Природа процесса разогрева и экспериментальный метод - Трагедия Китайской революции - Гарольд Исаакс - Революция - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Политические войны
Политика в разных странах
Основы политической теории
Демократия
Революция
Анархизм и социализм
Геополитика и хронополитика
Архивы
Сочинения

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 21      Главы: <   9.  10.  11.  12.  13.  14.  15.  16.  17.  18.  19. > 

    Глава 11. Деятельность “Революционного центра”

     

    Руководство Коминтерна хвасталось тем, что шанхайский переворот предвиделся им давно, что и доказывало его (руководства) мудрость. Правда, предотвратить переворот не удалось из-за “непреодолимых трудностей”. Левые Гоминдановцы в своем открытом обращении к народу по этому поводу оправдывались так: “Нам давно были известны интриги Чана. К сожалению, мы не смогли остановить его вовремя. Произносим наши искренние сожаления трудящимся”. “По нашей оплошности такой чуждый элемент как Чан Кайши, попал на важный военный пост, что и привело к нынешней бедственной ситуации. Ради сохранения единства в наших рядах, мы долгое время, скрепя сердце, закрывали глаза на его незаконные действия. Мы считали, как оказалось ошибочно, что действуем во благо революции”.

    В это время Москва уже вовсю яростно обличала коварного предателя Чан Кайши. Еще три недели назад вся пресса Коминтерна защищала генерала от тех, кто называл его проводником контрреволюции. Теперь же ею опубликованы подробные данные о белом терроре, проводившемся армией Чана еще в 1926 г. Делегация Коминтерна в Китае публично перечисляла конкретные имена жертв, места и даты случаев белого террора (недавно эта же делегация воспевала “полное единение революционной армии с народом”!). “Контрреволюционные действия Чан Кайши до шли до того, - читаем в заявлении делегации Коминтерна, сделанном после переворота в Шанхае, - что он создал свое карманное “Национальное правительство” в Нанкине. Это превзошло все его прежние преступления, в том числе кантонский переворот 20 марта 1926 г., притеснение левого крыла в Гоминдане, репрессии против массового движения рабочих и крестьян на Юге и резню шанхайских рабочих. Мы были глубоко потрясены этими событиями. Но в наших сердцах теплилась надежда, что Чан таки не посмеет открыто встать на путь измены. Национальная революция переживает судьбоносный период, и единство необходимо, как никогда; поэтому нам нужны все участники антиимпериалистической борьбы, пусть некоторые из них даже не вполне надежны.... Но Чан не ограничился репрессиями против рабочих и крестьян, распоясавшись, он поднял руку на Гоминдан и Национальное Правительство! Когда Чан созывал Пленум своего карманного ЦИК Гоминдана, мы сразу же телеграфировали ему, чтобы он не делал этого, и передал бы все спорные вопросы на рассмотрение легитимному ЦИК Гоминдана, что соответствовало его договоренности с Ван Тинвеем. А также выразили нашу готовность выехать к нему для обсуждения способов сохранения единства революционных сил в антиимпериалистической борьбе, при условии, что он не выступит против ЦИК Гоминдана. Чан, проигнорировав наше предложение, продолжал свое черное дело”.

    Судя по этому тексту, лидеры Коминтерна заняли такую позицию: пока человек не назовет себя белым, его можно смело принимать за красного. Чан оказался врагом, но остался еще Ван Тинвэй, вроде надежный. Ван и в самом деле был несколько обижен на Чана. Генеральская шашка оказалась эффективнее в усмирении масс, чем болтовня Вана. Медлительность и мягкотелость последнего портили его имидж сильного политика в глазах буржуазии. Чувствуя холодок во взгляде со стороны элиты общества, Ван начал терять выдержку. Сначала он решил показать свои мускулы: 17 апреля 1927 г. уханьское правительство сняло Чана и его сподвижников со всех постов, одновременно исключив их из партии. После этого все стали ждать похода на мятежников. Момент подходящий: армия Чана не консолидирована, несет большие потери на северном фронте, в ее рядах растет неуверенность и недовольство. Казалось, налицо все условия для разгрома Чана.

