считал, что нужно распределять землю законным путем, под контролем правительства. Учитель Сунь считал, что аграрный вопрос должен разрешаться таким образом, чтобы крестьяне выиграли, но и землевладельцы не проиграли. Наш Учитель Сунь верно указал, что в Китае нет классовой борьбы. Гоминдан есть партия многих классов одного народа. Такая партия призвана перевести классовую борьбу в русло сотрудничества, иначе эти классы не объединились бы в ней”.

    Вот он момент истины. Ван нечаянно произнес золотые слова: чтобы мог состояться органический “Блок четырех классов” (как требовал теоретик меньшевизма Мартынов), или “революционный парламент” (Сталин), или “промежуточная организация между партией и Советами” (Бухарин), классовой борьбы в принципе не должно быть - “иначе они не объединились бы”.

    Вопреки желанию Сталина и Бухарина, вопреки стараниям ЦК КПК, революция жила своей жизнью. Эмиссар Национального правительства, отправленный в провинцию Цзянси для исследования состояния массового движения, докладывал, что “между властью и массами - пропасть непреодолимая. Местная власть не контролирует массовое движение... Местные комитеты Гоминдана не подчиняются постановлениям ЦИК партии, массовые организации действуют по своему усмотрению. Местные власти арестовывают и наказывают активистов движения без ведома центра; профсоюзы и Союзы крестьян отвечают на эти меры той же монетой. Всюду двоевластие или даже многовластие. Это еще хуже анархии... Самым главным недостатком в работе лидеров движения является их недопонимание того, что защита интересов народных масс невозможна без сознательного подчинения революционному центру”.

    Сунь Ко, один из этих уханьских вождей, в своей статье “Революция и массы” жаловался на несознательность масс. Он писал, что “прошло уже два месяца, как было обнародовано постановление правительства о запрете захватов местной власти массовыми организациями. Но до сих пор ряд массовых организаций игнорирует это решение, их действия подрывают авторитет правительства”. Указывая на непрекращающие захваты земли и заводов, он предупреждал: “Мы вынуждены обратить внимание местных массовых организаций на то обстоятельство, что если они и дальше не будут принимать решений ЦИК Гоминдана всерьез и откажутся подчиняться партийной политике, то этим они де-факто вредят делу революции и ставят себя на сторону контрреволюции. (...) Если массы сами арестовывают и штрафуют тех, кого они считают врагами революции, конфискуют частную собственность и даже расстреливают, то это верный знак беспомощности и безволия власти. Если же массы при этом считают свои действия правильными, то значит они не признают уханьское правительство как руководство Национальной революции. Раз они считают, что Ухань не дееспособен, то для них должно быть естественно стремиться создавать свое правительство... А это уже открытое выступление против революционного правительства Уханя, т.е. явная контрреволюция... (...) Массы не признают, что они должны подчиняться руководству Гоминдана. Они мечтают, чтобы ими руководила компартия. Они не верят, что Гоминдан есть единый центр революции”.

    В последние два года каждый раз перед тем, как нанести удар по рабочим (кантонский переворот 20 марта 1926 г., апрельский переворот 1927 г. в Шанхае) Гоминдан всегда проводил такой пропагандистский артобстрел КПК. Коммунисты как могли отбивались от несправедливых обвинений в их адрес. Их активно поддерживали в этом старшие братья из Интернационала. 29 июня 1927 г. в ЦО Коминтерна была опубликована программная статья по “наболевшим вопросам Китайской революции”. “Кто осуществит революцию? - Вопрошал в начале статьи автор. - Судя по своей истории, по своему социальному составу, и по тенденции политического развития, Гоминдан может и обязательно превратится в орган демократической диктатуры... Гоминдан есть промежуточная организация между партией и парламентом. (...) Когда революция пройдет свой буржуазно-демократический этап, наступит время для раскола Гоминдана. Тогда и только тогда Советы станут необходимыми. Этот момент мы не можем точно предсказать, но очевидно, что он еще не достаточно близок, чтобы мы могли выдвигать лозунг о Советах. На ответственности КПК лежит судьба Гоминдана и уханьского правительства, и в своих лозунгах мы должны избегать подавать хоть малейший повод для распрей в революционном лагере”.

    В этой статье также говорилось, что “нежизнеспособность левацкого уклона оппозиции в ВКП(б) (т.е. Левой оппозиции - прим. переводчика) в китайском вопросе хорошо выражается в их требовании создать в Китае Солдатские Советы. Эта одна из форм двоевластия. Большевики с помощью этого лозунга разлагали армии царя и Керенского. Предлагать этот лозунг в отношении революционной армии Ухана, значит ее сознательно разлагать... Лозунг о Солдатских Советах именно сейчас ускорит разрыв (КПК) с революционными генералами, а сейчас для этого крайне неблагоприятный момент для КПК и ее союзников. Такой лозунг спровоцирует конфликт в революционном лагере, что приведет к окончательному разгрому революции”.

    В Ухане коммунисты попробовали действовать с помощью следующих тактических приемов. Во первых, они надеялись, что новые уступки Гоминдану еще могут сохранить единство. Во вторых, они решили выиграть время, натравив генералов на Чан Кайши. Пока генералы будут возиться с Чаном, коммунисты попытаются выполнить одно из указаний Сталина - “вооружить 20 тыс. коммунистов и беспартийных активистов массового движения и на их базе создать армию нового типа”. Рой взялся за неблагодарную задачу уговорить Ван Тинвэя разрешить КПК заново создавать рабоче-крестьянские полки. Ван отверг это предложение. Рой, смутившись, ограничил свое ходатайство просьбой назначить “революционного генерала” Чжан Факоя главным командующим в предполагаемом походе против Чан Кайши. Тут вмешался сам генерал Чжан, который, как оказалось, вовсе не рвался в этот поход. Коммунисты продолжали надеяться также на генерала Фэн Юйсяна, ему слали телеграммы от имени профсоюзов: “Вы истинный ученик Сунь Ятсена, подлинный сторонник революционной политики Гоминдана. Мы желаем, чтобы Вы возглавили Революционную армию в походе против Чан Кайши”. Но генерал Фэн в это время уже записался в “Революционную армию” Чан Кайши. Бородин заявил членам ЦК КПК, что уханьские генералы все же станут воевать против Чана: “У меня в конюшне еще много корма, эти дикие лошади еще вернутся ко мне”. Бородин имел ввиду обещанные Москвою кредиты Уханю. Фактически речь шла об неприкрытой попытке Бородина подкупить реакционных генералов. Этот способ Бородин считал наиболее эффективным.

    “Красные” чиновники, вроде Бородина, не понимали, что когда решаются судьбы классов, противоборствующие стороны руководствуются прежде всего своими коренными интересами. Филистерское крохоборство, подковерные интриги, свойственные чиновничьей рутинной работе, абсолютно не действенны в этих классовых дуэлях. Тем не менее, Коминтерновское начальство после кончины Ленина именно этими приемами добилось успехов во властных коридорах Кремля. Другие приемы борьбы они либо успели забыть, либо вовсе не знали.

    ЦК КПК продолжал свои попытки: он заявил Гоминдану, что если Гоминдан хочет воплотить в жизнь идеи Сунь Ятсена, он должен объявить войну Чан Кайши и сотрудничать с КПК. 20 июня на расширенном пленуме ЦК КПК после жаркой дискуссии было принято заявление ЦК из 11 пунктов. Это было последней попыткой коммунистов доказать Гоминдану свою преданность “единому фронту”. Из этих 11 пунктов наиболее важными были следующие:

    “4. Гоминдан как партия, основанная на союзе рабочих, крестьян и мелкой буржуазии для борьбы с империализмом, является высшим руководством Национальной революцией.

