Глава 2. "Анатомия и физиология" манипуляции сознанием - Теория и практика диалога общества с молодежными леворадикальными организациями на телевидении - В.Г. Ященко - Демократия - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Политические войны
Политика в разных странах
Основы политической теории
Демократия
Революция
Анархизм и социализм
Геополитика и хронополитика
Архивы
Сочинения

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 12      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11. > 

    1. 2. Теоретические основы телевизионного общения в свете диалогической концепции М.М. Бахтина

    С развитием информатизации и возникновением информационного общества главным объектом взаимодействия в постиндустриальном мире становятся не материальные объекты, а символы, образы, идеи, интеллект, знания (Рейман, 2001, С.5).  В публичной коммуникации появляется нечто «третье», некий нададресат в лице масс-медиа, который начинает конструировать реальность: «в наше время настоящее событие, как правило, совершается не там, где нечто реально происходит, но в масс-медиа». «Человек масс-медиа» начинает искать у этого «третьего» подтверждения своей идентичности. Через масс-медиа он вступает в коммуникацию с миром  и оказывается в виртуальных рамках мифа (Никитаев, 1998, С. 65-78).

    Виртуальное мифотворчество леворадикальных групп имеет свою специфику. Либертарные движения относятся к тем разновидностям групп интересов (interest groups), которые не имеют богатых ресурсов для лоббирования своих интересов в представительных органах власти своих стран. Более того, многие из них считают это неприемлемым с идеологической точки зрения, поэтому они активно используют акции прямого действия и собственные масс-медиа в процессе реализации своих программ. И власти, и активисты леворадикальных движений пытаются вовлечь в конфликтную ситуацию СМИ. Делают они это для привлечения на свою сторону некой третьей силы. Гади Волсфелд выделяет 7 правил взаимовоздействия групп протеста, властей  и СМИ. Он приходит к выводу, что от уровня антагонистического статуса групп зависит уровень воздействия на них СМИ и наоборот. Чем радикальнее антагонистичнее настроена группа, тем больше они пытаются повлиять на СМИ (Wolsfeld, 2000, P. 263-277). Линда Штайнер утверждает, что многие группы протеста используют СМИ для драматизации своей деятельности и создания благоприятного образа своей организации. Делают они это через собственные СМИ, где  общение происходит «со своими на своём языке», а также через общественные масс-медиа, в которых они разговаривают с аудиторией на «общем» для всех языке. В последнем случае активистам приходится кодировать и раскодировать свою информацию, переводить сообщение с языка собственной суб(контр)культуры на популярный язык. Используя оба типа СМИ, группы протеста символически конструируют у аудитории на основе собственных идей и ценностей понимание идентичностей и мира, объясняют значимость взглядов и утопических проектов своей организации. Группы протеста также провоцируют власти через СМИ, заставляют их реагировать на вызов группы протеста. Для охлаждения страстей, отмечает исследовательница, нужно изучать тексты и контексты групп протеста, необходимо обустраивать коммуникацию социальных движений (Steiner, 1991, P. 329-343). Таким образом, и власти, и СМИ, и леворадикальные группы активно манипулируют друг другом.

    Дорис А. Грабер выделяет  два типа неавторитарного подхода к контролю за СМИ: либертарный и социальной ответственности. Различия между ними лежат не в политической идеологии, а в философии, связанной с вопросом о роли СМИ, которую они играют  в сохранении демократических ценностей в западных странах. Журнализм социальной ответственности и тоталитарная журналистика имеют философские сходства. И те, и другие предлагают использовать СМИ для формирования и поддержания базисных идеалов в их обществах, «превращая при этом людей в более совершенные  существа» (Graber, 1996, P. 19-22). Зритель-слушатель-читатель попадает в сферу «Производства Согласия», в пространство отфильтрованных новостей, в мир, где за него решают, что ему следует знать и на какого идола молиться (Herman, 1988).

