АНОМИЧЕСКОЕ РАЗДЕЛЕНИЕ ТРУДА - Вожди в законе - Ю.Г. Фельштинский - Основы политической теории - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Политические войны
Политика в разных странах
Основы политической теории
Демократия
Революция
Анархизм и социализм
Геополитика и хронополитика
Архивы
Сочинения

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 17      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11. > 

         Заговор первый: Деньги революции

         При упоминании о  революции в России чаще и  больше других вспоминается

    В. И. Ленин. Не будем нарушать традиции. Начнем с Владимира Ильича. О Ленине

    написано и сказано так много, что в потоке информации давно смешались правда

    и вымыслы, легенды и анекдоты, воображаемое и действительное. Между тем этот

    во многом роковой  для  русской  истории политический  деятель так и остался

    скрыт под многочисленными "культурными слоями"  последних десятилетий. Культ

    личности Ленина, созданный  в свое  время его  соратниками и последователями

    для  их   собственного   удобства   и  самовознесения,   остался   формально

    неразвенчанным. Ленин стоит на политическом пьедестале, с которого не так-то

    просто его оказалось скинуть.

         Чертой характера Ленина следует  назвать жажду раскола. Малочисленность

    революционеров, их  смертельный конфликт с правительством, ссылки,  тюрьмы и

    эмиграция, казалось, должны были сплотить этих людей, ставивших перед  собою

    общую цель: свержение  самодержавия.  Тем  удивительнее,  что  Ленин  делает

    основой    своей    тактики    организацию    раскола   внутри    Российской

    социал-демократической партии (РСДРП).

         21  января 1929  года на  торжественно-траурном заседании,  посвященном

    пятой годовщине  смерти  Ленина,  с  нудным  докладом  под пошлым  названием

    "Сияющий  дорогой  гений"  выступал А.  В.  Луначарский. В этом  пространном

    докладе, выслушать который не заснув было совершенно невозможно, Луначарский

    рассказал о том, что для Ленина внутренний враг был опаснее внешнего:

         ,,Владимир   Ильич  на  одном  важном  совещании  в  период   борьбы  с

    меньшевизмом  в 1905 году так  высказался  насчет  борьбы с  ним.  Когда ему

    сказали: "Вы ведете  себя  так, как будто меньшевики  для вас более  опасный

    враг,  чем  самодержавие,  и вместо  того, чтобы  бить  по самодержавию,  вы

    стараетесь   бить   по  меньшевикам",  --  он  ответил:  "Представьте  себе,

    полководец ведет  борьбу с врагом, а  в лагере у него враг. Прежде, чем идти

    на фронт, на борьбу с врагом, нужно, чтобы в самом лагере было чисто,  чтобы

    не было врагов"''(1).

         Таким образом,  уже  в  1905 году  Ленин  сформулировал основной  закон

    большевизма  (с  успехом применяемый затем  как им самим, так и много  позже

    Сталиным):  всегда,  пусть в самый  неблагоприятный момент, когда  наступает

    внешний  враг,  когда   есть  угроза  общему  поражению  партии,  революции,

    государства,  нужно прежде всего бить  по  врагу внутреннему, даже если этот

    внутренний враг -- враг твоего врага.

         Классическим  стал  спровоцированный  Лениным  раскол РСДРП  на  Втором

    партийном  съезде,  проходившем в июле-августе  1903 сначала  в Брюсселе,  а

    затем  в  Лондоне.  Он  породил  две  партии,  вошедшие затем в историю  под

    названием  "меньшевики" (во главе с Л. Мартовыми) и "большевики" (во главе с

    Лениным).  С этого  года, неудачно пытаясь взять  под  свой полный  контроль

    центральный орган партии -- газету "Искра", ЦК партии, и, главное, партийную

    кассу, Ленин вел жестокую словесную борьбу, доходившую до ругани и публичных

    оскорблений,  с  теми  социал-демократами,  кто  отказывался  беспрекословно

    подчиняться его абсолютному руководству.

         Хотел  ли  Ленин   этого,  или  нет,   но  после  раскола   1903   года

    большевистское  крыло   социал-демократической   партии   стало   постепенно

    перерождаться   в   мафиозную   структуру.   Хронологически   начало   этого

    перерождения следует отнести  к 1905-10  годам. Организационно  -- к периоду

    действия   так   называемого   "Большевистского  центра"  (БЦ),   созданного

    большевистской фракцией, возглавляемой Лениным, на Пятом съезде РСДРП в 1907

    году. Мафиозная мораль, мафиозные принципы  и мафиозные методы стали основой

    партийной работы.  Это был  тот фундамент,  на  котором  было возведено  все

    партийное здание, простоявшее до августовского путча 1991 года. "В  сущности

    наша партия и  была огромной мафией, -- сказал бывший генерал-майор КГБ Олег

    Калугин в  интервью в  апреле  1996  года.  -- Итальянская  мафия называется

    ,,коза  ностра''  --  ,,наше  дело''. А  нашим  делом тогда  было построение

    коммунизма.  Лозунги, вроде бы,  были  благородные. Но мафиозные  структуры,

    проникновение во  все  аспекты  жизни, полный  контроль над всем  и жестокая

    расправа  со  всеми,  кто  ,,отклонялся  от нормы'',  --  это  ведь  типично

    мафиозное поведение"(2). Создателем этой структуры был Ленин.

         Понимая, что  в партийной работе многое, если не все, зависит от денег,

    Ленин  цинично  использовал  тех,  кто  приносил  деньги   его  организации,

    независимо  от  того,  каким  способом  эти  деньги  были  добыты.  Основных

    источников  было  два:  добровольные,  полудобровольные  или  принудительные

    пожертвования, поступавшие от отдельных лиц, и экспроприации казенных денег,

    производимые большевистскими боевыми дружинами и родственными им группами  в

    различных частях страны.

         Отношение к экспроприациям в  рядах социал-демократии  было  различным.

    Впервые  спор  возник  в апреле  1906  г.  на Стокгольмском  съезде  партии.