    5. Члены КПК, занимающие официальные должности, должны выполнять только решения Гоминдана. В данный момент, во избежание обострения ситуации, их даже можно отправить в бессрочный отпуск.

    6. Все массовые организации безусловно подчиняются руководству Гоминдана. Все их требования должны находиться в рамках резолюций Съездов Гоминдана и постановлений Национального правительства. При этом Гоминдан, руководствуясь этими резолюциями и постановлениями, должен обеспечить свободу действий массовых организаций по защите своих законных интересов.

    7. В соответствии с решением ЦИК Гоминдана, необходимо вооружить крестьян. Все отряды самообороны рабочих и крестьян при этом должны подчиняться правительству. Рабочая дружина в Ухане, во имя единства, должна быть сокращена или переведена под начало командования Революционной армии.

    8. Профсоюзы и их дружинники без санкции правительства не должны исполнять судебную и полицейскую функции, например, арест, обыск, вынесение и исполнение приговоров, а также не должны патрулировать улицы.

    9. Профсоюзы работников сферы услуг организуются под руководством уханьского комитета Объединенных профсоюзов и городского комитета Гоминдана. Требования этих профсоюзов не должны превышать экономическую возможность работодателей. Вмешательство профсоюзов в управление заведениями запрещается. Покушение на личность работодателей (например, содержание под стражей, надевание на голову колпаков с оскорбительными надписями, штрафование и т.д.) запрещается”. Это были последние судорожные потуги КПК “усилить авторитет правительства и организаторскую роль Гоминдана в революции”.

    На той же неделе 400 делегатов съехались в Ухань на Четвертый “Конгресс Трудящихся Китая”. Они представляли три миллиона организованных рабочих из восьми провинций. Эти делегаты отражали настроения на местах. Даже Лозовский, представитель советских профсоюзов, в качестве гостя Конгресса произнес речь с резкой критикой в адрес Уханя, чтобы соответствовать духу Конгресса. Но изменение тактики КПК не обсуждалось... Во время заседаний Ван Тинвэй важно сидел в президиуме и улыбался. Его встречали отменно хорошо. В манифесте Конгресса, принятом 28 июня, заявлялось, что “контрреволюция поднимает голову. На территории Национального правительства рабочее движение легально существует лишь в Ухане. В провинциях контрреволюция берет верх... При новой власти рабочие страдают по-прежнему. При такой тенденции Ухань может попасть в руки реакционных сил. Мы сделаем все, чтобы профорганизации сохранились в нынешнем виде. Мы находимся под угрозой белого террора!”. Манифест заканчивался, как не странно, восклицанием “Да здравствует Национальное правительство!”.

    Наверное, чтобы смягчить жесткий тон рабочих делегатов, КПК в своей газете в эти дни старательно сглаживала углы: “Здесь, в Ухане, рабочие дышат свободно. Не существует угнетения рабочих или хотя бы враждебности в отношении их организаций. Все организованные рабочие преданы Национальному Правительству, потому что только под его защитой они могут надеяться на осуществление своего первого и главного права - свободно и беззаботно работать”.

    Но коммунистам в очередной раз подложили крупную свинью. Утром 30 июня во время последнего заседания Конгресса, не успели делегаты прокричать “Да здравствует Национальное Правительство” и разойтись, как в помещение ворвались солдаты с приказом конфисковать документацию и имущество профсоюзов. После срочного обращения организаторов Конгресса к командованию Революционной армией солдаты ушли.

    После этого инцидента Стронг при встрече с одним из главных организаторов Конгресса, спрашивала его, не накажут ли этих солдат. “Он горько улыбнулся: “Надеюсь, что у нас не отнимут помещение. На большее я уже не рассчитываю. Мы теперь живем только сегодняшним днем””. Но и эта жалкая надежда не оправдалась. Профсоюзы были запрещены в Ухане.

    Читатель нашей книги, может быть, подозревает, что лидеры КПК попросту неспособны ничему научиться даже на собственном опыте. Это не совсем так, кое-чему они все-таки научились. В Шанхае они приказали рабочим спрятать оружие до поры до времени. В Ухане они исправили эту ошибку: 29 июня делегация уханьских профсоюзов пришла в приемную Военного Совета Гоминдана, чтобы сдать все оружие: “Ввиду того, что существует необоснованное подозрение в адрес нашей дружины, что она мешает процессу возобновления нормальной деловой жизни в Ухане, мы обсудили вопрос сдать все оружие или перевести дружину в армию, и решили, что лучше сдать оружие...”. Дополнительное объяснение последовало от ЦК КПК: “Клеветники пытались натравить Революционную армию на дружину, распространяя слухи о заговоре дружины против нее. Кроме того, было и опасение, что коммерческие структуры чувствуют себя неуверенно при наличии в городе вооруженных рабочих. Чтобы рассеять эти напрасные опасения профсоюзы приняли решение о разоружении дружины. Мы считаем, что это способствует единству рабочих, солдат и предпринимателей. Провокация империалистов, таким образом, была отбита организованными действиями народных масс”.

    На следующий день профкомитет провинции Хупэй, как раз в тот день, когда его выгнали из его главного помещения, распространил в прессе более детальное объяснение сдачи оружия рабочей дружиной: “По соображению укрепления единства армии с рабочим классом, а также чтобы клевете врагов негде было зацепиться, 28 июня наш комитет принял решение о разоружении Рабочей дружины. Весь арсенал был передан городскому гарнизону Революционной армии... Что касается контрреволюции, то просим правительство принять жесткие меры для пресечения ее наступления”.

    По решению ЦК КПК, коммунисты начали уходить со своих государственных постов в бессрочные отпуска. 30 июня подал заявление министр земледелья Тэн Пиншань: “С первого дня пребывания на этом посту я сделал все, чтобы улучшить жизнь крестьянских масс, постоянно направляя аграрное движение в верное русло. Развитие политической ситуации в последнее время затрудняло мою работу настолько, что мое здоровье было подорвано. Прошу разрешить мне уйти в отпуск”. Министр труда Су Чжаочжэн также отошел от работы. ЦК КПК перешел в подполье, так как стал широко известен проект постановления ЦИК Гоминдана “О чистке партийных рядов от экстремистов и контрреволюционеров”. На днях его должны были окончательно принять на предстоящем пленуме ЦИК Гоминдана.

    Чен Дусю снова обсудил с Бородиным возможность выхода КПК из Гоминдана. Бородин теперь только разводил руками: с Ченом он-де полностью согласен, только Москва не поймет, так что поделать он ничего не может. Но Бородин сообщил Чену по секрету, что он собирается показать кузькину мать Ван Тинвэю: “Я вместе с крайним левым крылом ЦИК Гоминдана демонстративно подам в отставку! Думаю, Ван испугается и появится возможность договориться... Уверен, еще не вечер”.

    14 июня в Ухане было объявлено военное положение. повторился шанхайский сценарий. Начались расстрелы, аресты, профлидеры пропадали без вести, волна белого террора захлестнула “революционный центр”.

    Бухарин вдруг впал в троцкизм. 6 июня он призвал китайские массы: “Верьте только своим силам! Не верьте генералам и офицерам! Организуете свою рабоче-крестьянскую армию!”. И еще: “Фэн Юйсян предался врагам революции, мы объявляем ему беспощадную войну!”. Но осторожный Николай Иванович не забыл и на этот раз сделать небольшую оговорку: “Сообщники Чан Кайши в Ухане готовят план чистки партии. Но Ван Тинвэй на это не пойдет. У Вана хватит мужества, чтобы отстоять революцию...”. Через неделю Бухарин обнаружил, что Ван мужественно отстаивает как раз именно чистку Гоминдана от коммунистов. Бухарин похоронил “революционную роль Уханя” и объявил “начало поворотного периода Китайской революции”. Все прежние прочеты он повесил на ЦК КПК, который “в последнее время упорно саботировал решения Интернационала. Он (ЦК КПК) не выдержал сурового испытания классовой борьбой и... политически обанкротился”.