    Либертарные журналисты считают, что ни в коем случае нельзя учить аудиторию, навязывать ей некие ценности, манипулировать её сознанием. Они предлагают  предоставлять медиа-аудитории как можно более полную информацию обо всех интересующих её событиях. «Человеку масс-медиа» предоставляют полную свободу в выборе тем и идей. Он самостоятельно интерпретирует полученную от СМИ информацию и создаёт спрос на наиболее предпочтительные для него источники новостей. Попытки передать особую точку зрения должны пресекаться. Аудитория сама будет решать, во что ей следует верить и какие вопросы задавать. На основе этого подхода в 70-х годах прошлого века появились теории «Пользы и Удовлетворения» (Uses and Gratifications) и теория «Анонса» (Agenda-Setting). В  рамках этих теорий проводились исследования процессов происходящих в сознании людей в результате восприятия ими передаваемой СМИ информации (Graber, 1996, P. 197-202). Здесь же впервые заговорили о необходимости перехода к диалогическому взаимодействию между аудиторией и СМИ.

    Необходимо отметить, что теории «Пользы и Удовлетворения» и Теория «Анонса» относились больше к жанрам информационной публицистики. Наиболее ярким примером реализации этих идей является деятельность телекомпании CNN, которая исповедует принцип информирования без комментариев и принцип визуальной отстранённости. CNN не создаёт произведения в информационном жанре. «Оно перекачивает реальность на экраны домашних телевизоров, оставаясь в роли технического исполнителя и бесстрастного информатора…» (Польская, 1994, С. 7-10). CNN неустанно воспитывает в гражданах уважение к информации, которая становится богом современного мира. Эксперимент «чистого телевидения», проводимый этой компанией уже более десяти лет, несомненно, удался, несмотря на свои недостатки. Непосредственность восприятия и свобода интерпретации информации вылились в тиранию реального времени, которая ничуть не лучше любой другой тирании (Трофименков, 1994, С. 19-20).

    Удачной альтернативой этим подходам представляются разработки так называемой «философии диалога».  Разработкой личностного аспекта диалога занимались такие философы как О. Розеншток-Хюсси, Ф. Розенцвейг, М. Бубер, Ф. Эбнер,  Э. Левинас, М.М. Бахтин. Все эти мыслители внесли неоценимый вклад в развитие диалогического персонализма, который стал мировоззренческой реакцией на репрессивные по отношению к личности (монологичные) аспекты культуры ХХ века.

    В данной диссертации мы исследуем диалогическую концепцию М.М. Бахтина. Связано это не только с тем, что на русском языке практически отсутствуют исследования, рассматривающие западноевропейскую философию диалога.  Дело в том, что учение М.М. Бахтина носит универсальный, всепроникающий характер. Автор диссертации согласен с мнением В.Л. Махлина, который определил бахтинские идеи как «концептуальную революцию нашего времени» и заявил, что «”место” учёного [Бахтина – В.Я.] в горизонте западной гуманитарии практически повсеместно, точнее, “вненаходимо”» (Махлин, 1992, С. 206, 208). Видимо, поэтому его мировоззрение  имеет непосредственное отношение к теме данной диссертации.

    Современное бахтиноведение уделяет огромное внимание исследованию  состояния современного общества.  Так же как и другие диалогические школы, бахтинистика настаивает на преодолении монологического типа мышления. Именно монологизм в культуре создал предпосылки к возникновению в обществе конфликтных антагонистических отношений, которые и привели человечество к  преддверию Конца Света. М.М. Бахтин предлагает принципиально новое решение проблемы. Спасение человечества возможно только через полифонический диалог.

    М.М. Бахтин  по праву считается корифеем по наведению мостов между различными дисциплинами. Не испытывая доверия к ложной и догматизированной научности, Бахтин помещает свои произведения на границе науки и литературного искусства, использует художественное мышление там, где недостаточно научного. Он находится на стыках различных гуманитарных дисциплин, так как считает, что именно в этом месте возможен плодотворный диалог разнообразных форм познавательного, этического и эстетического мышления. По его мнению, чтобы разобраться в основах гуманитарных наук, необходимо обратиться к проблеме текста.