    Большевики   считали  экспроприации  одной  из  форм   "партизанских  боевых

    выступлений" против правительства  и  признавали экспроприации казенных сумм

    для  финансирования  революционной   деятельности  допустимыми.   Меньшевики

    указывали  на  деморализующее  влияние  экспроприаций  и в  целом  выступали

    против.  В  результате,  Стокгольмский съезд принял  резолюцию  меньшевиков,

    которая  и  стала формальным партийным решением по этому вопросу. В мае 1907

    года решение о  запрещении экспроприаций было подтвержено Пятым (Лондонским)

    съездом  партии.  Особо было указано  на необходимость распустить все боевые

    дружины  и группы, занимавшиеся экспроприациями.  Несмотря на это большевики

    некоторые боевые дружины не  распустили и продолжали проводить экспроприации

    в обход решений съезда.  Этой работой  как раз и руководили через специально

    созданный  для конспиративных дел "Большевистский центр" Ленин, Л. Б. Красин

    и А. А. Богданов.

         Из  боевых   дружин  особенно  активно  действовали  две:  уральская  и

    закавказская.  Во  главе  уральских  боевиков  стояли  три  брата Кадомцевых

    (Эразм,  Иван и  Михаил), требовавшие создания  в подполье массовой  рабочей

    милиции и  разрабатывавшие планы восстания на  Урале. Свои экспроприации они

    проводили  главным  образом  для получения средств на  эту работу,  а  в  БЦ

    передавали лишь  часть добычи, составлявшую, однако, значительные суммы.  За

    1906-07  годы  на Урале большевиками были проведены десятки экспроприаций, в

    основном  мелких,  таких  как  ограбления  казенных винных  лавок. Правда, в

    августе 1906 года, при  ограблении почтового поезда на  Деме, под Уфой, было

    захвачено свыше 200 тыс. руб. Из этих  денег через И. А. Саммера (Любича) --

    агента ЦК и уполномоченного  большевиков по  сношениям  с Уралом -- к Ленину

    поступило 60 тыс. руб.

         Закавказские боевики  больших планов  не  строили. Они  создали  группу

    "удалых добрых молодцев"  во главе  с  С. Т. Петросяном-Камо, которого Ленин

    добродушно называл "кавказским разбойником", и все награбленное передавали в

    БЦ.  Планы обсуждались в БЦ, разрабатывались Красиным, одобрялись  Лениным и

    передавались  на   реализацию  Камо.  Всего   группой  Камо  было  захвачено

    приблизительно 325-350 тыс. руб., причем главная экспроприация на Эриванской

    площади в Тифлисе 25 июня 1907  г. дала не меньше 250 тыс. руб., привезенных

    в штаб-квартиру БЦ в Куоккала (Финляндия) самим Камо.

         150.000  этих денег  были в  мелких купюрах и  немедленно  поступили  в

    распоряжение  "финансового отдела"  БЦ,  в  который  входили все  те  же три

    человека: Ленин, Красин и Богданов. Остальные 100.000 были в крупных купюрах

    по  500 рублей. Номера этих банкнот  были сообщены русским правительством во

    все банки,  и размен их в Российской  империи представлял большие трудности.

    Зашив  деньги в жилет, большевик М. Н. Лядов вывез  их  за  границу,  где их

    предполагалось  без  труда  разменять в  заграничных банках. Поскольку  было

    очевидно, что после первого же размена русское правительство разошлет списки

    украденных  номеров  еще   и  за  границу,  решено  было   произвести  обмен

    одновременно в  нескольких городах Европы. В первых числах января 1908  года

    по инициативе Красина такая операция действительно была проведена в  Париже,

    Женеве,  Стокгольме,   Мюнхене  и  других  городах.  Однако  неожиданно  для

    большевиков она закончилась провалом:  все большевики, явившиеся в банки для

    размена,  были  арестованы.  Среди  арестованных  были  известные  в  кругах

    социал-демократии  люди,  например,  будущий  нарком  иностранных  дел М. М.

    Литвинов,   незадолго  перед   тем   назначенный  большевиками   официальным

    секретарем  русской   социал-демократической   делегации  на   Международном

    социалистическом конгрессе в Штуттгарте, состоявшемся  в августе  1907 года.

    При  аресте  в  Париже  у  Литвинова нашли  двенадцать  похищенных в Тифлисе

    пятисотрублевок. Попался и будущий нарком здравоохранения Н. Александров (Н.

    А. Семашко  -- дальний  родственник  Г. В. Плеханова).  Прямого  отношения к

    размену  Семашко не  имел,  но  на  его  адрес  приходили письма  одного  из

    участников  размена.  В  руках  полиции  оказалось  в   общей  сложности  50

    пятисотрублевых  билетов, и в иностранной прессе теперь уже открыто писали о

    том, что тифлисская экспроприация была делом рук большевиков.

         Причина провала разъяснилась лишь после революции. Среди привлеченных к

    разработке  плана  размена  был  большевик  Житомирский (Отцов),  доверенный

    человек Ленина  по делам  большевистских групп в  эмиграции с 1903-04 годов,

    являвшийся одновременно главным осведомителем заграничного филиала Охранного

    отделения в Париже. Через Житомирского Департамент  полиции был в курсе всех

    приготовлений  Красина  к  размену  и  заблаговременно  снесся  с  полициями

    европейских государств.

         В 1906 году большевики в Петербурге и Москве разрабатывали план выпуска

    фальшивых  денег. К этому  проекту Красин вернулся в  1907 г.  и  заказал  в

    Германии  бумагу с  водяными знаками  для печатания  фальшивых трехрублевок.

    Однако  об  этих планах стало известно. В Берлине  были  произведены аресты,

    закупленная бумага конфискована и проект этот, как вспоминал затем Богданов,

    "не осуществился лишь по случайным и чисто техническим причинам"(3).