    14 июня в заявлении Исполкома Коминтерна по китайским событиям официально провозглашался “конец революционности уханьского правительства”. “Оно (уханьское правительство) стало орудием в руках реакции. Это новое и особое явление ( в Китайской революции). Все товарищи из китайской партии должны уделить ему должное внимание. Поддержка Северного Похода силами КПК была верной, потому что поход вызвал подъем революционного массового движения. Поддержка коммунистами Уханя так же была верна, поскольку Ухань противостоял реакционному режиму Чан Кайши. Но после перехода Уханя на сторону контрреволюции, эта тактика стала неверной. Так, одна и та же тактика, правильная на одном этапе революции, на следующем может оказаться абсолютно неприемлемой. (...) Ситуация осложнилась еще и недостаточно высоким уровнем политического искусства такой молодой и неопытной партии, как КПК. (...) Крайняя напряженность и изменчивость политических моментов во время революции требуют от нас умения искусно и своевременно применять военную хитрость, своевременно корректировать свою тактику. Нужно решительно рвать со своими вчерашними союзниками, когда они становятся препятствием на пути к цели. На определенном этапе революции поддержка КПК в отношении Уханя была необходима. Но теперь такая поддержка была бы бедой для китайской партии, и подтолкнула бы ее в болото оппортунизма”.

    Что случилось с “Единым центром Национальной революции”? - “Лидеры Левого Гоминдана, вопреки нашим советам, не только не поддержали аграрное движение, но и развязали руки контрреволюции. Левый Гоминдан молчаливо поощрял разоружение рабочих, репрессии против крестьян и военные мятежи реакционных офицеров. Теперь Гоминдан саботирует военный поход против Чан Кайши”.

    Почему “авторитетные вожди антиимпериалистической борьбы китайских масс” вдруг стали такими вероломными? - На этот неудобный вопрос Коминтерн скромно хранил молчание. Зато приготовил новый сюрприз для своих китайских товарищей: “Несмотря на бешеную кампанию травли и репрессий против коммунистов, проводимую верхушкой Гоминдана, мы должны оставаться в этой партии. Нужно еще более решительно вести агитацию среди рядовых членов Гоминдана за верную линию, расширить с ними связи, подготовить на собраниях низовых организаций Гоминдана проект резолюции с категорическим осуждением последних решений ЦИК, требованием смены руководства и созыва внеочередного Съезда партии для реализации этих требований”. По мнению руководства Коминтерна это выигрышный ход, так как “90% партийных масс Левого Гоминдана стоят на левых позициях”.

    Что касается самих коммунистов, то они наряду с работой в Гоминдане, должны “усилить работу среди пролетарских масс... Расширить рабочие организации... Укрепить профсоюзы... Вести подготовку рабочего класса к решающей битве... Способствовать усилению аграрного движения... Вооружать массы... Развернуть работу по созданию в партии нелегального крыла”.

    “Как мы умудрились дойти до такой катастрофы? Наши организации разбиты. Массовое движение обескровлено. Наши партийные товарищи и беспартийные сторонники ежедневно гибнут от рук вождей “прогрессивных сил”. А мы столько лет работали на эти “прогрессивные силы”! Кто будет отвечать за эти прочеты?” - такие вопросы не могли не возникать у членов КПК. Ответ на них у руководства Интернационала давно был готов: “...Исполком Интернационала призывает рядовых партийцев КПК открыто дать бой оппортунизму ЦК своей партии. Это их революционный долг... Чтобы укрепить политическое руководство КПК, исправить оппортунистические ошибки ее ЦК, необходимо изменить линию руководства, очистить партию от лиц, нарушавших дисциплину Интернационала”.

    В Ухане компартия из подполья заявила СМИ, что она “не видит достойного повода, чтобы выходить из Гоминдана или отказываться от сотрудничества с ним”. “Мы, - говорилось в заявлении коммунистов, - не позволим предателям-генералам и политиканам продолжать свое грязное дело, прикрываясь знаменем Гоминдана и светлым именем Сунь Ятсена”. ЦИК Гоминдана ответил на эту мышиную возню постановлением о чистке партийных рядов от контрреволюционеров. 15 июля 1927 г. Политическая комиссия Гоминдана потребовала от всех членов КПК, состоящих одновременно в Гоминдане, публично отречься от коммунизма. 19 июля Военный Совет Гоминдана издал такой же приказ по армейской линии. Многие коммунисты предпочли уход в подполье публичному покаянию. Были, конечно, и те, которые, отрекшись от ставшей немодной “русской дури”, остались на своих прежних постах.

    Тем временем особые отряды палачей устраивали казни “коммунистов-провокаторов” во всех многолюдных местах города. У них был приказ Ван Тинвэя: “Пусть упадут головы тысяч невинных, но ни один коммунист не должен уйти”. “Пламенный” Ван Тинвэй и здесь показал себя во всем блеске.

    В ЦК КПК царил полный бардак. Чен Дусю подал в отставку. Он заявил: “Интернационал требует от нас независимой классовой политики, но вести ее надо от имени Гоминдана. Я в отчаянии и не могу работать дальше в таких условиях”. Другие лидеры затаились в глубоком подполье.

    27 июля 1927 г. ЦИК Левого Гоминдана торжественно провожал Бородина на уханьском вокзале. Ему предстояла длительная поездка через Западный Китай в Россию. Но даже теперь “американский красавчик” (именно так звали его некоторые журналисты в Китае за беглый английский язык и американское образование) не признал своего провала. “Поеду совещаться с Фэн Юйсяном. Это будет чрезвычайно важная встреча. Ее результаты изменят многое”. На прощание Бородин одарил журналистов своей неотразимой улыбкой. Советских чиновников, несмотря на разгул белого террора, выдворяли из Китая вежливо, при соблюдении всех дипломатических приличий. Чем черт не шутит... Может быть, русский медведь еще пригодится. Что касается местных коммунистов, то с ними никто не собирался церемониться.

    Уханьской Военной Комендатурой были запрещены забастовки. С 14 по 19 июля в Ухане армейские подразделения провели обыски и конфисковали всю профсоюзную документацию и имущество в 25 профсоюзных помещениях. Секретариат Объединения профсоюзов Тихоокеанского региона так охарактеризовал ситуацию: “Китайское рабочее движение в последние недели подвергается неслыханной реакции... Армия разрушила массовые организации настолько основательно, что требуется много времени чтобы восстановиться. Ведущие деятели и активисты профсоюзов, не успевшие скрыться, чаще всего убиваются либо заключаются в тюрьмы... Еще недавно на одном из приемов делегации наших профорганизаций Ван Тинвэй так ратовал за развитие массового движения и немедленное удовлетворение первоочередных нужд народных масс (“Это лучшая гарантия победы Национальной революции!”,- воскликнул тогда Ван), что нас ошеломляют его последние сенсационные выступления, которые носили характер зоологического антикоммунизма. Акции против рабочих организаций, предпринимаемые в эти дни Ваном в Ухане, превосходят по своему зверству все преступления Чан Кайши и Чжан Золина”.