    Первичной данностью всего гуманитарно-философского мышления, по Бахтину, является текст. «Текст является той непосредственной действительностью (действительностью мысли и переживаний), из которой только и могут исходить эти дисциплины и это мышление. Где нет текста, там нет и объекта для исследования и мышления» (Бахтин, 2000, С. 299). И это не случайно, так как «бахтинский диалог может быть последовательно понят только в микрокосме «текста» и, - особенно, - «произведения». Только в таком контексте диалог доводиться до логической осмысленности. Когда диалог понимается как закономерное (= открытое) художественное целое, т.е. как «произведение», тогда он понимается как единственная (и единая) монада гуманитарного мышления» (Библер, 1991, С. 27).  Бахтин относится к действительности как к произведению искусства, поэтому  понять действительность можно  как текст. Познание же любого текста – «есть познание его как потенциально литературного, то есть включающего в себя, в свою конструкцию и «предполагаемый вопрос», и «ответный текст», и «возможный контекст», и «идею автора»…Только достроив некий нейтральный текст до текста воображаемого художественного произведения (с героями и авторами, общающимися друг с другом), исследователь становится действительно гуманитарием» (Там же С. 78). Таким образом, можно сделать вывод, что гуманитарий – это не только исследователь-текстолог, но и художник.

    Текст, в понимании Бахтина, не сводится только к семиотическому  или герменевтическому пониманию. Он имеет три воплощения. Во-первых, это текст в узком смысле этого слова: речь записанная на бумаге. Во-вторых, это живая речь человека в процессе общения, «понятая и доведённая до идеи текста, понятая по аналогии с остранённым…плоским текстом, отделяющим человека от человека (человеческое бытие вне его самого)». И, в-третьих, текст понимается как текст любых знаковых систем. Вторая разновидность текста имеет срединное значение. Именно в этом смысле «текст и может быть понят как произведение, – то есть, как форма самосознания культуры и как форма общения культур» (Там же. С. 115). Вне текста изучать человека невозможно.

    Бахтин указывает также на наличие двух полюсов текста. Во-первых, текст существует в некой языковой атмосфере, в  системе общепонятных знаков, которая позволяет идентифицировать его значение. Но в то же время, текст индивидуален, неповторим.  В этом весь смысл его высказывания. «Этот второй момент (полюс) присущ самому тексту, но раскрывается только в ситуации и в цепи текстов (в речевом общении данной области)». Этот полюс не имеет дела с повторимыми элементами языка. Он всецело связан диалогическими отношениями с другими неповторимыми текстами. Во время исследования текста «можно идти к первому полюсу, т.е. к языку, языку автора, языку жанра, направления, эпохи, национальному языку (лингвистика) и, наконец, к потенциальному языку языков (структурализм, глоссематика). Можно двигаться ко второму полюсу – к неповторимому событию текста. Между этими полюсами располагаются все возможные гуманитарные дисциплины, исходящие из первичной данности текста» (Бахтин, 2000, С. 301-304).

     Текст носит диалогический характер. Текст – это единица-«двойчатка»: это не просто голос, но и слушание чужого голоса., чужой речи. Чтобы понять смысл одного текста, необходимо понять, как минимум, два текста, находящихся в одном, на его границе. Таким образом, чтобы понять некий текст, нужно погрузиться в диалог находящихся внутри этого текста голосов-текстов, необходимо включиться в этот диалог. Изучая текст как  однотонный предмет исследования невозможно понять его истинного значения. Ведь текст – это не просто некий набор знаков, это целый мир смыслов, многие из которых спрятаны от исследователя. «Текст разрастается диалогизирующими (с ним) текстами, втягивает в себя бесконечный – в века – контекст, становится полифоническим», то есть вступает в диалог с прошлым и будущим». Для понимания текста необходимо ещё и взаимопонимание между автором и читателем (слушателем, зрителем). Между ними постоянно происходит взаимообмен вопросами и ответами. Происходит своеобразный процесс общения, зарождается диалог (Там же. С. 117). Это углубляет и порой изменяет «прочтение» текста. Таким образом, понимание – это ещё и самосознание, общение с самим собой.