         Политическим следствием провалившегося  плана выпуска фальшивых русских

    денег и  неудавшихся попыток  размена пятисотрублевок следует считать разрыв

    Ленина  с  Красиным и  Богдановым.  Ленин,  раньше  относившийся к Красину с

    большим  уважением,  теперь  уже называл его "мастером посулы давать и  очки

    втирать"(4), а несколько позже  обвинил Красина  в том, что тот присвоил 140

    тыс.  руб. фракционных денег, полученных  от тифлисской  экспроприации (т.е.

    почти  все  деньги, кроме  500-рублевок, переданные  Камо в  Куоккала членам

    "коллегии трех"  в  июле-августе  1907 г.). Становилось  ясно,  что конфликт

    Ленина  с Красиным  и  Богдановым  произошел  вовсе  не  из-за  политических

    разногласий,  а по финансовому  вопросу. Что  же произошло в первой половине

    1908 года кроме неудачного размена злополучных 500-рублевок? Дело в том, что

    в это самое время Ленин  получил известие об  успешном  завершении еще одной

    операции, дающей  в  кассу БЦ большие деньги.  Настолько большие, что  стало

    выгодно не делиться ими со старыми соратниками  --  Красиным и Богдановым, а

    поссориться  с   ними,   обвинив   их  в  присвоении  денег   от  тифлисской

    экспроприации,  а  новые деньги забрать  себе.  Это  были  деньги мебельного

    фабриканта  Н. П. Шмидта  (Шмита), племянника текстильного  фабриканта С. Т.

    Морозова.

         О  помогавшем  революции  Морозове  писалось  достаточно  много  как  о

    человеке "противоречивом", под конец жизни во всем разочаровавшемся, и то ли

    заболевшем душевно и умершем, то ли покончившем  с собой. Попытки  объяснить

    поведение  Морозова  делались   неоднократно.   Вот   что  писала  об   этом

    осводомленный  очевидец  тех событий  сестра  меньшевика Л.  Мартова  и жена

    Федора Дана Лидия Осиповна Дан:

         "Большевикам  давали и очень богатые люди,  например, Савва Морозов  --

    этот по линии масонов.  Давали и  другие  масоны. Денежные источники никогда

    выяснить не удастся, в подполье это по  необходимости было засекречено и это

    никогда узнать не удастся, уже почти не остается людей, которые  это знали и

    помнят"(5).

         В   книге   В.  Валентинова   "Малознакомый  Ленин"  финансовой  помощи

    большевикам уделено две главы. Валентинов, в частности, пишет:

         "С фальшивым паспортом, нелегально, Ленин из Женевы приехал в Петербург

    20  ноября  1905  года  и на следующий день  уже  заседал в  редакции газеты

    ,,Новая жизнь''. [...] Официальным издателем  [была] М. Ф.  Андреева, жена в

    то  время  М.  Горького.  В  одном   из  примечаний  к   10-му   тому  4-го,

    ,,очищенного'', издания  сочинений Ленина,  на  странице 479-й, указывается,

    что   газете   ,,большую  материальную   помощь''   оказал  М.  Горький.  Из

    собственного кошелька Горький, кажется,  ничего не вложил в газету.  Он  был

    только влиятельным посредником. Он привлек  для поддержки газеты купца Савву

    Морозова и Шмидта [...]. Большевики оказались великими мастерами извлекать с

    помощью  сочувствующих им  литераторов,  артистов,  инженеров,  адвокатов --

    деньги из буржуазных карманов [...]. Большим ходоком  по этой части был член

    большевистского  Центрального  комитета  инженер Л.  Б. Красин,  и еще более

    замечательным  ловцом   купеческих  и  банковских   бабочек,   летевших   на

    большевистский огонь, был М. Горький, умевший вытягивать деньги и  на "Новую

    жизнь", и на вооружение, и на всякие другие предприятия"(6).

         Оставалось только дивиться щедрости Морозова и Шмидта.

         В 1990 году, во время одного из моих первых, после эмиграции, визитов в

    Москву,  я  брал  интервью  у  внучатой  племянницы  Саввы  Морозова.  С  ее

    разрешения интервью записывалось  на пленку. Именно во время  этого интервью

    мне  было  рассказано семейное предание о смерти  Морозова. Приведу наиболее

    яркие выдержки из этого крайне важного для историков документа:

         "Савва Тимофеевич со многими революционерами имел контакт. [...] В 1905

    году С. Т. с [женой] Зинаидой Григорьевной уехали в  Канны.  Но до этого, по

    всей вероятности,  у него  был  роман с  Марьей  Федоровной Андреевой, женой

    Горького, ибо полис, он застраховался на 100.000, был на имя Горького. [...]

    Страховка была  оформлена на Горького,  чтобы не компрометировать даму. Даму

    нельзя было компрометировать. [...]  И как это  ни странно, Красин сейчас же

    оказался в  тех же Каннах, куда  отправился С. Т. [...]  Мама  сказала такую

    фразу:  "Его  надо было  убрать, потому что больше дать [революционерам]  он

    ничего не  мог.  А он потребовал, чтобы его ввели к  курс их дел".  [...] Он

    считал,  что  он что-то должен сделать для людей [...].  А дальше,  когда он

    столкнулся, как раз,  может быть,  со  всякими проявлениями  терроризма,  то

    тут-то  он и начал, может быть, спрашивать, а что, собственно говоря, почему

    и зачем? Может быть на этом он споткнулся.

         [...] Что до нас дошло о последних обстоятельствах. Зинаида Григорьевна

    собиралась ехать с Рябушинским на пролетке куда-то там кататься. Она одевала

    перед зеркалом шляпу. И  в это время в зеркале она увидела, как приоткрылась

    дверь  и показалась  голова рыжего человека. Зинаида  Григорьевна  спросила:

    "Кто  это?" С. Т. суетливо ответил: "Никто,  никто". Она  уехала.  Когда она

    вернулась, то  С. Т.  лежал  на постели, рука вниз свешивалась,  и там лежал

    пистолет.

         [...] Геня, мой  двоюродный брат,  сказал: "Да нет, его убили совсем не

    дома.  Его  просто  положили и  все.  Была полная  инсценировка  проведена".