    Ничего подобного не произошло. Лидеры Уханя не уставали уверять, что антинародный режим Чана падет сам собой. Бородин в своем интервью японскому журналисту оптимистично заявил: “Нет ни малейшей необходимости в этом варианте (т.е. в походе против Чана). Режим мятежников разлагается, Чан пошумит еще денек-другой и наступит конец”. Он только забыл сказать, чей конец наступит. Чан тоже не собирался нападать на Ухань. “Пошумит еще денек-другой и наступит конец”, - рассуждал про себя реалистичный генерал. Много позже Бородин признал, что “формально раскол (Гоминдана) был налицо, причем он усугублялся личной взаимной неприязнью и борьбой за власть между группировками Нанкина и Уханя, но между ними (с начала до конца) были сохранены негласные связи. У них было много причин, чтобы рассориться окончательно, но нечто более существенное объединяло их”.

    Чтобы устоять, решило Национальное правительство Уханя, совсем не обязательно вступать в смертельную схватку с Чаном, главное - отвоевать Север. “И тогда у нас будет политический вес, с которым должны будут считаться, в том числе Чан Кайши и Ко”, - так объяснил Бородин. Вскоре уханьские войска двинулись в сторону северной провинции Хэнань. Пока левым министрам пришлось уживаться с массовым движением. Пока.

    К моменту шанхайского переворота достигло своего пика аграрное движение в центральной части страны. Крестьяне прямыми действиями боролись за землю с землевладельцами. Формальное лидерство движения осталось за Уханем, и мы увидим, какими губительными бывают результаты, когда руководство социальной революцией оказывается в руках мелкой буржуазии.

    С 1925 г. международный капитал в Китае ушел в глухую оборону, отбиваясь от наступления масс. Но по мере укрепления “конструктивных сил”, чьим выразителем был Чан Кайши, ситуация начала меняться. Шанхайский переворот ускорил этот процесс. Последние события в Китае комментировались империалистами таким образом: “Период (нашего) отступления закончен” (японский премьер-министр); “налицо кардинальное изменение политического климата Китая” (британская пресса). Одновременно продолжалась переброска иностранных военных сил в Китай. К концу апреля 1927 г. на реке Яндзи стояло до 42 военных кораблей стран Европы, США и Японии. Конструктивный диалог удобнее вести с позиции силы.

    В Ухане лидеры левых гоминдановцев тоже старались не отставать от жизни: для начала срывались антиимпериалистические лозунги со стен на улицах города, а дальше - больше. Имущество иностранной диаспоры, в первую очередь церкви, захваченное революционными массами, возвращалось их прежним владельцам. Профкомитет провинции Хубэй принял решение об ограничении полномочий своей рабочей дружины, особенно по отношению к иностранцам. На встрече с генеральным консулом США в Ухане и делегацией американских предпринимателей министр иностранных дел Национального правительства уверял их в “безусловном подчинении рабочего класса революционной дисциплине”, а также в “проведении комплексных мер, направленных на восстановление нормальной деловой атмосферы”. В г. Чанша стачка на предприятиях американского капитала (рабочие возмущались тем, что военные корабли США во время шанхайского переворота помогали Чан Кайши) была запрещена правительством. Чаншайские рабочие были вынуждены уйти из захваченных ими офисов американских компаний. Как объяснялось в официальном постановлении Национального правительства по этому поводу, “любая самодеятельность масс, независимая от своего конкретного содержания, наверняка причиняет вред еденному фронту, что, в свою очередь, наносит удар по антиимпериалистической борьбе.... такие действия ...нужно немедленно исправлять и впредь не допускать их повторения”.

    Ухань энергично взялся за поиски союзников среди ведущих держав. Надежды на США не оправдались, оставалась Япония. ЦО Гоминдана в те майские дни настрочил столько лестных замечаний в адрес Токио, что невольно возникала мысль, что именно Япония, а не Советская Россия своими средствами и вооружениями помогает Китайской революции. 9 мая 1927 г. японская армия вторглась в восточную провинцию Китая Шаньдун, что было как гром среди ясного неба для “Левого Гоминдана”. В ее руках оказались железные дороги и центр провинции - г. Дзинан. В тот же день премьер-министр Британии Чемберлен в своей парламентской речи торжественно поздравил доблестных воинов Японии с успехом. Чемберлен заявил: “ ... Меньше двух месяцев назад казалось, что Гоминдан и его армия в ближайшее время объединят Китай, но Чан Кайши сорвал этот план. (...) Коммунисты уничтожаются руками Гоминдана, их организации в Шанхае, Кантоне и др. городах разгромлены. Ведущие лидеры экстремистов уничтожаются, и вообще гоминдановцам нет равных в деле борьбы с коммунистами. А дни уханьской власти в ее нынешнем виде сочтены”.