    «Работа» с текстами у Бахтина отличается от методов семиотики и структурализма. Семиотика и структурализм пытаются понять феномен человеческой деятельности как возможный «текст вообще». Они исследуют этот текст по законам обмена  информацией. Коммуникативный аспект представлен здесь в соотношении знака и значения, кода и языка произведения и его раскодирования. Текст замыкается в себе.  Бахтин же считает, что текст нужно судить по законам диалога. Текст становится наследием художественной литературы только тогда, когда он вбирает в себя целый букет разнообразных текстов, когда он преображается в некий момент поэтики. Идею текста Бахтин переводит в идею произведения таким образом, что произведение оказывается не равным тексту, а всегда больше него, поскольку включает другие бесконечные контексты и помещает себя в них. Таким образом, исходное отношение знак-значение преобразуется в диалог смыслов, эстетический диалог личностей. Структурализм и семиотика, по мнению Бахтина, используют традиционные монологические субъект-объектные отношения, которые исключают равноправие сторон. Разум у них направлен на познание  объекта зависимого от активного субъекта. И субъект здесь один – это субъект исследователя. «Я же во всём слышу голоса и диалогические отношения между ними» (Бахтин, 1986, С. 393).

    Монологические науки используют в своих познавательно-этических изысканиях объектное опредмеченное понятие. В этом случае становление мысли происходит без общения, ибо понятие односмысленно, однотонно. М.М. Бахтин, а вместе с ним  Х. Ортега-и-Гассет и В.С. Библер, предлагают использовать силу концептуального видения в постижении полноты смыслов вещи. Концепт появляется тогда, когда понятие перерождается в троп, когда происходит перенос смыслов с одного уровня сознания на другой. В этом случае возникает возможность нового понимания. Происходит своеобразный поворот видения мира. Мир становится двуосмысленным. Один предмет начинает включать в себя, как минимум, два возможных смысла, существующих в концепте нераздельно и неслиянно. Концепт, в отличие от понятия, субъектен. При своём оформлении в концепцию он предполагает наличие другого субъекта.  Актуализируя смыслы в ответах на вопросы этого субъекта, он порождает диспут, диалог. Концепт концентрирует в себе Большое время: как акт памяти, ориентируясь в прошлое, как акт воображения – в будущее, как акт суждения – в настоящее.  В отличие от понятия, концепт является событием. Его логика требует становления, а не обнаружения. Таким образом, средневековое концептуальное видение мира, «тропический разум», возвращаются  в современное гуманитарное знание благодаря усилиям постмодернистов и сторонников философии диалога (Неретина, 1999, С. 122-150).

    И в средние века и теперь необходимо участное мышление, необходимо соотнесение себя с Другим. Так как «человек никогда не найдёт всей полноты только в себе самом» (Бахтин, 1979, С. 208), он не является существом самодостаточным. Нужен умственный и душевный отклик, необходимо вхождение в мир другой человеческой вселенной. «Здесь является нечто абсолютно новое: надчеловек, над-я, то есть свидетель и судья всего человека (всего я), следовательно, уже не человек, не я, а другой» (Бахтин, 1986, С. 361). Философская антропология Бахтина начинается с «Другого», а не с «Я».  Другой – реальное, а не абстрактное существо. Это суверенная инстанция, значимая для меня и незаместимая личность, самодовлеющая реальность. Но, в то же время, он, так же как и я, не совпадает с собой. И это «самое его несовпадение с собою…уплотняется для меня в тончайшую плоть, сплошь объемлемую моим милованием» (Там же. С. 113). Человек не вещь. Внутри у него бескрайние просторы космоса. Казалось бы, это утверждение роднит Бахтина с экзистенциалистами. Но, тем не менее, между ними существует принципиальная разница. Экзистенциализм предлагает погружение в себя, Бахтин –  погружение в другого. «Я прячется в другого и других, хочет быть только другим для других, войти до конца в мир других как другой, сбросить с себя бремя единственного в мире я (я-для-себя)» (Там же. С. 371). Но «вживаясь» в другого я не теряю себя до конца. Мы не сливаемся в одно существо и не повторяем жизни друг друга. Происходит обогащение события: «моя жизнь сопереживается им  в новой форме, в новой ценностной категории – как жизнь другого человека, которая ценностно иначе окрашена и иначе приемлется, по иному оправдана, чем моя собственная жизнь». Я и Другой взаимодействуют нераздельно и неслиянно. В напряжении своей вненаходимости, в использовании привилегии своего единственного места вне других людей и заключается продуктивность события (Там же. С. 84). С помощью диалога не только обретают истину, но и соприкасаются с  бытием, узнают его. Диалог пронизывает всю человеческую речь, все отношения и проявления человеческой жизнедеятельности.  Человек и Человек – вот державный момент человеческого мира. Другой – «это тот, по которому я выверяю своё бытие. Если я не признаю его хотя бы частичной правоты, не пытаюсь принять этой правоты, превратить её в частичку своего сознания, я обедняю самого себя. Воинственно упраздняя чужую точку зрения, я отвергаю не чужую идею, а чужое бытие» (Гуревич, 1992, С. 94).