    Полиция, которая  была  вызвана,  сказала, что  пуля,  которую  извлекли, не

    соответствола  револьверу, который валялся.  Это раз.  Во-вторых, в  истории

    самоубийств нет случаев,  чтоб  самоубийца  стрелял в себя лежа на  постели.

    Такого  не  бывает. И  в-третьих, рыжий человек,  говорят,  практиковал  эти

    занятия.  Но она [жена Саввы]  его [Красина]  не знала.  Рыжий  человек  был

    Красин. [...] Так что, понимаете, все вот так вот сходится.

         За  трупом поехал  дядя  Саша,  мамин  брат.  И мамин  брат сказал, что

    полиция  сказала,  что  возьмется,   выяснит  все  обстоятельства.  Бабушка,

    прабабушка, вернее [мать Саввы], сказала: "Я не хочу. Это шум международный.

    Никакого шума. Я не хочу. У Саввушки было плохое сердце. И он умер. Все."

         Его  похоронили. На Рогожском кладбище  [...]  Самоубийцу староверы  на

    Рогожском  кладбище не  похоронили  бы. [...]  Через очень  небольшое  время

    Горький  предъявил  полис  на  100.000.  [...]  В  правлении  встал  вопрос,

    выплачивать,  не выплачивать [...] и все-таки что это  такое, ну чуть ли  не

    через  неделю  человек   требует   деньги.  Бабушка  [прабабушка]   сказала:

    "Выплатить  и   никаких  скандалов  и  все.  Я  не  хочу  никаких,   никаких

    разговоров". Через  три года после этого,  в 1908  году, в  журнале "Былое",

    появилась статья Плеханова, в которой было  написано: "Пора спросить Алексея

    Пешкова, куда он дел 100.000, цену жизни Саввы Морозова".

         [...]  Говорят,  что  С.  Т.  оставил  письмо,  по  легенде,  когда  он

    застрелился, он оставил письмо. Но никто этого никогда не видал и не слыхал.

    [...] Это пущена, может быть, была легенда, чтобы замести следы. [...] Геня,

    маминой  старшей сестры  сын,  он с дядей Сашей  на эту  тему говорил, и я с

    Геней  говорила.  Ну,  вот он  мне  и сразу сказал:  "Ну, слушай, да это  же

    известно,  что  стрелял Красин".  [...]  В семье знали,  вот то поколение --

    знало.  Но  [молчали, потому  что]  тому поколению поставила  запрет бабушка

    (прабабушка). Она  сказала: "Нет". Все покорились -- нет,  значит -- нет.  А

    потом дальше 1914 года война, революция..."(7).

         Следует  отметить, что сегодня это не единственное  указание на то, что

    Морозов был  убит Красиным. Т.  П. Морозова,  правнучка Саввы Тимофеевича, в

    статье "Загадочная смерть  Саввы Морозова"  пишет,  что Зинаида Григорьевна,

    жена Морозова, "утверждала, что Савву Тимофеевича застрелили. Будучи рядом с

    комнатой, где  находился Савва Тимофеевич,  услышала  выстрел.  От испуга на

    какое-то время она  остолбенела, затем вбежала к нему. Окно было распахнуто,

    и  она  увидела  в  парке  убегающего мужчину".  Морозов  лежал  на  спине с

    закрытыми  глазами,  руки были  сложены на животе,  пальцы  левой  руки были

    опалены. Правая рука была расжата  и около  нее  лежал браунинг.  На полу  у

    кровати лежал листок -  предсмертная записка. Французская полиция,  "опытные

    криминалисты из Венгрии и  Югославии,  врачи судебно-медицинской экспертизы,

    специалисты  по баллистике"  не исключали  "версию  убийства  с  последующей

    инсценировкой"(8).

         Так  все-таки,  была  ли  предсмертная  записка?  Очевидно,  была.   Ее

    фотография опубликована в  статье  Т.  П. Морозовой: "В  моей  смерти  прошу

    никого  не винить"(9). Заверенная в российском консульстве во Франции вскоре

    после   смерти   Морозова,   записка   без   подписи    является   очевидным

    доказательством  того, что  Морозов  был  убит.  Сравнение  почерка  записки

    Морозова  с факсимиле письма  от 21 декабря 1904 года без сомнения говорит о

    том, что документы писались разными людьми.

         Кто  же был  автором предсмертной  записки "Морозова".  Есть  основания

    предполагать,  что им был Красин. В 1995  году в С.-Петербурге вышел сборник

    воспоминаний "Легендарная Ордынка". О Морозове там написано следующее:

         ,,Конец  Саввы Морозова был печальный. Родственникам  пришлось наложить

    на него опеку, чтобы он не растратил остатки своего состояния. Жил он на юге

    Франции,  получая  значительное  содержание.  Смерть его  в  1905  году была

    загадочной. Это было самоубийство,  но незадолго до смерти его посетил Л. Б.

    Красин  -- глава  большевистских  террористов.  На Ордынке  кто-то  придумал

    такое. Французская полиция  обнаружила  возле трупа Саввы Морозова  записку:

    "Долг -- платежом. Красин"''(10).

         Таким  образом,   объективные  источники  подтверждают  факт  написания

    "записки" Красиным.

         Мог  ли автором предсмертной "записки Морозова" быть Красин? Для ответа

    на этот  вопрос  следует произвести экспертизы почерка автора  "предсмертной

    записки"   и   Красина.   Образцы  почерков   Красина  есть,  разумеется,  в

    многочисленных   российских  архивах.  Есть  они   и   в   фонде  Красина  в

    Международном институте социальной истории в Амстердаме, где хранятся письма

    Красине жене, написанные  им  в  период 1917-1925  годов.  Внешнее  сходство

    почерков  Красина  (письма  1917  года)  и  автора   "предсмертной  запиской

    Морозова"  1905 года допускает, что тексты написаны  одним лицом - Красиным.

    Но окончательно на этот вопрос могут ответить только криминалисты.