    30 июля две тысячи уличных разнорабочих забастовали и вступили в стычки с полицией. Они хотели освободить из полицейского участка двух своих задержанных товарищей. В результате двое погибли, шесть человек были ранены. Полиция еще не привыкла общаться с рабочими только на языке грубой силы и попросила провести переговоры с профсоюзами. Но профлидеры давно уже были в бегах, бросив своих рядовых товарищей на произвол судьбы. Армейское командование, запретив эту забастовку, пригрозило смертной казнью в случае неповиновения. Это была последняя публичная демонстрация силы уханьских рабочих.

    10 августа ЦИК Левого Гоминдана в ответной телеграмме Чан Кайши на официальное приглашение на совместное совещание в Нанкине восторженно писал: “Все прежние недоразумения между нами теперь исчерпаны. Мы разделяем и восхищаемся Вашей бескомпромиссной борьбой с контрреволюцией”.

    Из всех лидеров Левого Гоминдана всего двое отмежевались от своих коллег. Давний сторонник КПК Дэн Яньда, начальник Политуправления при Военном Совете Левого Гоминдана, заявил о своем выходе из партии. Он куда лучше понимал суть происходящего, чем его коммунистические друзья: “Руки самозванных защитников народных масс обагрены кровью невинных... Революция не имеет ничего общего с именем Гоминдана... Сама партия и есть контрреволюция. Революция потерпела поражение. Это состоявшийся факт”. Дэн больше не верил коммунистам и пошел своим путем. В 1932 г. он был тайно расстрелян по личному приказу Чан Кайши за организацию партии “Третьего пути”. Так окончил свой жизненный путь последний из честных революционных демократов.

    Ушла из Гоминдана и молодая вдова Сунь Ятсена. Ярая сторонница Русской революции, леди Сунь всегда добросовестно работала на КПК и Коминтерн. В течение многих десятилетий она выполняла массу секретных поручений КПК, и не стала членом компартии только по настаиванию ЦК партии: ведь кто-то должен представлять прогрессивную национальную буржуазию (в 1980 г. перед самой смертью Леди Сунь все же была официально принята в КПК)! Этими-то людьми на самом деле и ограничивался весь “Левый Гоминдан”.

    Оппортунизм переходит в авантюризм

     

    С переворотом 15 июля 1927 г. в Ухане контрреволюция одержала полную победу в Китае. Новая правящая элита (в основном “революционные генералы” из Гоминдана), хотя и занималась борьбой за сферы влияния, была озабочена, главным образом, окончательным подавлением массового движения рабочих и крестьян.

    “В последние четыре месяца Чан Кайши проводил непрерывную кампанию тотального уничтожения коммунистов и других революционеров, - писал 20 августа 1927 г. один левый американский журналист. - В результате, в южных провинциях массовые организации разрушены до основания. Профсоюзы, Союзы крестьян, женские организации из мощного самостоятельного политического фактора превратились в безвольные куклы. “Реорганизация” их структур была проведена настолько радикально, что они теперь выполняют любой реакционный приказ генералов. Контрреволюция докатилась уже до Центрального Китая... Такие генералы Революционной армии, как Тан Шэнчжи, куда активнее руководят казнями коммунистов, чем боями с армиями северных диктаторов. Уханьская “чистка рядов Гоминдана” по своей фантастической жестокости оставила далеко позади шанхайскую резню. Расстрелы коммунистов обычно заменяются изощренными пытками до смерти, с которыми может сравниться разве что “искусство” инквизиции европейского средневековья. Людей заживо сжигают или закапывают в землю. Лидеры движения, спасаясь от этих ужасов, скрылись кто куда...”.

    15 сентября 1927 г. Секретариат Объединения профсоюзов Тихоокеанского региона в своем ЦО писал: “Число убитых организаторов рабочего движения (в Китае) увеличивается с каждым днем... Организации рабочих и крестьян могут легально действовать только после “реорганизации”, которая проходит следующим образом: сначала организацию разгоняют, а потом на ее развалинах начинают хозяйничать чиновники, назначенные гоминдановскими генералами. Возьмем пример с профорганизацией г. Цзюцзян: сначала офицеры расстреляли всех рабочих лидеров, которых смогли поймать, одновременно армейцами были захвачены и обысканы профсоюзные помещения, конфисковано имущество и документация профсоюзов. Везде один и тот же сценарий - в Шанхае, Кантоне, Ухане...”.

    Глубина разгрома измерялась не только потерей физических сил. Массы были обескуражены и дезориентированы тем, что их “вожди”, типа Чан Каши или Ван Тинвэя, оказались в конце концов их палачами. Деморализация актива движения достигла чудовищного размера. Во второй половине 1927 г. шанхайские рабочие поднимали несколько стачек экономического характера, чтобы попытаться спасти часть своих прежних завоеваний. Эти разрозненные, оборонительные акции не имели успеха. В конце концов, своими варварскими методами победившая контрреволюция добилась своего: массы ушли с политической сцены. Профсоюзы были парализованы, а Союзы крестьян, насчитывавшие некогда в своих рядах 10 и более миллионов членов, были разбиты. Отдельные группы активистов движения с оружием ушли в горы. Началась крестьянская партизанская война.

    Городские промышленные пролетарии толпами уходили из Компартии. Если в апреле 1927 г. КПК насчитывала в своих рядах 60 тыс. членов, из которых 53,8% были промышленные рабочие, то спустя год количество промышленных рабочих в партии снизилось до 4%. В партийном документе от 8 ноября 1928 г. по этому поводу отмечалось, что “не осталось ни одной полноценной производственной ячейки”. Рабочий класс по-своему наказал партию, приведшую его к столь страшному поражению. Его уход из партии был бы временным явлением в период реакции, если бы партия извлекла необходимые уроки из разгрома. Но КПК никогда так и не поняла, в чем были ее главные ошибки, и рабочие больше не вернулись в ее ряды.

    В. И. Ленин в своей работе о революции 1905 г. писал, что “..Революционные партии должны доучиваться. Они учились наступать. Теперь приходится понять, что эту науку необходимо дополнить наукой, как правильнее отступать. Приходится понять, - и революционный класс на своем горьком опыте учится понимать, - что нельзя победить, не научившись правильному наступлению и правильному отступлению. Из всех разбитых оппозиционных и революционных партий большевики отступили в наибольшем порядке, с наименьшем ущербом для их “армии”, с наибольшим сохранением ядра ее, с наименьшим (по глубине и неизлечимости) расколами, с наименьшей деморализацией, с наибольшей способностью возобновить работу наиболее широко, правильно и энергично. И достигли этого большевики только потому, что беспощадно разоблачали и выгнали вон революционеров фразы, которые не хотели понять, что надо отступить, что надо уметь отступить, что надо обязательно научиться легально работать в самых реакционных парламентах, в самых реакционных профсоюзах (...) и подобных организациях”. (В. И. Ленин. “Избранные сочинения”. Девятый том. “Детская болезнь “левизны” в коммунизме”, стр. 215-216)

    Причиной поражения революции 1905 г. стала недостаточная мощь русского пролетариата. Китайская же революция была разгромлена из-за ошибок своего руководства. Русские рабочие в 1905 г. знали, кто их враг, а кто друг; китайские рабочие как раз разбились о своего “вождя” в лице Гоминдана. Большевики в момент поражения не боялись называть вещи своими именами и сумели сохранить свое ядро для будущего. КПК отступала не с боями и ясным пониманием сути происходящего, а с победными реляциями, сочиненными в кремлевских кабинетах. Результат налицо: деморализация, дезориентация, паника и истерика в самих верхах партии накануне уханьского переворота 15 июля 1927 г.