    Только благодаря другодоминантности возможен полифонический диалог. Полифонизм предполагает наличие внутренней потребности участников диалога в наличие вертикальной иерархии ценностей. Полифонический диалог – это не двойное, а тройное событие – триалог. Это третье событие не может быть заранее полностью предусмотрено. И оно тем богаче, «чем более участники полифонирования открыты вертикальной ценностной перспективе своего восхождения». Именно в этом всеобъемлющем третьем они находят свою общность. Ещё одной чертой полифонии является стремление участников найти себя через отражение в другом. И, наконец, диалог может быть полифоническим только при «бескорыстном погружении каждого в общение, осуществляемое в его самоценности, необратимости в средство; в нём исходно предпочтение себе других: в желанной правоте, доброте, красоте» (Батищев, 1992, С. 129-137).

    Бахтин обнаруживает два полюса диалога: микро-диалог и макро-диалог. Внутренний диалог реально происходит в «феномене» внутренней речи. В этом вопросе Бахтин нашёл себе ценного собеседника – Л.С. Выготского.  Несловесные акты у людей, по Выготскому, подразделяется на две разновидности: внешние  и внутренние.  Внутренняя речь – это речь «про себя» и «для себя», а не «для других». «Во внутренней речи слово гораздо более нагружено смыслом, чем во внешней» (Выготский, 1934, С. 338). Это особое ментальное измерение.  Здесь не только смысл, но и пространственно-временные рамки языка сконцентрированы невероятно плотно. Это особая личностная языковая зона с «её особым «точечным» синтаксисом и её особой «точечной» семантикой (смысла)», я - в форме другого, другой – в форме я  (Библер, 1991, С. 148).

    Макро-диалог, диалог культур осуществляется в сознании человека в его микро-диалоге только в форме диалогических образов культуры.  Этот полюс пребывает в рамках Большого времени. Диалогические полюса пересекаются между собой, образуя антиномийное парадоксальное единство. От личности к культуре ведёт непосредственная тернистая дорога. Культура составляет как бы продолжение индивидуального сознания личности. Она невероятным образом расширяет ее границы, предоставляя ей доступ к самым сокровенным уголкам ментального мира. И наоборот – личность создаёт и реализует себя только в рамках определённой культуры. Таким образом, индивидуальное сознание является культурой, помещённой внутрь человека и там сконцентрированной.

    Особенности полифонического диалога Бахтин рассматривает на примере творчества Достоевского. Его романы наполнены множеством относительно самостоятельных, полноценных и неслиянных голосов и сознаний. Они не опредмечены и не слиты в  монолит единой авторской идеи. Герои как бы движутся  каждый в своём направлении, не зависящем от логики автора. Они развивают своё своеобразие и специфичность, сохраняя при этом органическое единство целого. Мир Достоевского – это «художественно организованное сосуществование и взаимодействие духовного многообразия, а не этапы становления единого духа» (Бахтин, 1972, С. 53). Достоевский изображал «человека в человеке», а не идею в человеке. Идея лишь среда, в которой развивается сознание человека. Жизнь идеи в одиноком сознании не интересовала писателя. Его вдохновляло взаимодействие сознаний в эфире идей. При этом мысль героев не стремится «к закруглённому и завершённому системно-монологичному целому. Она напряжённо живёт на границах с чужой мыслью, с чужим сознанием» (Там же. С. 55-56). Диалог уходит внутрь произведения, достигая  его пределов во внутренней речи героев и в каждом слове. Это уже «микро-диалог», который является определяющей особенностью словесного стиля Достоевского (Там же. С. 72).