    26 мая дипломатические отношения Британии с СССР были прерваны. Международное положение СССР резко ухудшилось. Москва рассчитывала на победу Китайской революции, чтобы сдерживать британский империализм, ради этой цели и затевалась великая любовь с Гоминданом, и вот результат. Пожалуй, пора менять курс? - Нет уж. Советская бюрократия продолжала молиться на Ухань до последнего.

    Не так давно иностранные войска в Китае способны были лишь на грозную позу, нынче они опять превратились в едва ли не решающую силу в этой стране. “Революционная демократия” ахала и охала, но сделать ничего не могла. Вместе с ней сокрушался Рой, приехавший на смену Войтинскому: “Иностранные военные корабли теперь добрались и до Уханя. Этот революционный центр фактически находится в осаде... Город наводнили матросы ВМФ империалистических держав, которые тем самым недвусмысленно дают понять Уханю, что его песенка спета. Революционное правительство Уханя унижено и малейший предлог достаточен, чтобы его свергли империалисты...”.

    Ухань действительно был унижен. Месяц назад к нему относились с уважением и даже со страхом. Переворот Чана и “дипломатичность” левых гоминдановцев не оставили от всего этого никакого следа. Чувствуя насмешливые взгляды из Лондона, Токио и Парижа, “революционный Гоминдан” сожалел, досадовал и... продолжал разыгрывать важный вид перед своей единственно верной публикой - КПК и ее московскими вождями. “В течение трех месяцев, - заявил министр иностранных дел Уханя Чен Иоджин, - наши войска освободят Пекин. Тогда мои слова не будут так игнорироваться Чемберленом, как сейчас... Наша победа близка...”.

    Уханьские предприниматели напряженно наблюдали за действиями Чан Кайши. Один тот факт, что профсоюзы легально существуют при уханьской власти подтолкнул их в сторону Чана, для которого хороший профсоюз - мертвый профсоюз. Пример шанхайской буржуазии вдохновлял их уханьских коллег также перейти в контрнаступление. Множились локауты фабрик и магазинов. Отток благородных металлов в приморские города, такие как Шанхай и Кантон, принимал в это время в центральном Китае чудовищный размах.

    В деревне ростовщики припрятывали наличные деньги, отказывая крестьянам в кредитах. Многие из-за нехватки денежных средств не могли вести посевные работы. В то же время крестьяне не имели достаточных запасов зерна, чтобы просуществовать до нового урожая, а цены на рис взвинтились посредниками так, что это угрожало голодом в центральной части страны.

    В экономическом саботаже активно участвовал и иностранный капитал. Под его давлением южная буржуазия настолько сократила торговлю с центральными провинциями, что фактически можно говорить об эмбарго в отношении Уханя. В мае 100 тыс. уханьских рабочих потеряли работу в результате локаутов, в июне эта цифра достигла 160 тыс. Буржуа предпочитают пойти на банкротство, чем на уступки рабочим.

    Опыт Октябрьской революции показывает, что, только взяв власть в свои руки, пролетариат может дать достойный отпор буржуазии. Национализация промышленности и централизация управления ею в руках рабочей власти могли в значительной мере смягчить последствия саботажа и эмбарго даже в условиях гражданской войны. Конфискация зерна и денежных средств у сельских богачей для развития крестьянских кооперативов имела бы громадную поддержку в деревне, жаждущей перемен. Но для осуществления этих мер было необходимо установление диктатуры пролетариата в форме Советов рабочих и крестьянских депутатов. А это было немыслимо как для левых министров Уханя, так и для их московских друзей.

    Коминтерновское руководство уговаривало Ухань пойти на национализацию промышленности, банков и крупной торговли; Ухань, в свою очередь, уговаривал “Генеральную Торговую Палату Уханя” - самую авторитетную организацию местной буржуазии - прекратить саботаж. Взамен он обещал “обуздать” массы в их “перегибах”. “Вы разоряете всю промышленность!”, - вопили неистовым голосом левые министры несговорчивым рабочим.