    При Ленине большевизм показал образец применения марксизма в живой политической жизни. Марксизм требует от революционеров не только адекватного понимания реальности, но и максимального стремления изменить существующую ситуацию в пользу пролетариата, с учетом имеющихся сил. Этому большевистскому подходу противостоит вульгарный эмпиризм, который всегда плетется в хвосте событий и попадает под “неожиданные” удары то слева, то справа.

    В 1917 г. большевики во главе с Лениным и Троцким доказали всему мировому пролетариату, что сознательное революционное руководство способно активно вмешиваться в ход исторических событий, систематизировать и направлять стихийные действия масс на захват власти пролетариатом. Узурпировавшая власть советская бюрократия стала раздавать прямо противоположные указания всем коммунистическим партиям - сидеть между двумя стульями (а если их больше двух, тем лучше), никогда не идти впереди других, а “пережидать, пытаться перехитрить” своих противников. Когда катастрофические последствия этой мещанской мудрости становятся очевидны всем, бюрократы чаще всего впадают в другую крайность - авантюризм, пока не нарываются на новую катастрофу.

    Во время Китайской революции 1925-1927 гг. этот сценарий был разыгран, как по нотам. Все предательства буржуазии против революции объявлялись Москвой “предвиденными”, что само по себе доказывает политическую проницательность лидеров Коминтерна. Руководство Интернационала так же верно предполагало, что национальная буржуазия “неизбежно предаст революцию”, что и произошло в Ухане 15 июля 1927 г. Как говорили московские лидеры, это предательство составляет определенный этап революции, который также неизбежно должен быть пройден. Политическое руководство пролетариата должно спокойно “выждать”, пока буржуазия не встанет открыто на путь контрреволюции, чтобы “окончательно себя разоблачить в глазах масс”. Тогда придет время действий для коммунистов, потому что иллюзии масс относительно буржуазии будут рассеяны, и народ будет в состоянии воспринимать более революционную политику. В апреле 1917 г. Сталин заявил: “Нам невыгодно сейчас форсировать события, ускоряя процесс отталкивания буржуазных слоев, которые неизбежно впоследствии должны будут отойти от нас”. Спустя 10 лет он уже обладал достаточной властью, чтобы практически опробовать эту идею на Китайской революции.

    В 1917 году большевистская партия во главе с Лениным и Троцким сумела предотвратить губительные последствия скатывания в меньшевизм части своего руководства в лице Зиновьева, Каменева, Калинина, Рыкова, Сталина. Времена изменились, да и Ленина давно уже нет в живых... После уханьского переворота Сталин так комментировал ситуацию:

    “Должны ли были китайские коммунисты, скажем, полгода назад выставить лозунг “долой гоминдановское руководство в Ухане”? Нет, не должны были.

    Не должны были, так как это было бы опасным забеганием вперед, это затруднило бы коммунистам доступ к широким массам трудящихся, верившим еще в гоминдановское руководство, это изолировало бы компартию от широких крестьянских масс.

    Не должны были, так как уханское гоминдановское руководство, уханский ЦК Гоминдана не успел еще исчерпать себя, как буржуазно-революционное правительство, не успел еще оскандалиться и дискредитировать себя в глазах широких масс трудящихся своей борьбой против аграрной революции, своей борьбой против рабочего класса, своим поворотом в сторону контрреволюции.

    Мы всегда говорили, что нельзя брать курс на дискредитацию и замену уханского гоминдановского руководства, пока оно не успело еще исчерпать себя, как буржуазно-революционное правительство, что надо дать ему сначала исчерпать себя, для того, чтобы потом поставить практически вопрос об его замене.

    Должны ли теперь китайские коммунисты выставить лозунг “долой гоминдановское руководство в Ухане”? Да, должны, обязательно должны.

    Теперь, когда гоминдановское руководство уже оскандалилось своей борьбой с революцией, поставив себя во враждебные отношения с широкими рабоче-крестьянскими массами, этот лозунг найдёт могучий отклик среди народных масс.

    Теперь каждый рабочий и каждый крестьянин поймёт, что коммунисты поступили правильно, выйдя из уханского правительства и уханского ЦК Гоминдана и выставив лозунг “долой гоминдановское руководство в Ухане”. ( “Заметки на современные темы”, “Правда” 28 июля 1927 г.)

     

    Сталин упустил из виду только, что, когда момент “политического банкротства” Гоминдана, наконец, наступает, массы уже до такой степени ослаблены, что теряют не столько иллюзии в отношении Гоминдана, сколько собственные головы. Им, откровенно говоря, уже до лампочки, что “коммунисты-то на самом деле все понимали и предвидели”.

    В самый разгар “банкротства Гоминдана”, “американский красавчик” Бородин, этот специалист высшего класса по “единому фронту”, преспокойно ехал домой. Для него все кончилось. Позади грандиозное крушение Китайской революции, которому он способствовал самым активным образом в качестве одного из главных эмиссаров Коммунистического Интернационала в Китае.

    С ним ехала и мисс Стронг. В своей записке, посвященной этой поездке с Бородиным она писала, что “ему было неприятно общаться с высокопоставленными чинами Гоминдана, пришедшими его провожать (в Ухане). Он ясно понимал, что на самом деле скрывается за их пышным фразам, сказанными ему на прощание. “Следующий раз, - говорил он мне, - если какой-нибудь китайский генерал приедет в Москву и начнет орать про мировую революцию, надо его немедленно передать в руки ГПУ. Все они большие шельмы. Им нужны только наши деньги””.

    Однажды вечером во время этой поездки Бородин и Стронг долго беседовали. “Это был наиболее полный и обстоятельный анализ ролей всех политических сил, участвовавших в Китайской революции. Я впервые слышала от него такие суждения, - писала взволнованная журналистка. - В Ухане некогда было разбираться в этой теме. Сейчас, когда мы постоянно отдаляемся от всех этих событий, ставших уже достоянием истории, будто ради собственного спокойствия, Бородин вдруг заговорил”. Вот что записала она из рассуждений Бородина: “Крупный капитал никогда не объединит Китай, он завязан с международным империализмом и не станет порывать с ним по настоящему; мелкая буржуазия тоже не справится с этой задачей, она всегда колеблется между пролетариатом и крупной буржуазией, в нашем случае она капитулировала перед крупной буржуазией; рабочие и крестьяне на этот раз тоже не смогли решить эту задачу, потому что они чересчур доверяли мелкой буржуазии”.

    Находясь в центре событий, Бородин пел совсем другую песню. Кто, если не он, сдерживал рабочих и крестьян от того, чтобы “покушаться на престиж Гоминдана в глазах масс, или пытаться свергнуть его”? Оказавшись на безопасном расстоянии от той кровавой каши, которую он заварил, Бородин естественным образом “впал в троцкизм”. Он осознал (или изначально понимал), что “чересчур доверять мелкой буржуазии нельзя”. Конечно, этот вывод он сделал не прилюдно, а так, для душевного спокойствия... Вернувшись в Москву, Бородин ушел в политическое небытие.