    Герой полифонического произведения обладает особой точкой зрения на мир и на самого себя.: «Достоевскому важно не то, чем его герой является в мире, а прежде всего то, чем является для героя мир и чем является он сам для себя самого», важно «последнее слово героя о себе самом и о своём мире». Здесь автор освещает уже не действительность героя, а его самосознание, как действительность второго порядка. Автор передаёт инициативу герою: теперь герой освещает себя сам со всех возможных точек зрения (Там же.  С. 79-83).

    Самосознание героя является доминантой в полифоническом изображении человека. Впрочем, не каждый человек достоин такого изображения. Здесь необходим бескорыстный, самоотверженный «мечтатель», «человек из подполья»: «сознание не воплощённого и не могущего воплотиться мечтателя и подпольного человека является настолько благоприятной почвою для творческой установки Достоевского, что позволяет ему как бы слить художественную доминанту изображения с жизненно-характерологической доминантой изображаемого человека». «Человек из подполья» представлен не как «человек жизни, а как субъект сознания и мечты». Автор направляет своё видение именно на самосознание такого героя, на «безысходную незавершённость, дурную бесконечность этого самосознания». «Человек из подполья»  обладает максимальной степенью напряжённости своей внутренней речи. Он живо и остро следит за мнением о нём окружающих его людей. Он старается предвосхитить их оценку его поступков. Он тщательно формулирует все возможные слова о нём: «его сознание живёт своей незавершённостью, своей незакрытостью и нерешённостью». Автор строит слово героя о себе и о своей вселенной.

    Самосознание, являясь художественной доминантой в построении образа героя, ставит автора в радикально новую авторскую позицию по отношению к изображаемому человеку. Герой слышит присутствующего в романе автора. Он может ему ответить. Автор и герой постоянно общаются друг с другом и вовлекают в свой диалог аудиторию. Автору полифонического произведения необходимо создать такую художественную атмосферу, которая бы позволила всем участвующим в диалоге сознаниям наиболее полно раскрыться и самоуясниться: «всё должно задевать героя за живое, провоцировать, вопрошать, даже полемизировать и издеваться». Авторское сознание здесь не опредмечивает другие чужие сознания, не делает из них объект авторского исследования: «от автора полифонического романа требуется огромная и напряжённейшая диалогическая активность: как только она ослабевает, герои начинают застывать и овеществляться». Произведение тут же начинает приобретать монологические черты (Там же. 84-117).

    Самосознание - доминанта полифонического произведения. Но героиня произведения – идея. Герой здесь не только познающий, он ещё и идеолог, поэтому  слово о мире в произведении сливается с исповедальным словом о себе самом. «Это слияние слова героя о себе самом с его идеологическим словом о мире чрезвычайно повышает прямую смысловую значимость самовысказывания, усиливает его внутреннюю сопротивляемость всякому внешнему завершению» (Там же. С. 131).  В монологическом произведении присутствует идейная одноакцентность, идеологическая однотонность. Автор идеолог использует сознание своих героев для утверждения своей идеи, которая буквально пронизывает весь текст. Первое условие изображения идеи в полифоническом произведении – это наличие незавершённого неисчерпаемого «человека в человеке», в котором  образ человека идеи свободно сочетался бы с образом полноценной идеи: «образ героя неразрывно связан с образом идеи и неотделим от него. Мы видим героя в идеи и через идею, а идею видим в нём и через него». Поэтому немаловажным условием в построении полифонического произведения должно быть бескорыстие человека идеи, его душевная чистота. Всякое подозрение в двойственности помыслов героя разрушает самость героя, выбрасывает его из процесса полифонии. Только целостная личностная позиция имеет право спорить не «по отдельным пунктам, а целыми точками зрения» (Там же. С. 143-146, 156).