    Чего требовали рабочие? С января до апреля 1927 г. в Ухане портовые рабочие добились повышения зарплаты с 3 до 7 юаней поденно; женщины и дети текстильной промышленности в это время стали получать 0,2 юаня вместо 0,12 юаня; рабочие спичечных фабрик вместо 0,05 юаня стали получать 0,16 юаня в день, а их рабочее время был сокращено до 12 часов в сутки; рабочие шелковой промышленности весной 1927 г. работали уже “всего лишь” 12 часов вместо недавних 17 часов в сутки. Все эти улучшения жизни рабочих были завоеваны исключительно на волне победоносных стачек. Не смотря на то, что средний уровень месячной заработной платы уханьских рабочих с 10 юаней поднялся до 14 юаней, эта цифра все еще значительно отставала от официального прожиточного минимума, который составлял 27,46 юаня на одну семью из четырех человек. Даже высококвалифицированный рабочий не получал больше чем 20 юаней в месяц.

    Проблема с рабочим временем оставалась остро актуальной. Дети, из которых многие были не старше 10 лет, работавшие столько же времени сколько и взрослые, получали обычно не больше 0,1 юаня в день; официально установленный 8-часовый рабочий день для детей игнорировался их хозяевами. В конце июня 1927 г. социальное исследование приведенное Департаментом Гоминдана по трудовым вопросам показало, что работники торговой сферы трудились больше 12 часов в сутки, причем сами работники еще не смели выдвигать лозунг о 8-часовом рабочем дне и лишь требовали заменить 17-часовой рабочий день на 15-часовой, 16-часовой на 14-часовой, 14-часовой на 12-часовой. Ученики на фабриках и в магазинах остались при своем прежнем рабском положении, их требования удовлетворялись в еще меньшей степени, чем требования остальных рабочих.

    В марте 1927 г. на пресс-конференции группы уханьских профлидеров был задан вопрос о том, что они думают о “необоснованных требованиях рабочих”. Они, смеясь, ответили, что сами - а это были рабочие от станков - всю жизнь хотели узнать, где обоснование всего на свете. “Боссы бесятся с жиру, мы пухнем с голоду. Может пора покончить с этими обоснованиями?” - отвечали они вопросом на вопрос.

    В глазах левых министров попытка “покончить со всеми этими обоснованиями” есть неслыханное нахальство черни. Еле сдерживая гнев, они возмущенно указывали на “перегибы”, которые необходимо исправить. Под это словечко попадали и самосуд голодных горожан над спекулянтами рисом, и взятие рабочими заводов в свои руки, чтобы наладить производство самостоятельно (г. Ханьян), и контроль рабочих за ценами на продукты (г. Пусин), и экспроприация зерна крестьянами у землевладельцев (в начале лета 1927 г. эти акции прокатились по всему Центральному Китаю), и появление контрольных пунктов, созданных дружинниками рабочих и крестьян на главных дорогах с целью прекратить нелегальный вывоз зерна спекулянтами. Одним словом: рабочие и крестьяне ХОТЕЛИ ЖИТЬ, это и было тот пресловутый ПЕРЕГИБ.

    Реакция Левого Гоминдана не заставила себя ждать. Приказом Ван Тинвэя были распущены кооперативы на 15 заводах и фабриках г. Ханьян, городской комитет Гоминдана Ханьяна также был распущен за его примиренческое отношение к этим перегибам. В конце апреля было обнародовано постановление правительства о лишении профсоюзов судебных и полицейских полномочий. Теперь профсоюзы могли наказывать только своих членов. Исполнительный секретарь профсоюзов провинции Хупэй Сиан Чуонфа (член КПК) по поручению правительства призывал рабочих “проявить сознательность” и “временно прекратить борьбу с капиталистами”.

    Рабочие организации за последние два года успели много сделать: их усилиями открывались школы, поликлиники и больницы для рабочих, освобождались домашние рабы, организовалась помощь безработным, подавлялись контрреволюционеры. По словам одного европейского очевидца, “во многих местах центральных провинций ни одно решение властей не проходит без согласия профсоюзов”. Теперь же на профсоюзы пытаются надеть смирительную рубашку с надписью “единый фронт”. Сомнение в сердцах рабочих росло. В Ухане рабочие одного оборонного завода на встрече с делегацией профсоюзов Советской России буквально осаждали гостей вопросами:

    “Скажите, пожалуйста, когда у вас была революция, как Вы поступали с саботажем богачей? Вы их терпели, или...”.

    “Когда у вас была революция, Ваши рабочие сразу же стали хозяевами, или же им пришлось терпеть буржуев во имя победы революции?”.