    Другой “великий организатор поражений” Рой, в свое время был соавтором тезисов о “Национально-освободительной борьбе в колониальных и полуколониальных странах”, принятых на II и IV конгрессах Коминтерна. В них черным по белому было написано, что одной из основных задач коммунистов колоний и полуколоний является борьба с буржуазным руководством национал-освободительных движений. Не стало Ильича, и Рой быстро образумился. В Китае он с большим энтузиазмом требовал от национальной буржуазии не забывать о ее руководящей роли в освободительном движении. Когда же он обнаружил, что буржуазное руководство боится рабочих куда сильнее империалистов, Рой, скажем так, “впал в троцкизм”:

    “Буржуазные лидеры Национальной революции в Китае предпочли предать революцию, нежели пожертвовать частичными интересами хотя бы только контрреволюционных землевладельцев и капиталистов, - писал он в своей статье “Уроки Китайской революции”, опубликованной в Лондоне в августе 1927 г. - В Китае классовая солидарность взяла верх над солидарностью национальной... Подъем революции угрожал коренным интересам имущих классов. Дальнейшее развитие антиимпериалистической борьбы неизбежно вызвало бы революционные преобразования в социально-экономических отношениях. Земля должна принадлежать крестьянам. (…) Грубо говоря, господство империализма (в Китае) не будет свергнуто до тех пор, пока его местный союзник (в лице буржуазии) не будет так же свергнут. Полное национальное освобождение осуществится тогда, когда привилегированное положение имущих будет уничтожено не на словах, а на деле. Курьезность ситуации заключалась в том, что как раз представители имущих классов и руководили революцией... Мелкобуржуазный радикализм уханьского правительства был политически несостоятелен. Это правительство, в конце концов, капитулировало перед лицом единого фронта контрреволюции. Этот единый контрреволюционный фронт предал свою родину империалистам... Китай охвачен огнем классовой борьбы (как и развитые капиталистические страны), и общенациональный демократический идеал Сунь Ятсена захлебнулся в буре ожесточенных классовых битв.

    Уроки революции и контрреволюции в Китае таковы:

    1). буржуазия колониальных и полуколониальных стран по своей сути насквозь реакционна;

    2). победоносная национальная революция в этих странах обязательно сопровождается аграрной революцией;

    3). не только крупная, но и мелкая буржуазия, несмотря на свой словесный радикализм, не может и не хочет руководить аграрной революцией;

    4). в случае прихода к власти мелкой буржуазии при поддержке пролетариата, она (мелкая буржуазия) не станет делиться властью с пролетариатом. Причем, в отличие от пролетариата, она свою власть не защищает, а и при первой возможности передает в руки контрреволюции. Единственная реальная гарантия победы национальной революции - самостоятельная политика рабочего класса, проводимая его авангардом, то есть коммунистической партией”.

    В своей книге, вышедшей несколько лет позже, Рой полагал, что только в первый период белого террора 1926-1927 гг. погибло 25 тыс. китайских коммунистов. Это были люди, в свое время по указке Коммунистического Интернационала “усиливавшие авторитет революционного правительства Гоминдана”, которым, к сожалению, руководила буржуазия, которая, в свою очередь, “неизбежно отходила от революции”. Москва все “предвидела” и поэтому не могла ничего предпринять: массы не поймут, пока буржуазия не дискредитирует себя сама... Такова была суть китайской политики Коминтерна 1925-1927 гг. В своей книге Рой задним умом признал, что вся эта линия была “глупой и преступной”.

    8 августа 1927 г. ЦК ВКП(б) так обозначил свою позицию по ситуации в Китае: “Опыт, накопленный в прошедших событиях ясно показывает, что национальная буржуазия из-за своего антагонизма с рабочими и крестьянами не в состоянии решить задачу национального освобождения. Она не вела принципиальную антиимпериалистическую борьбу, а постоянно искала компромисс с империализмом... Это означало сохранение Китая в прежнем порабощенном состоянии. Национальная буржуазия оказалась не в состоянии решить также социально-экономические проблемы внутри страны. Она активно выступила против аграрного движения. (...) Компромисс буржуазии с крестьянством в вопросе о земле почти невозможен. В современном Китае самая мягкая аграрная реформа не может не затрагивать интересы буржуазии в деревне. По доброй воле буржуазия не пойдет ни на какое самоограничение... Позиция КПК должна определяться принципом последовательной классовой борьбы против землевладельцев и капиталистов. Только так можно достичь национального освобождения и подлинного объединения страны”. Это выдержка не из какого-нибудь документа Левой оппозиции. Нет, это официальный вывод сталинского руководства. Месяц назад такой пункт как “последовательная классовая борьба” был бы заклеймен как троцкистская ересь, сегодня - это генеральная линия.

    На самом пике массового движения в Китае Троцкий призывал КПК перейти к созданию Советов рабочих и крестьянских депутатов. В Советах, указывал он, массы нашли бы самую широкую и гибкую форму организации, способную и на оборону, и на наступление. В Советах массы получили бы возможность максимально развивать свою политическую активность, а также бдительность в отношении временных союзников и решимость отразить любое нападение контрреволюции. Только этот путь есть путь к победе национальной революции.

    Тогда этот призыв Троцкого был осмеян кликой Сталина и Бухарина. Теперь же непогрешимые вожди, охваченные паникой, пророчат “нарастание революции и наступление этапа открытой борьбы за демократическую диктатуру рабочих и крестьян”. КПК, по горьким словам Чен Дусю, “все время училась, как лучше капитулировать”; такой курс Коминтерна лишил ее еще и возможности учиться, как правильно отступать при разгроме революции.

    Итак, не успев разобраться в причинах и глубине поражения, растеряв своих сторонников и значительную часть своей организации, КПК пошла навстречу новым катастрофам. Московские вожди от соглашательства перешли к путчизму. Подоплека этого, на первый взгляд непонятного решения, заключалась в борьбе за политическое выживание, не на шутку развернувшейся внутри правящей группировки Сталина и Бухарина. Испугавшись экономического наступления сельской буржуазии (т.е. кулаков) на Советскую власть, Сталин подготавливал во внутренней политике левацкий поворот: сплошная коллективизация, сверхиндустриализация. Для этого в скором времени он уничтожит группировку Бухарина, представлявшую интересы зажиточного крестьянства. Что касается международной части нового курса, то Сталин не мог придумать здесь ничего лучшего, кроме как своими резолюциями объявить смерть капитализма и назначить дату всемирного восстания трудового народа. Китайцам в этом спектакле отводилась одна из главных ролей. Следуя генеральной линии, в Китае остатки своих сил коммунисты бросили на безнадежные авантюры: по всей стране готовились вооруженные восстания, обреченные на провал.

    В ЦК КПК последние месяцы царил невообразимый хаос. Чен Дусю ушел с поста генсека. Новый ЦК, чтобы сохранить доверие к себе Москвы, во всю глотку начал поносить Чена и еще нескольких козлов опущения, чья истинная вина заключалась именно в слепой вере в непогрешимость “старых большевиков” из Кремля. Такое поведение членов нового ЦК не удивительно: все они принимали активнейшее участие в выполнении прежней политики Коминтерна. Под руководством этих горе-вождей КПК пятилась, когда нужно было наступать, и наступает теперь, когда крайне необходимо грамотно отступить. И тут подоспел новый приказ Интернационала: “Выступить от имени Левого Гоминдана, не оставлять знамени Гоминдана продажной верхушке Уханя!”.

    Потрясающе! Неужели в Москве ослепли и не видят, что знамя Гоминдана - синоним белого террора? Каждый китайский рабочий или крестьян знает, что все реакционеры с Юга до Севера уже давно встали под эти знамена. Тут уж массы точно не поймут! Советская бюрократия пошла на это нелепое решение по двумя причинам: во-первых, она не могла признать, что Гоминдан был и остается буржуазным, во-вторых, оторванная у себя дома от рабочих масс, советская бюрократия вообще относилась к идее о руководящей роли рабочего класса и насмешливо, и боязливо.

    7 августа 1927 г. на расширенном совещании политбюро ЦК КПК Николай Ломинадзе - новый эмиссар Интернационала в Китае - предложил “подготовить восстание от имени революционного Гоминдана”. Резолюция этого совещания так охарактеризовала текущую политическую ситуацию: “Наступил завершающий этап эволюции Левого Гоминдана к своей высшей, последней ступени. Момент созрел для перехода революции к этапу создания Советов рабочих и крестьянских депутатов. (...) Создание Советов в Китае на этом этапе будет легким и безболезненным”.