    Идея – это живое событие. Она появляется в точке диалогической встречи двух или нескольких сознаний: «идея интериндивидуальна и интерсубъективна, сфера её бытия не индивидуальное сознание, а диалогическое общение между сознаниями».  Автор ищет идеи-прототипы в действительной жизни и завершает их в полноте времени. В плоскости современности сходятся и спорят прошлое, настоящее и будущее. На грань диалогически скрещивающихся сознаний автор полифонического произведения может помещать такие идеи и мировоззрения, которые в современной ему действительности совершенно разобщены и глухи друг к другу. Он заставляет их общаться в рамках произведения, тем самым, автор предугадывает реальные встречи, которые могут произойти между пока ещё разобщёнными мировоззрениями. Таким образом, эти идеи-прототипы, не утрачивая своей значимости, «меняют форму своего бытия: они становятся сплошь диалогизированными и монологически незавершёнными образами идей, то есть, они вступают в новую для них сферу бытия художественного» (Там же. С. 147-153).

    В полифоническом произведении нет ни отдельной доминирующей мысли, ни системного единства идеологии. Здесь царствует диалог идей, равноправное сосуществование мировоззрений. В результате такого подхода перед  автором «развёртывается не мир объектов, освещённый и упорядоченный его монологическою мыслью, но мир взаимно освещающихся сознаний, мир сопряжённых смысловых человеческих установок. Среди них он ищет высшую авторитетнейшую установку, и её он воспринимает не как свою истинную мысль, а как другого истинного человека и его слово» (Там же. С. 163-164). Авторская мысль не несёт здесь функцию все проникающего мировоззрения. Она входит в общую полифонию произведения как равнозначное и равноправное сознание, существующее среди других таких же сознаний. «Вполне понятно, что ни идеологический лейтмотив, ни идеологический вывод…невозможны в этом мире субъектов» (Там же. С. 166-168). Полифоническое произведение никогда не заканчивается «хеппи-эндом». В его конце стоит не точка, а многоточие. 

    «Всё возможное бытие и весь возможный смысл располагаются вокруг человека как центра и единственной ценности…» (Бахтин, 1984-1985, С. 128).  Всё, что прежде говорилось о человеке можно изложить языком социо-культурной тематики. Культура полифонична. Она, так же как и человек, двухполюсна. Она не совпадает  с собой. Её внутренний мир, по меньшей мере, двулик. Поэтому возможно самосознание культуры.

    Диалог культур происходит на их границах. Они не смешиваются между собой и не превращаются друг в друга. Они взаимодействуют антиномийно: нераздельно и неслиянно. Каждая культура жаждет общения с другой культурой, чтобы, отразившись в ней как в зеркале,  лучше разглядеть себя. Встречаясь друг с другом и познавая себя, единичные культуры создают цепь формирующейся ноосферы.

    На границах культур образуется новый смысл, новая идея, новое видение.  Именно на этом стыке «возможно выйти за пределы того сгустка жизненных смыслов и целей, что присущи данной культуре, и выйти в иные спектры ценностных и смысловых определённостей, в то межкультурное пространство, в котором и смысл бытия, и определённая направленность разумения впервые становятся, в котором они изначальны» (Библер, 1991, С. 148). Только с помощью определённых культурных смыслов можно выйти в иные культурные миры. Плодотворный диалог с иной культурой и со своей собственной культурой может вести только тот, кто сомневается в своих основах и смыслах. Только напряжённое межкультурное общение по последним вопросам бытия способно вывести человека на новый уровень созерцания мира.

    Свой подход Бахтин иногда называл социальной поэтикой. В отличие от монологичной социологии, опредмечивающей человека, Бахтин рассматривает человека состоящего в диалогической связи  с прошлыми поколениями, с собственной культурой и с самим собой. Именно в таком смысле социальное определяет форму каждого единственного и неповторимого высказывания, начиная от простейшей бытовой реплики и кончая совершенным литературным языком. Никто ни о чём не говорит впервые. Всякое слово уже было кем-то, зачем-то, с каким-то смыслом сказано. И в прямой беседе и в своей  внутренней речи человек постоянно с кем-то и с чем-то общается. Диалог неискореним. Он повсеместно.

    Параллельно с разработкой своей философии диалога Бахтин обращается к философии поступка.  Природа дала человеку разум для осознания меры и глубины своей ответственности. Она, таким образом, предоставила ему свободу выбора, выбора между принятием общепризнанных правил и преступлением их. Критикуя абстрактную кантианскую метафизику нравственности, Бахтин говорит об отсутствии у человека алиби в бытии и выдвигает идею участного мышления. Бытие человека – это свободный, а значит ответственный, поступок. Жизнь и история движутся не законами, а поступками людей.  Ментальный мир начинается с человека и в нём же заканчивается. Бахтина интересует, прежде всего, проблема конструкции самосознания, и на решении этой проблемы он строит всю свою персоналистическую философию. Направленность взглядов Бахтина очевидна: «от диалогического оплотнения духовного тела к культуре карнавала и даже…росткам политической идеологии» (Тульчинский, 2000, С. 74-75).