    Нам неизвестно, что ответили на эти вопросы советские делегаты. Должны быть, многие (если не все) из них прошли революционную школу 1917 года. Говорили старые большевики, что думали, или пересказывали какую-то казенщину своим китайским братьям? Мы не знаем. Но мы знаем точно, что уханьские рабочие сделали все, чтобы защитить “революционный центр”. “Собственными глазами видела, - сообщает нам журналистка Strong,- на уханьских заводах люди каждый день работают по тринадцать-семнадцать часов, особенно на оружейных заводах. Дети по прежнему работают больше десяти часов в день. Мне говорят в профсоюзах, что Ухань находится в блокаде, и нельзя подрывать его экономику”.

    20 мая ЦИК Гоминдана от своего имени распространил программный документ, называвшийся “Классовая природа нашей революции”. Вот несколько отрывков из этого любопытнейшего документа:

    “Победа революции зависит от того, настолько велика у нее поддержка со стороны буржуазии, а позиция буржуазии, в свою очередь, определяется доброжелательностью рабочих и крестьян в отношениях с нею как со своей союзницей.

    “В последние годы рабочие и другие массовые организации были опьянены своими успехами и до сих пор не осознают допущенных ими ошибок, что весьма печально... Не заботясь о перспективах революции, они постоянно пренебрегают интересами своих союзников, таких как промышленная и торговая буржуазия. Рабочие и крестьянские организации не перестают требовать от своих работодателей немыслимых уступок, сопровождая свои требования угрозами и даже насильственными захватами имущества буржуазии. Предприниматели ощущают себя вне закона, потому что лишены права на защиту личности и имущества. В результате, они усомнились в благородной цели революции и считают, что революция угрожает их безопасности и благосостоянию. Уход их из революционного лагеря приведет к политической изоляции рабочих и крестьян. Основа революции, таким образом, разрушится.

    “Наша партия... не имеет права допустить политическую изоляцию рабочих и крестьян, хотя это происходит из-за их собственной несознательности и отсутствия грамотного руководства в их рядах, и в полной мере берет на себя ответственность за защиту интересов буржуазии в качестве союзницы революции. Наша политика основана на единстве всех революционных классов в борьбе с общим врагом - империализмом. Это единство обеспечит всем классам, участвующим в революции равные завоевания в будущем, после нашей победы. Во имя этой великой цели, Национальное правительство считает, что оно обязано принять следующие неотложные меры:

    1). Обязать министерство труда и местные власти при разрешении трудовых споров опираться исключительно на постановление правительства об организации принудительных арбитражей;

    2). Принять закон о труде. Установить максимум рабочего времени... Индексировать зарплату рабочих в соответствии с инфляцией; конкретизировать меры по защите прав рабочих;

    3). Запретить необоснованные требования отдельных рабочих, особенно их попытки вмешиваться в управление предприятиями... Все их требования должны рассматриваться прежде всего на совместном совещании представителей профсоюзов и заводской администрации. Уполномочить это совещание корректировать требования рабочих;

    4). Запретить профсоюзам и их дружинам налагать штрафы на работодателей, угрожать их безопасности; не допускать и любые другие формы незаконного давления на собственников”.

    Кажется, в этом документе “революционного Гоминдана” было сказано все, чтобы наглядно показать его буржуазную суть. И, тем не менее, коммунисты снова пошли навстречу своим будущим палачам. Профсоюзы по указанию КПК вскоре после опубликования этого документа приняли следующие меры самоограничения:

    1). Любой рабочий, нарушающий революционную дисциплину, немедленно наказывается;

    2). Наиболее серьезные нарушители передаются официальным властям для дальнейшего разбирательства;

    3). Профсоюзы не должны предпринимать репрессивных мер против любого нерабочего человека.

    Коммунисты в своих заводских организациях призывали своих сторонников “не забывать об интересах союзников: промышленной и торговой буржуазии”, поэтому “дисциплина, товарищи, еще раз дисциплина!”.

    При поддержке Коминтерна и КПК левые гоминдановцы разыгрывали роль третейского судьи, стоящего над классами и представляющего интересы сразу всех классов, кроме “кучки компрадоров”. Только одно обстоятельство выпирало, как шило из мешка: постоянно приходилось жертвовать почему-то одними рабочими и крестьянами, в то время как их буржуазные союзники всячески ублажались. “Как не крути, национально-демократической революции без буржуазии не получится”, - утешали себя лидеры КПК. Как будто само собой разумеется, что тяжесть “буржуазной революции” ложится исключительно на рабочих и крестьян. Все эти мелкобуржуазные социалисты типа левых гоминдановцев никогда так ясно не показывают свою классовую несостоятельность, как во время революционного подъема масс. Сами левые гоминдановцы постоянно осознавали эту несостоятельность и интуитивно примыкали к тому, кто посильнее. Осознавали ли это московские бюрократы?...