         Очень   кратко,   хронология  знакомств   участников  событий.  Еще  до

    образования Московского художественного театра, Мария  Федоровна  Юрковская,

    принявшая сценический псевдоним Андреевой, через репетитора своего сына Юрия

    -- студента Дмитрия Лукьянова -- увлеклась марксизмом. Ко времени вступления

    в труппу МХТ  "Андреева уже была убежденной марксисткой, тесно  связанной  с

    РСДРП и выполняющей  различные поручения этой партии".  Похоже, что одним из

    партийных  заданий стало знакомство с  Морозовым.  Актерам МХТ  было  хорошо

    известно,  какие  средства пожертвовал Морозов  театру. Можно с уверенностью

    сказать, что без Морозова театр не смог бы ни открыться, ни выжить.

         В 1898  году будущие директора и режиссеры театра К. С. Станиславский и

    В. И. Немирович-Данченко, задумав создать МХТ, образовали "Товарищество  для

    учреждения  в Москве общедоступного театра". В числе  жертвователей был и С.

    Т. Морозов. В  первоначальном капитале в 28 000 рублей  его  доля была самой

    крупной:  10.000  рублей.  На  средства  Товарищества  был  арендован  театр

    "Эрмитаж"  в  Каретном  ряду,  где  в  октябре  1898  года  состоялся первый

    спектакль  --  "Царь  Федор Иоанович" (по пьесе  А. К. Толстого).  Правда, с

    точки зрения коммерческой  предприятие было не столь удачным. Итогом первого

    сезона был дефицит в 46 000 рублей.  Момент, по  словам Станиславского,  был

    "почти катастрофический для  дела". На помощь  снова пришел Морозов.  Он  не

    только покрыл недостающие  46 000, но и  дублировал свой первый  пай, доведя

    свои  расходы в первый год работы  театра до примерно  60 000 рублей.  После

    этого  дублировали  свои  паи и остальные вкладчики Товарищества.  Театр был

    спасен.

         Кроме финансовой стороны, Морозов принял  на  себя и  всю хозяйственную

    часть, вникая во все  детали работы театра, бывая почти на каждом спектакле.

    С Морозовым  согласовывались  все  вопросы, связанные  с набором  труппы,  с

    репертуаром, с  распределением  ролей. Будем  справедливы:  это нравилось не

    всегда  и не всем.  "Савва  Морозов повадился  к нам  в  театр"  -- писала с

    очевидной иронией  А.  П. Чехову в сентябре  1899  г.  актриса  театра, жена

    писателя О.  Л.  Книппер, подчеркивая, что  Морозов вмешивается в обсуждение

    проблем режиссуры и исполнения.

         Мнения директоров по вопросу о вмешательстве  Морозова  были  различны.

    Станиславский  понимал,  что без Морозова театр не сможет  просуществовать и

    дня и готов был  терпеть  любое  вмешательство.  Немирович-Данченко отчаянно

    протестовал (правда, только в письмах к третьим лицам). "Начинал с Вами дело

    не  для  того,  чтобы  потом  пришел  капиталист, который  вздумает из  меня

    сделать...  как  бы  сказать?  --  секретаря,   что   ли?",   --  писал   он

    Станиславскому в начале 1900 года. Но  уже в другом письме, 14 августа  того

    же года, признал: "Я только теперь чувствую, до чего меня (и главным образом

    меня) облегчает Савва Тимофеевич. Ведь если бы не он, я бы должен был  сойти

    с ума. Я уже не говорю об отсутствии материальных тревог".

         По  подсчетам  историков расходы  Морозова по  субсидированию театра  в

    1898-1902 годах составили как минимум 200 000 рублей. Дополнительные 300 000

    Морозов потратил в 1902  году на новое здание МХТ --  полностью перестроеный

    по  проекту  архитектора Ф. О. Шехтеля оборудованный ранее под  театр дом  в

    Камергерском  переулке,  принадлежавший миллионеру-нефтепромышленнику Г.  М.

    Лианозову.  Упустить  такого  мецената  Красин с Лениным  не могли.  "Именно

    Андреева  познакомила  Савву  Тимофеевича со своими  друзьями  из  окружения

    Ленина", --  сообщает Н. Думова(11). В эту  и  без того  детективную историю

    оказался вовлеченным еще один очень важный для революции человек -- писатель

    и революционер Максим Горький.

         Попытаемся   определить   интересы  сторон.   Ленин   и   Красин,   как

    революционеры,  были заинтересованы в  том, чтобы  Андреева завела  роман  с

    Морозовым  и чтобы  Морозов,  известный своим  богатстсвом  и  меценатством,

    во-первых, стал  субсидировать  ленинскую организацию,  а,  во-вторых,  ввел

    Красина в круг  своих  друзей  и родственников  (действительно, именно таким

    образом большевики вышли  на Н. П. Шмидта). Одновременно Ленин и Красин были

    заинтересованы в сближении  с  пролетарским писателем --  Максимом  Горьким.

    Горький,  как писатель, был заинтересован  в том,  чтобы  его  пьесы  шли  в

    Московском  художественном  театре (репертуар  которого во  многом определял

    Морозов). Это также можно было сделать с помощью Андреевой, если б последней

    удалось  получить   Морозова   в  любовники.  Андреева,  как  актриса,  была

    заинтересована в главных  ролях,  получить которые было  проще  всего  путем

    давления Морозова на Станиславского и Немировича-Данченко.

         Таким  образом, абсолютно  все упиралось в  актерский талант Андреевой.

    Ленин не случайно называл Андрееву "товарищ Феномен": со  своим самым важным

    партийным  заданием  Андреева  справилась.  Восстановить  последовательность

    событий  очень сложно.  Понятно,  что, будучи  актрисой  МХТ,  Андреева была

    знакома с  Морозовым, который буквально дневал  и  ночевал в  театре. Первая

    встреча Андреевой  с Максимом  Горьким состоялась весной 1900 года, по одним

    сведениям  в Севастополе, по  другим  -- в Ялте, во время  гастролей МХТ. Ее

    роман с Морозовым начался, видимо, не позднее  1901  года. Муж  --  статский

    советник  А.  А. Желябужский -- был на 18 лет старше Андреевой и  женился на

    Марии Федоровне, когда  той  было 18 лет. В 1988 году у супругов родился сын

    Юрий; в 1894 -- дочь Екатерина. Вскоре Желябужский увлекся другой женщиной и

    порвал  с  Андреевой. Однако внешне все  оставалось по-старому: супруги жили

    одним домом ради детей. "Об этом знали мои родные и догадывалось большинство

    знакомых: шила  в мешке  не утаишь",  -- писала Андреева  много позже своему

    другу  и  товарищу по борьбе,  соратнику Красина  и  Я.  М. Свердлова Н.  Е.