    25 июля 1927 г. газета “Правда” объявила, что “кризис в Гоминдане поставил в повестку дня вопрос о Советах. Лозунг создания Советов стал актуальным... Те леваки, которые некоторое время назад предлагали немедленно организовать Советы в Китае, хотели заставить массы перепрыгнуть этапы, тогда еще не пройденные Китайской революцией...”. Сталин по-своему объяснил, чем подлинный ленинизм отличается от своего зловещего врага - троцкизма:

    “Оппозиция объясняет временное поражение революции политикой Коминтерна. Но так могут говорить лишь люди, порвавшие с марксизмом. Только люди, порвавшие с марксизмом, могут требовать, чтобы правильная политика вела всегда и обязательно к непосредственной победе над противником. (…)

    Только слепые могут не видеть, что китайскому пролетариату удалось за это время оторвать широкие массы крестьянства и от национальной буржуазии и от мелкобуржуазной интеллигенции на предмет сплочения их вокруг своего знамени.

    Компартия прошла через блок с национальной буржуазией в Кантоне на первом этапе революции, для того, чтобы расширить территорию революции, оформиться в массовую партию, создать себе возможность открытой организации пролетариата и проложить себе дорогу к крестьянству.

    Компартия прошла через блок с мелкобуржуазной интеллигенцией Гоминдана в Ухане на втором этапе революции, для того, чтобы умножить свои силы, расширить организацию пролетариата, оторвать от гоминдановского руководства широкие массы крестьянства и создать условия для гегемонии пролетариата.

    Ушла национальная буржуазия в лагерь контрреволюции, растеряв связи с широкими народными массами.

    Поплелась за национальной буржуазией мелкобуржуазная интеллигенция Гоминдана в Ухане, испугавшись аграрной революции и окончательно дискредитировав себя в глазах миллионных масс крестьянства.

    Но зато теснее сплотились вокруг пролетариата миллионные массы крестьянства, видя в нём единственного своего надёжного вождя и руководителя.

    Разве не ясно, что только правильная политика могла привести к таким результатам?

    Разве не ясно, что только такая политика могла повысить боеспособность пролетариата?

    Кто же, кроме горе-руководителей из нашей оппозиции, может отрицать правильность и революционность такой политики? (…)

    Вчера, несколько месяцев назад, коммунисты Китая не должны были выставлять лозунга образования Советов, ибо это было бы авантюризмом, свойственным нашей оппозиции, ибо гоминдановское руководство не успело еще дискредитировать себя, как противника революции.

    Теперь, наоборот, лозунг образования Советов может стать действительно революционным лозунгом, если (если!) в ближайшее время разразится новый и мощный революционный подъём.

    Поэтому уже теперь, еще до наступления подъёма, наряду с борьбой за замену нынешнего гоминдановского руководства руководством революционным, надо вести широчайшую пропаганду в широких массах трудящихся за идею Советов, не забегая вперёд и не образовывая теперь же Советов, помня, что Советы могут расцвести лишь в условиях мощного революционного подъёма”.

    Сталин сравнил уханьский переворот с событиями в июле 1917 г. в Петрограде. “Вот теперь последует настоящая революция”, - писал он. Так же считал и ЦК ВКП(б): “Нужно немедленно перейти от лозунга к практическим действиям в вопросе создания Советов”, в случае “дальнейшего подъема”; но дело пойдет “легче и успешнее”, если Советы будут создаваться от имени “революционного Гоминдана”. Троцкий поэтому поводу пошутил в том смысле, что “классы приходят и уходят, а Гоминдан остается навсегда”.

    Пройдет пять лет, и сама КПК станет проклинать абсурдность такой постановки вопроса: “Это уже ни в какие ворота не лезло... После уханьского переворота Левый Гоминдан был политически мертв”. Точнее мертв был не Левый Гоминдан, а миф о “Левом Гоминдане”, миф о “Блоке четырех классов”, мертва была вся политика Коминтерна в отношении Китая. “Наше партийное руководство тогда (осенью 1927 г.) все еще пыталось реанимировать Гоминдан, что было непростительной ошибкой и отходом от линии Интернационала”.

    Новое руководство КПК осенью 1927 г. не беспокоилось о том, как будут расценены его действия через пять лет, оно было занято сведением счетов со своими предшественниками. От имени ЦК всем членам Компартии было разослано открытое письмо, которое в прах разносило Чен Дусю. Чен, объявлял ЦК, оказался “старым саботажником”, который много лет усердно вредил партии. Каждое двусмысленное слово в прежних резолюциях Коминтерна, было использовано новым составом ЦК КПК для того, чтобы доказать, что прежняя линия Интернационала “оказалась целиком верной”. В этом открытом письме содержались такие хвастливые фразы: “(новое руководство КПК) начало борьбу с оппортунизмом, спасло партию от развала и направило ее в большевистское русло”, “теперь у нас появилось революционное большевистское руководство”. Не больше, не меньше. Москва, в свою очередь, так благословила свое новое детище: “Братская КПК очистилась от правого уклона, а политика партии скорректирована должным образом”.

    В Советской России борьба с троцкизмом получила в ту пору новый оборот. Троцкисты, видите ли, посмели выступить против немедленного создания в Китае Советов, аргументируя это “разгромом революции”. Авантюра под именем “вооруженного восстания” и “Советской власти”, указывала Левая оппозиция, в период такого масштабного спада движения и последующей реакции неизбежно погубит оставшиеся кадры и еще сильнее деморализует партию. В Москве отмахнулись от этих предостережений: “Троцкисты просто борются за власть. Столько времени они кричали о необходимости создания в Китае Советов, теперь же, когда этот процесс идет полным ходом, они снова недовольны...”. В Китае, отрезвленный прошлыми горькими уроками, Чен Дусю в своих письмах ЦК КПК охарактеризовал настроение масс как “далеко не революционное”. “Несвоевременное восстание, - писал он, - будет обречено на гибель”. ЦК воспринял это мнение как “анекдот”.

    Слово “оппортунизм” в отношении к Левой оппозиции стало новым ярлыком, заменившим “перегиб”. Любая критика партийной политики рисковала теперь наткнуться на это обвинение. В КПК воцарилось озлобленное, раздражительное настроение из-за лютых репрессий, проводимых контрреволюцией. Соблазн выступить во что бы то ни стало был очень велик. Здравомыслящие товарищи, критиковавшие путчистский курс как безумство, исключались из партии - это считалось мерой “большевизации” КПК. Осенью 1927 г. произошел ряд крупных вооруженных выступлений коммунистов, напоминавших самоубийство.

    1 августа 1927 г. в г. Нанчан, центре провинции Цзянси, вспыхнул военный мятеж. Двое офицеров-коммунистов местного гарнизона подняли три тысячи солдат на восстание от имени “Левого Гоминдана”. В “Революционном Комитете”, руководившем восстанием, заочно числились также два выдающихся деятеля “Левого Гоминдана” - Дэн Яньда и Сунь Цинлин (вдова Сунь Ятсена). Зачислили в Ревком и двух “революционных генералов” - Чжан Факоя и его заместителя. Вскоре генералов пришлось “снять” с почетных постов, т.к. они возглавили карательную операцию против восставшего гарнизона.