    По аграрному вопросу левые гоминдановцы поступили примерно так же, как в отношении буржуазии. Сталин предсказал решимость Гоминдана в аграрном вопросе. Прогноз сбылся... с точностью, да наоборот.

    Правительство “революционной демократии” использовало неиссякаемую революционную энергию масс, которые бросил в его объятия Коминтерн. Чтобы не потерять доверие масс, левые министры не скупились на радикальные высказывания: в своей революционной фразеологии Ухань зашел так далеко, что некоторые его постановления походили на резолюции Коминтерна. По аграрному вопросу правительство высказывалось следующим образом: “Наша партия всегда защищает интересы крестьянства, без сознательной поддержки которого победа революции невозможна... Только тогда, когда не будет угнетения крестьян имущими классами, можно считать освобождение крестьянства окончательным и бесповоротным”. В заявлении правительства от 19 марта 1927 г. говорилось, что “революция неизбежно вызовет колоссальные потрясения в деревне. Взятие власти в деревне самим крестьянством, уничтожение землевладельцев, контрреволюционеров и других социальных паразитов - единственный путь к победе революции... Если крестьяне не получат землю, они не пойдут за нами до конца....”.

    Левые гоминдановцы даже выдвинули лозунг “вооружить крестьян!” и объяснили, что “победа в борьбе за землю требует вооружения крестьян. Частные армии крупных землевладельцев должны быть разоружены, а их оружие должно быть передано в руки крестьян. Наша партия обязана предоставить возможность крестьянам свободно и дешево скупать оружие. Т.е. мы должны обеспечить вооружение крестьян, это будет гарантией победы над реакцией в деревне и победы демократии над феодализмом вообще”.

    Разрыв между словом и делом Гоминдана объясняется тем, что в эпоху господства крупного капитала мелкая буржуазия больше не способна играть самостоятельную роль на политической арене. Радикальная аграрная реформа рано или поздно должна замахнуться на земельную собственность городской буржуазии, которую та не отдаст без боя. Наиболее радикальная часть Гоминдана могла бы пойти за пролетариатом, как левые эсеры в свое время пошли за Октябрьской революцией. Но китайский рабочий класс, в отличие от своих русских братьев в 1917 г., был лишен зрелого марксистского руководства, и не смог повести за собой широкие слои эксплуатируемых. Мало того, по вине своего руководства он сам плелся в хвосте у мелкой буржуазии. В этой ситуации единственно волевым классом оказался крупный капитал, все это время именно он и диктовал свои условия уханьским радикалам, пока те не помогли ему окончательно растоптать революцию, утопив ее в крови.

    Вернемся к аграрному вопросу. В марте 1927 г. ЦИК Гоминдана принял решение о создании специальной комиссии по выработке комплексных мер правительства по аграрному вопросу. А пока было решено создать аграрный банк, чтобы через него выдавать дешевые кредиты крестьянам. В апреле 1927 г. на первом заседании комиссии присутствовало большинство лидеров Гоминдана и один из членов ЦК КПК Тэнь Пиншань.

    На совещании первым вопросом было, так сказать, “определение объекта революции”. Ван Тинвэй однозначно выступил в защиту мелких землевладельцев. “Наша партия берет их под защиту, так как они являются частью революционного лагеря, по своему социальному статусу это мелкая буржуазия”. Ван этими словами дал совещанию понять, что вопрос о мелких землевладельцах касается основного принципа революции, т.е. сохранения единого фронта. Другие товарищи были не менее изощрены в теории о едином фронте. Генерал Тан Шэнчжи раскритиковал самовольные захваты крестьянами земель революционных офицеров. Он рассказал случай, когда один командир полка революционной армии был схвачен односельчанами, ему на голову надели бумажный колпак с надписью “помещик поганый” (этот господин и в самом деле был крупным землевладельцем), после чего он был выведен на показ всему селу. Генерал Тан заявил, что офицерство такого глумления над собой терпеть не собирается: быдлу это бесчинство, наверное, понравилось, забитым солдатам, пожалуй, тоже. Но офицеры не простят!! Это будет раскол в армии! “Вы хотите раскола в армии?”, - обратился генерал к своим коллегам. “Нет конечно!”, - хором отвечали все.