    Буренину  (активному  участнику  революционного   движения  с   1901   года,

    известному в партии под псевдонимом "товарищ Герман").

         По  крайней мере с  1901 года Горький начинает заниматься революционной

    деятельностью.  17  апреля  вместе  с  будущим  советским  писателем  С.  Г.

    Скитальцем  (Петровым),  Горький был арестован  за революционную  пропаганду

    среди сормовских рабочих. Через  месяц  Горький по  состоянию  здоровья  был

    переведен под домашний арест, в  сентябре закончил прерванную арестом работу

    над пьесой "Мещане". Видимо,  не  следует считать  совпадением, что в том же

    сентябре к нему в  Нижний Новгород  приехал В.  И. Немирович-Данченко и взял

    пьесу для постановки  в  МХТ(12). Сделано  это было  по  настоянию Морозова,

    которого, в свою очередь, об этом попросила Андреева.

         В  ноябре 1901 года Горького высылают из  Нижнего Новгорода.  По  этому

    случаю в городе организуется демонстрация протеста, среди участников которой

    будущий  председатель ВЦИК Советов Я. М.  Свердлов. Подробное освещение этих

    событий в  номере  от 20 декабря 1901 года дает ленинская "Искра".  О том же

    статью "Начало демонстраций" пишет Ленин(13). В 1902 году Горький знакомится

    с  членами  Нижегородского  комитета  РСДРП,  прежде  всего  со  Свердловым,

    несколько  позже арестованным (и  теперь уже Горький участвует в организации

    ему помощи).

         С  1902 года  на сцене  МХТ  начинают идти пьесы Горького. 26  марта  в

    Петербурге, где гастролировал МХТ, состоялась премьера "Мещан"; 18 декабря в

    Москве  -- премьера "На дне".  В это же самое  время  Горький  сближается  с

    Лениным  (пока еще заочно)  и Красиным. 1903 год для всех участников событий

    можно считать переломным: "Подлинную революционность я почувствовал именно в

    большевиках, в статьях Ленина, в речах и в работе интеллигентов, которые шли

    за ними. Я к ним и ,,примазался''  еще в 1903 году", -- писал Горький. В том

    же году  ради  Андреевой  Горький расстается  с  женой  --  Е. П.  Пешковой,

    сохраняя  с ней,  впрочем,  добрые отношения.  В  конце  1903  года Андреева

    становится  гражданской  женой  Горького (как и  Горькому, Андреевой 35 лет;

    Морозов  -- на шесть  лет  старше).  В декабре  1903 года Андреева  знакомит

    Морозова с  Красиным  (с Горьким она Морозова уже познакомила;  и  с тех пор

    считалось,  что Горький  и Морозов  -- друзья, что отмечено даже  "Советским

    энциклопедическим словарем" 1989 года издания). В 1904 году -- можно думать,

    что в награду  за все  содеянное --  Андрееву (как  и Буренина)  принимают в

    большевистскую организацию. Партийная  кличка Андреевой -- "Стрела" (в кругу

    партийных товарищей ее звали просто Марусей).

         Зензинов  писал, что Морозов познакомился с Красиным на даче у Горького

    в Сестрорецке, близ Петербурга, причем уже тогда Красину  удалось получить у

    Морозова первые деньги на революционную работу. Валентинов считал, что уже в

    1901-1903 годах Морозов давал на  содержание "Искры" по 2000 рублей в месяц.

    Большевикам удалось приставить к Морозову нескольких своих  людей-адвокатов,

    которые давали Морозову выгодные для партии советы. Открыто  Горький написал

    об  этом  только в 1918 году,  в  период кратковременной своей  размолвки  с

    большевиками:

         ,,К сведению вашему скажу, что  за  время с 1901 по 1917 годы через мои

    руки прошли сотни  тысяч рублей  на дело  российской  социал-демократической

    партии  (большевикам).  Из  них мой  личный заработок исчисляется  десятками

    тысяч, а все остальное черпалось из карманов "буржуазии". "Искра" издавалась

    на деньги Саввы Морозова, который, конечно, не  в долг давал, а жертвовал. Я

    мог  бы  назвать  добрый  десяток  почтенных  людей  --  "буржуев",  которые

    материально    помогали   росту   социал-демократической   партии   (т.   е.

    большевикам). Это  прекрасно  знает В.  И.  Ленин и  другие старые работники

    партии''(14).

         Морозов, кроме того, жертвовал деньги на политический Красный крест, на

    устройство  побегов   политзаключенных  из  тюрем   (в   организации  побега

    большевиков из  Таганской тюрьмы  участвовала Андреева),  на литературу  для

    местных большевистских организаций, закупал меховые куртки для  отправляемых

    в ссылку, прятал у себя большевиков -- Красина и Н. Э. Баумана. С абсолютной

    уверенностью можно  сказать, что  без Андреевой субсидий Морозова большевики

    бы не получали.

         Влияние  Андреевой на Морозова все больше и больше сказывалось в отборе

    репертуара для театра. Андреева настаивала на постановках пьес революционных

    писателей. Именно эти  пьесы и поддерживал  Морозов.  В  марте 1903  года на

    заседании правления  театра против  постановки пьес  революционных писателей

    выступил Немирович-Данченко, заявив, что театр  идет на поводу низких вкусов

    публики. В  феврале 1904 года Андреева  подала заявление об уходе  из театра

    (Станиславский, все  еще надеясь  на  деньги Морозова,  уговорил  ее  уйти в

    годичный отпуск). Савва Тимофеевич решил создать тогда новый театр, во главе

    с  Андревой  и  Горьким, с труппой В. Ф.  Комиссаржевской,  в  перестроенном

    здании юсуповского особняка в Петербурге. Но когда проект архитектора  А. А.