    Пресса Коминтерна восторженно сообщала: “...Восстанием в Нанчане начата борьба с уханьской контрреволюцией. Любой революционер должен осознать, что правительство предателей, правительство помещиков и реакционных генералов должно быть свергнуто во что бы то ни стало. (...) В ходе этого восстания складывается новый революционный центр”. Этот центр просуществовал всего два дня. Повстанцы были выбиты из города и двинулись на Юг. Встреченные народные массы были так запуганы гоминдановской символикой, носимой коммунистами, что ни о какой поддержке с их стороны не могло быть и речи. Двухмесячное мытарство повстанцев кончилось тем, что их отряд был разбит в одном из боев.

    На это поражение, как и на все остальные, у ЦК КПК было готово гладкое объяснение: причина провала заключается в “многократном превосходстве противника”. Кроме того, повстанцами было допущено несколько мелких ошибок: “Во-первых, не было ясной революционной программы; во-вторых, не была заявлена решительная поддержка аграрной революции; в-третьих, не была установлена связь с деревней, после начала восстания крестьяне из окрестностей Нанчана не были вооружены; в-четвертых, старая городская администрация не была заменена”.

    Для всех этих искусственных восстаний было характерно то, что массы никак не реагировали на них. ЦК партии год спустя признал, что “массы раньше нас поняли, что слово “Гоминдан” неразрывно связано с белым террором”. Отсутствие поддержки масс заставило часть наиболее нетерпеливых коммунистов пойти на беспринципные сделки со всякой сомнительной публикой: в провинциях Хупей и Цзянсу коммунисты участвовали в разборках между “революционными генералами”, надеясь таким образом дестабилизовать обстановку. В результате получалось еще хуже: не только массы, но и рядовые члены партии были совсем сбиты с толку бешенной, но бессвязной и бестолковой суетой своих руководителей.

    Многие бывшие активисты аграрного движения во главе с коммунистами организовались в небольшие отряды и вели стихийную партизанскую войну против гоминдановских властей. Но, по официальным данным КПК, эти отряды “не обращали внимания на самоорганизацию масс, занимаясь одними военными делами”.

    В Шанхае горком КПК пытался “революционизировать” рабочих. Крестьянские бунты, проходившие в это время в двух пригородах Шанхая, заставили комитетчиков поверить в то, что грядет генеральное сражение. Картину сильно портило безразличное отношение рабочих к грядущему “сражению за вечное счастье пролетариата”. Горком не отчаивался: в Шанхае “были организованы летучие трибуналы красного террора, вооруженные пистолетами, которые пытались заставить рабочих организовать всеобщую стачку. Товарищи из городского комитета считали, что такими безумными мерами можно прийти к победе революции”, - читаем отчет ЦК от 1927 г.

    В Ухане после неудачных восстаний в деревнях ЦК партии решил почему-то, что бунт лучше устроить прямо в городе. Проком (провинциальный комитет) Хупэя пытался возражать: все последние “лобовые удары против врага” ни к чему хорошему пока не привели. После этого ЦК так тряс местных “трусов”, что раскаявшимися “трусами” сразу же была назначена дата всеобщей стачки в Ухане. Когда пришло время действовать, по свидетельству КПК, “большинство партийцев разбежалось из города кто куда, предчувствуя неминуемый провал”.

    Северное бюро компартии разработало план по “всеобщему восстанию” одновременно в шести северных провинциях. Этот план позже был назван самим ЦК КПК “смелой задумкой какого-то юмориста”.

    Игра в революцию. Пародия на революцию. Иногда это выглядело действительно комично. Но от души смеяться могли только враги коммунизма. КПК этим фарсом добилась того, чего не смогли добиться генералы. Только во время подготовки того же злосчастного “всеобщего восстания”, задуманного Северным бюро, погибло 60 основных руководящих кадров северных парторганизаций (они были пойманы во время совещания и расстреляны властями). И это еще не конец.

    19 сентября 1927 г. политбюро КПК приняло решение о том, что “отныне восстание должно проводиться коммунистами от собственного имени, а не от имени Гоминдана”. “90% масс Гоминдана, стоящих на левых позициях”, оказались мифом. 30 сентября 1927 г. газета “Правда” расставила все точки над “i”: “Установление Советской власти в Китае должно перейти от этапа агитации к практическому воплощению в жизнь”. Ноябрьский Пленум 1927 г. ЦК КПК провозгласил новый лозунг дня: “Вся власть Советам рабочих, крестьян, солдат и городской бедноты!”. После поражения предыдущих восстаний, по мнению пленума, “китайская революция переходит к новому, высшему этапу. (…) Объективная обстановка в Китае такова, что продолжительность непосредственно революционной ситуации измеряется не неделями, месяцами, а долгими годами”. Исходя из этой оценки ситуации, “революция хотя и терпела до сих пор жестокое поражение (!), но сила революционного движения трудящихся масс Китая не только еще не исчерпана, но именно теперь только начинает сказываться в новом подъеме борьбы. Все это заставляет ЦК КПК признать в настоящее время во всем Китае непосредственно революционную ситуацию”.

    Этот вывод базировался на том предположении, что, “раз буржуазия не в состоянии разрешать социально-политические противоречия современного Китая, то стабилизация буржуазной диктатуры невозможна”. Междоусобные войны среди верхушки Гоминдана так же рассматривались ЦК КПК как доказательство кризиса правящего режима.

    Лидеры КПК и часть ее рядовых членов не понимали одного: как бы буржуазный режим слаб ни был, революционное движение в этот момент было еще слабее. Ни организационная сторона, ни моральный дух у народных масс, в первую очередь, у промышленного пролетариата, не были на высоте. Экономическая депрессия, наступившая в это время, тоже действовала отнюдь не в пользу подъема рабочего движения. Чем коммунисты собирались смести буржуазную власть? На этот вопрос лидеры партии не хотели или не могли ответить. Они воспринимали собственное настроение за настроение масс.

    Стабильность этого режима рухнет в одночасье, если только народные массы снова поднимутся. Но требуется хотя бы минимальное время, чтобы они восстановили свои силы после поражения. Во всяком случае, зимой 1927 г. сделать этого массы были не в состоянии. Они стояли в стороне, молча наблюдая как за разборками в верхах Гоминдана, так и за авантюрами коммунистов.

    На организацию повседневной оборонительной борьбы рабочего класса у КПК не хватило терпения, тем более, что большие дяди из Интернационала им просто запретили это делать. Как следствие коммунисты, действуя наугад, постепенно находили новые ориентиры в своей работе. Рабочие пассивны? Ну и черт с ними! Сделав для себя, пока негласно, такой вывод, коммунисты начали искать возможности участия в верхушечных интригах разных группировок Гоминдана с целью “дестабилизовать ситуацию”.

    В это время сама партия переживала заметную смену кадров. Если раньше они черпались из рабочей и студенческой среды, то теперь в партию стали приходить по большей части профессиональные боевики. Люди, которые полны решимости к действию, но по сути далеки от революционного пролетариата. В своей работе они интересовались прежде всего, конечно же, не рабочим движением, а военными авантюрами.

    “Превратим междоусобные войны в войну гражданскую!”, “Создадим Советскую власть, свергнем антинародный режим!”. С этими наказами Интернационала коммунисты ожидали социального взрыва. Но взрыва все не было. Деревенские бунты дали им надежду. Что касается политической ограниченности этих разрозненных выступлений в самых отдаленных уголках, коммунисты ее не видели или делали вид, что не видят. Ноябрьский пленум ЦК КПК пришел к следующему выводу: “Несмотря на новые неудачи, за последние три месяца накопился огромный опыт, который доказывает, что вся политика нашей партии целиком оказалась верной”. По этому верному пути к гибели Компартия и поспешила дальше. По ее представлению, новый подъем Китайской революции вот-вот должен был начаться.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 21      Главы: <   12.  13.  14.  15.  16.  17.  18.  19.  20.  21.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.