    “Значит, будем конфисковывать только имущество крупных и нереволюционных землевладельцев?” - осведомился кто-то. “Как будем различать крупных с мелкими? Надо установить норму”, - предложил другой, но не настаивал на своем предложении. Сюй Цянь откуда-то достал сведения о том, что в данный момент лишь 15% всей земли в Китае обработаны. “Подарим безземельным бесхозные земли, и никого не надо будет трогать”. Сюй был доволен своей находчивостью. Ему сделали замечание по поводу того, что эти бесхозные земли по большей части находятся на Тибете, во Внутренней Монголии и Восточном Туркестане, а массовая иммиграция миллионов крестьян в эти отдаленные регионы не представлялась реальной. Тэнь Янькай предлагал провести аграрную реформу за счет земель “недобропорядочных землевладельцев”. Зал оживился, но достичь консенсуса по определению “добропорядочности” не удалось. “Давайте выкупим землю у хозяев и раздадим ее крестьянам!”. На это предложение возражал сам Тань Янькай. Он отметил, что землевладельцы, вообще говоря, не доверяют революционному правительству Уханя, и правительство на свои векселя - наличных средств у власти нет - едва ли что-нибудь выкупит у них.

    Коммунист Тэн Пиншань предлагал экспроприацию земель контрреволюционеров. Все засмеялись. Ван Тинвэй с насмешкой ответил так: “Видимо, Ваша фантазия не богата. Дай волю крестьянам, они всех богачей перебьют как контрреволюционеров. Экстремистская часть наших Союзов крестьян и так уже рвется захватывать все земли подряд. В этом случае страдают прежде всего мелкие землевладельцы, т.е. наши союзники. Этого нельзя допускать. Нельзя, товарищ Тэн!”. Товарищ Тэн, смутившись, снял свое предложение.

    После трехнедельной дискуссии, проходившей в таком же духе, совещание пришло к выводу, что пока революция не победит, проводить аграрную реформу преждевременно. В принятой по этому вопросу резолюции заявлялось, что “в принципе допускается” экспроприация крупных землевладельцев, но в данный момент “желательно ограничиться” снижением земельной ренты до 40% годового дохода арендаторов. Это решение оказалось консервативнее даже Программы Гоминдана. Вдобавок совещание решило не разглашать подробности заседаний, “чтобы не вышло какого-нибудь недоразумения”. На все это коммунисты только кивали головами. Итак, армия удовлетворена, землевладельцы тоже, а Гоминдан спасен от раскола. Все довольны, кроме крестьян. Теперь дело за коммунистами: пусть разъясняют эту политику своим сторонникам...

    В эти дни произошли первые военные контрреволюционные выступления уханьских войск, направленные на усмирение “обнаглевшей черни” в деревне. Офицеры таки были недовольны. Генерал Ся Доуинь со своей частью пошел прямо на Ухань, а командир частей, направленных правительством на подавление мятежа, присоединился к мятежникам. К счастью, один из “рабоче-крестьянских полков” пришел на помощь Уханю и разбил мятежников. Тем не менее, измены случались все чаще.

    Все это не запугало КПК. Ее оптимизм был прямо безграничен. Уханьская газета “Народная трибуна”, подконтрольная коммунистам, высмеивая “паникеров” и “фантазеров”, предсказывающих скорую кончину революции, уверяла своих читателей в неизбежной победе народных масс. 27 апреля 1927 г. в Ухане состоялся 5-ый Съезд КПК. Идейное руководство со стороны Коминтерна на нем осуществлялось Роем. Пресса Коминтерна в то время характеризовала резюмирующий доклад Роя на этом Съезде как “глубокий анализ Китайской революции, основанный на ленинизме”. Молодая КПК “впервые, благодаря этому докладу, имеет ясные, обдуманные перспективы революционного движения”, получив “много ценных указаний по основным вопросам революции”. Рой “передал опыт мирового большевизма... молодой КПК”. Недолго придется ждать, когда Москва откажется от этих ценных указаний; еще некоторое время спустя и сам Рой будет изгнан из Коминтерна. Но давайте заслушаем сам доклад, воспринимавшийся тогда как прямая директива Интернационала:

    “В повестке Пятого Съезда КПК стояло множество сложных и трудных вопросов... Нужно было обсудить перспективы революции и твердо руководствоваться этими перспективами в своих дальнейших действиях, выработать правильный политический курс для пролетариата, помочь ему подобрать ряд теоретически подготовленных, смелых и преданных руководящих кадров, которые необходимы для победоносной революции. Такова историческая задача 5-го Съезда КПК. Съезд выполнил эту задачу”. - Так Рой констатировал итоги Съезда в своем докладе.