    Галецкого был уже готов, началась революция, стало не до театра.

         В  начале  января  1905  года  в  Риге  Андреева  попала в  больницу  с

    перитонитом.   Горький  и  Морозов  приехали  к  ней  11  января,  прямо  из

    Петербурга. В тот же день Горький был  арестован за участие в демонстрации 9

    января  и  доставлен  в  Петербург.  14  февраля  выздоровевшая  Андреева  и

    директор-распорядитель  издательства "Знание" К. П.  Пятницкий  (фактическим

    главою издательства с 1902 года  был Горький) внесли за него залог в  10 000

    рублей. Деньги дал Морозов. В тот же вечер Горький был освобожден и выехал в

    ссылку в Ригу. Морозов уехал в Москву.

         В эти  дни Морозов  потребовал у матери  права единолично распоряжаться

    делами фабрики. В  ответ  он сам был отстранен от управления мануфактурой  и

    лишен доступа  к семейным деньгам. Неожиданно  для себя и  для окружающих он

    потерял состояние и должен был теперь полагаться лишь на милость матери.

         Весной по Москве и Петербургу поползли слухи, что Морозов  сошел с ума.

    "Сегодня напечатано в газетах и ходит слух о том, что Савва Тимофеевич сошел

    с  ума, -- писал Станиславский жене 13  апреля 1905  г. --  Кажется,  это не

    верно". У семьи были все основания считать, что Морозов  болен. 100-тысячный

    страховой полис  Морозова  оказался  выписанным "на  предъявителя"  и  отдан

    Андреевой,  причем  Андреева  предупредила  Морозова,  что  передаст  деньги

    большевистской  партии. 15  апреля медицинский консилиум  нашел  у  Морозова

    "тяжелое нервное  расстройство"  и рекомендовал уехать  лечиться  за границу

    (подальше   он  Андреевой,   Горького,   революции   и  революционеров).   В

    сопровождении  жены  и  личного  врача Н.  Н. Селиванского Морозов  уехал во

    Францию, сначала в Виши, потом  в Канны, где остановился в гостинице "Роял".

    К этому времени по многим совпадающим  свидетельским показаниям он  навсегда

    отказал  большевикам  в дальнейшем финансировании. Еще  в  середине  апреля,

    перед самым отъездом во Францию, Морозов окончательно рассорился  с Горьким.

    Ранее того, в начале  февраля, в присутствии Зинаиды Григорьевны, он отказал

    в деньгах  Красину на организацию Третьего съезда РСДРП.  Вторично приехав к

    Морозову в конце апреля, уже в Виши, Красин снова получил отказ: "Нет! Нет и

    нет!  Денег для вас, милостивые государи, больше у меня нет", -- услышала из

    другой комнаты  Зинаида Григорьевна обрывок  разговора.  На  следующий  день

    Морозов с женой переехали в Канны.

         Вечером 13 (26) мая, в 4 часа дня, Саввы Тимофеевича нашли в постели  с

    пулей в сердце. "В этой смерти -- есть нечто таинственное", писал Горький Е.

    П. Пешковой, услышав о смерти  Морозова  и  еще не зная, что произошло. "Мне

    почему-то думается, что он застрелился. Во всяком случае есть что-то  темное

    в этой  истории"(15).  Какая  проницательность! Самым темным  эпизодом  этой

    истории было появление в Каннах Красина.

         6 сентября 1906 года Андреева,  находившаяся в  это  время  в курортном

    городке  Адирондак (в штате Нью-Йорк), написала  письмо своей сестре  Е.  Ф.

    Крит, у которой на воспитании  находились брошенные Андреевой  дети. В  этом

    письме  она  сообщила,  как именно будут разделены деньги:  не более  тысячи

    адвокату  Морозова  Малянтовичу;  60  тысяч  -  Красину;  15  тысяч  -  долг

    Пятницкому; "все, что останется, тебе на расходы"(16).

         Родственники Морозова пытались опротестовать страховой полис. Состоялся

    судебный  процесс.  Его  выиграла Андреева.  По окончании  дела  "финансовый

    отдел"  Большевистского  центра  (Ленин,  Красин  и Богданов) получил из рук

    Адреевой 60 тысяч рублей. Ведал всеми этими операциями Красин(17).

         000 рублей были большими деньгами. Шла революция. Деньги  были нужны  и

    немедленно.  Ничто,  что  мы  знаем  о  большевиках,   не   дает   оснований

    предположить  невозможность убийства  человека ради больших денег в партийну

    кассу.  Красин  стоял  тогда  во  главе боевой  технической группы  при  ЦК,

    ответственной  за вооруженную борьбу  с правительством Российской империи, в

    том числе и за террористические акты. В эту же группу входил Буренин. Именно

    Красин  руководил   нелегальной  перевозкой  в  Россию  (через  Стокгольм  и

    Хельсинки) закупленного во Франции,  Болгарии и Македонии для революционеров

    оружия; а  будучи  инженером-химиком  лично возглавлял  работу  лаборатории,

    изготовлявшей   адские  машины,   ручные  гранаты   и   бомбы.  По  позднему

    свидетельству Троцкого, Красин мечтал создать портативную "бомбу величиной с

    грецкий  орех".  Мастерская Красина была  оборудована  в квартире Горького в

    Москве,  в доме 4/7 на углу Моховой и Воздвиженки (угол проспектов  Маркса и

    Калинина). Охранялась  эта  квартира  закавказскими экспроприаторами  группы

    Камо.  Именно   здесь  были  сделаны  бомбы,  использованные  при  покушении

    эсеров-максималистов на председателя совета министров России П. А. Столыпина

    12  (25)  августа  1906  года на  Аптекарском острове.  В результате  взрыва

    резиденции Столыпина на Аптекарьском острове несколько десятков человек были

    убиты  или  ранены  (в числе раненых  -- дети премьер-министра).  Однако сам

    Столыпин  остался невредим. Красинские же  бомбы  были использованы  14 (27)

    октября 1906 года во время экспроприации  в Фонарном  переулке в Петербурге,

    где   эсерами-максималистами   было  похищено   около  400   тысяч   рублей.