    Смыслом гуманитарного знания является, по Бахтину, не текст, а речь, слово, обращённое к слуху. Исследователь-гуманитарий «выявляет, актуализирует этот смысл, достраивая любую речь, высказывание до «произведения художественной литературы»…» (Библер, 1991, С. 80). Пафосом работ Бахтина, по мнению В.С. Библера, является то, что он представил филологию не только как науку о слове, но и как науку о Духе. Дело Бахтина «есть феномен понимания филологии в контексте культуры, - культуры в том её смысле и значении, что насущны только нашей современности» (Там же. С. 82-83).

    Постепенно приходит осознание ограниченности как медиацентрического подхода, так и человекоцентрического. С развитием глобальных СМК всё чаще стали говорить о необходимости диалогического полифонического подхода во взаимодействии СМК с аудиторией. Учёные стали обращаться к работам  М.М. Бахтина (Newcomb, 1991, P. 69-88). Уже в 70-е годы прошлого столетия, видимо, независимо от Бахтина французские социологи заговорили об «усилении  диалогического начала» в СМК. Публика рассматривалась ими как равноправный субъект коммуникации, а не как объект манипуляций. Они предложили отказаться от термина «СМИ», так как он имел субъектно-объектное значение и предполагал ведущую контролирующую роль государства в коммуникационных процессах (Терин, 2000, С. 12, 195-196).

    К аналогичным выводам пришли недавно и наши отечественные учёные. Так, Т.М. Дридзе разработала семиосоциопсихологическую концепцию, согласно которой необходимо говорить не о воздействии того или иного участника коммуникации на другого, а о налаживании взаимопонимания между ними. Большую роль в этой теории играет понятие «интенция» - равнодействующая мотива и цели деятельности, общения и взаимодействия людей с окружающим их миром. Она непосредственным образом влияет на форму общения и на конкретное знаковое воплощение содержательной части общения (Адамьянц, 1999, С. 20-21). В процессе диалога необходимо умение «коммуникатора доносить интенцию, а воспринимающей стороне – адекватно её понимать» (Там же С. 22). Здесь важны как открытость интенций коммуникатора, так и высокие интерпретационные навыки аудитории. Проведённые Т.З. Адамьянц социально-диагностические исследования показывают, что «взаимопонимание приходит не только при умении понять и принять «другого», но и при умении и желании коммуникатора самому быть понятым, честным и «прозрачным»…в своих мотивировке и целеполагании. Только в таких случаях возникает подлинный диалог, обратная связь с аудиторией». Ею так же был сделан вывод о том, что «открытые интенции, т.е. направленность на диалог, увеличивают количество адекватных интерпретаций аудитории». Мера адекватности интерпретации телевизионных передач, по мнению Т.З. Адамьянц,  напрямую зависит «от масштабов осмысления общезначимых проблем». Таким образом, эффективность телеобщения будет зависеть от ориентации СМК на взаимопонимание, а не на воздействие на аудиторию (Там же. С. 24, 32, 109, 111). В своей работе Дридзе и Адамьянц опираются на трактовку диалога в интерпретации М.М. Бахтина. Его учение о полифонии сыграло большую роль в формировании их семиосоциопсихологической концепции (Там же. С. 22-23).

    Принципы полифонии на телевидении, несомненно, должны оказать заметное влияние на существующие жанры телевизионных произведений и язык общения с аудиторией, особенно если главными героями этих произведений являются представители молодёжных либертарных и контркультурных групп.

    По мнению автора диссертации, описанные выше теоретические основы и принципы организации полифонического диалога приемлемы для телевидения. Представители молодёжных леворадикальных движений, как бескорыстные носители идеи и «оголённого» самосознания могут стать полноправными участниками полифонического телевизионного диалога.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 12      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.