    Как Рой видел текущую ситуацию? - “Классовая дифференциация внутри Гоминдана сблизила его левое крыло с КПК. Уход крупной буржуазии из Национальной революции способствует превращению Гоминдана в революционный союз промышленного пролетариата, крестьянства и мелкой буржуазии, а также некоторой части средней буржуазии... Китайская революция развивается на основе единства революционных классов, и пока преждевременно говорить о руководящей роли пролетариата... То, что лидеры Гоминдана присутствовали на этом Съезде и выразили желание укрепить союз двух партий, говорит о многом”.

    Суть “роизма” была изложена в одном разоблачительном материале КПК в 1928 г. Его автор так характеризовал позицию Роя летом 1927 г.: “Рой считал, что левые гоминдановцы пойдут за революцией до конца, так как у них нет иного политического выхода. Он считал, что предательство лидеров Левого Гоминдана было невозможно, и как-то сама собой отпадала для нас задача по предотвращению потенциальных измен. Наш Съезд прошел под лозунгом “Да здравствует единство коммунизма и учения Сунь Ятсена!””.

    В своем докладе на Съезде Чен Дусю признал, что “наша позиция по аграрному вопросу чересчур мягка”. Но сразу добавил: “Единство с мелкими и средними землевладельцами необходимо сохранить, левацкая политика нам только повредит. Лучше всего придерживаться золотой середины. Темп аграрной реформы должен соответствовать военным успехам (революционной армии)”.

    На Съезде приняли двусмысленную резолюцию по вопросу о земле, призывающую “экспроприировать крупных сельских богачей”, в то же время “мелких землевладельцев, а также революционных офицеров трогать не следует”. Фактически это означало самоликвидацию аграрной реформы; как заметил на Съезде Чен Дусю, “почти весь командный состав революционной армии - выходцы из семей землевладельцев”.

    Манифест КПК, принятый на Пятом Съезде, так обозначил свою “обновленную опытом мирового большевизма” политическую позицию : “Будем добиваться полного единства всех демократических сил под знаменем Гоминдана. Укрепление Гоминдана как союза революционных сил есть основная задача пролетариата в данный период революции. Единая революционная демократия есть безальтернативное руководство нашей народной революции”. Этот манифест был принят тоже не спроста. Кулуарная борьба на Съезде, по разоблачительным материалам предоставленным в 1928 г. новым составом ЦК КПК, выглядела следующим образом:

    “Позиция Бородина на Съезде заключалась в том, что нужен временный отказ от проведения аграрной реформы... Примиряя мелкую, промышленную и торговую буржуазию, он рассчитывал на единый фронт с прогрессивными генералами, подобными Фэн Юйсяну, для разгрома Чан Кайши. Он надеялся этими мерами помочь левым гоминдановцам в их борьбе с правыми - как с маскирующимися в Ухане, так и с явными в Нанкине. (...)

    “Рой выступил с инициативой повернуться лицом к торговой буржуазии, при этом проводить жесткую линию в отношении землевладельцев... Но (по его мнению) можно допускать незначительные уступки мелким землевладельцам и лицам, связанным с революционной армией”. ЦК КПК, в свою очередь, отстаивала свою позицию: “Не надо трогать торговую буржуазию. Нельзя поддаваться на провокацию при проведении аграрной реформы. ...Радикальная и немедленная аграрная реформа невозможна. Необходим длительный период агитации... Лучше отойти от непосредственной работы в деревне, и переложить ее на Гоминдан. Таким образом, мы перевели бы революцию на более медленный темп, что весьма полезно....”.

    Теперь понятно, почему Ван Тинвэй присутствовал на Съезде как главный гость и заявил публично, что он-де “полностью согласен с докладом тов. Роя”. Еще бы он не был согласен! Пятый Съезд КПК представлял собой образец классового соглашательства. Коммунисты, реально руководящие всем движением в деревне, были политически дезориентированы указаниями типа “отступить... задержать революцию... это полезно...”. Руководствуясь классовым инстинктом и находясь под мощным давлением масс на местах, они продолжали руководить борьбой за землю, но при полном отсутствии ясной программы, направленной на последовательную защиту СВОИХ классовых интересов. Что это сулит народным массам в революционном времени, увидим скоро, ой как скоро!

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 21      Главы: <   9.  10.  11.  12.  13.  14.  15.  16.  17.  18.  19. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.