    Значительная часть денег, захваченных в Фонарном  переулке, была передана за

    это  большевикам,  (равно  как  и  часть  сумм, похищенных  эсерами в  банке

    Московского Общества Взаимного Кредита в Москве в апреле 1906 года).

         Хранением снаряжения боевиков на квартире Горького заведовала Андреева.

    Их  совместная  революционная деятельность была по заслугам  оценена. Осенью

    1905 года  Горький был  принят в  большевистскую партию.  27 ноября вместе с

    Андреевой он приехал  в Петербург и  в тот  же день  на  квартире Пятницкого

    впервые встретился с Лениным.  Туда  же прибыли Богданов и Красин. Очевидно,

    что они благодарили супругов еще и за морозовские деньги.

         Вторая встреча с Лениным состоялась в начале 1906 года в Гельсингфорсе,

    на  квартире  В. М. Смирнова.  Горький  готовился тогда  к  поездке  по США,

    организованной  Красиным -- для сбора денег в кассу Большевистского  центра.

    12  февраля  1906  года Горький  и Андреева покинули  Финляндию, а  в начале

    апреля вместе с Бурениным,  провожаемые  Красиным  и  Литвиновым, выехали  в

    Нью-Йорк  с  рекоммендательным  письмом Исполкома  РСДРП  и  личной запиской

    Ленина как  представителя объединеного РСДРП  в Интернационале. И  хотя в то

    время   существовал  Объединеный  большевистско-меньшевистский   ЦК   РСДРП,

    собранные  в  Америке деньги целиком были переданы Бурениным Большевистскому

    центру. Общепартийный  ЦК протестовал,  но не  получил ни цента. Со временем

    вопрос был  похоронен. Деньги БЦ  так  и не отдал. Точные размеры  собранных

    сумм  неизвестны; во  всяком  случае  речь шла о  десятках тысяч  рублей.  В

    результате в первую русскую революцию у большевиков было столько денег, что,

    по словам  Красина, можно  было не  ограничиваться  револьверами, а закупать

    пушки. Вот только доставлять и прятать их было негде.

         Если  б загадочная  смерть Морозова  была единственной в  этот  период,

    трудно было  бы делать многозначительные  выводы.  Но  это была  лишь первая

    ступень  к более  выгодной сделке  -- наследству Николая  Павловича  Шмидта,

    23-летнего фабриканта, владельца  лучшей в России мебельной фабрики в Москве

    на Нижней Прудовой улице в районе Пресни.

         Н.  П.  Шмидт  был  сыном  дочери  Викулы  Елисеевича  Морозова, членом

    династии  Морозовых. Именно  Морозов представил  Шмидта Горькому.  Польщеный

    знакомством   с  известным  писателем,  Шмидт   через  него  начал  помогать

    большевикам, давал  деньги на "Новую жизнь" и  на оружие.  Полиция  называла

    фабрику   Шмидта  "чертовым  гнездом"   и  после  декабрьского  вооруженного

    восстания,  в котором  активное участие принимали и сам Шмидт, и его фабрика

    --  арестовала  Шмидта.  Фабрика  Шмидта  была  разрушена правительственными

    войсками. Вот что пишет о Шмидте Большая советская энциклопедия, 1-е изд.:

         "Видный участник революции 1905, примыкал к партии большевиков, студент

    Московского университета. [...] Активно участвовал в подготовке декабрьского

    вооруженного  восстания 1905; купил большое  количество оружия, которым были

    вооружены  шмидтовская  и  некоторые  другие  боевые дружины. Дал московской

    большевистской  организации (через М. Горького) крупные денежные средства на

    вооружение рабочих.  В разгар  декабрьского восстания  Шмидт  был  арестован

    [...].  13 (26)  февраля 1907 (после  года с лишним  одиночного  заключения)

    Шмидт был найден мертвым в камере тюремной больницы (по одной версии  он был

    зарезан тюремной администрацией, по другой -- покончил самоубийством)"(18).

         Менее  формальное   описание   тех   же   событий   приводит  в   своих

    воспоминаниях, опубликованых в 1918 году, А. И. Рыков:

         "К  периоду  1905-1906  гг. относится мое знакомство  с  семьей Николая

    Шмидта,  который  после своей  смерти в тюрьме  все свое  состояние  передал

    партии.  Он  был одной из самых  интересных  фигур того  времени.  [...] Он,

    начиная с  1905 года, все время оказывал всяческое содействие  нашей партии.

    [...] Он вооружил  большинство  рабочих  своей  фабрики и передал  правление

    своей  фабрикой  рабочему  комитету.  Благодаря  участию,  главным  образом,

    рабочих  его  фабрики, произошли  во время декабрьского  восстания  1905  г.

    известные  события  на  Пресне.  [...] И  до сих пор  остается  невыясненным

    вопрос, покончил  ли он жизнь  самоубийством  в Бутырской  тюрьме или же был

    убит  наемным убийцей. В последние дни в тюрьме до отправления меня этапом в

    Архангельскую губернию ему было предложено освобождение на поруки. Но  через

    пять дней  после этого предложения он был  найден мертвым в  одной из  башен

    Бутырской тюрьмы"(19).

         Крупская пишет,  что Шмидта "зарезали" в  тюрьме, но  "перед смертью он

    сумел  передать на  волю, что  завещает свое имущество большевикам." Как это

    предусмотрительно, успеть составить завещание в пользу ленинской организации

    до того, как тебя зарежут!

         Не  нужно обладать повышенной проницательностью, чтобы догадаться,  что

    Шмидта зарезала не тюремная  администрация, готовая выпустить его на поруки,

    а  люди,  подосланные  большевиками,   уже  имевшими  в  своем  распоряжении

    подлинное  или подложное завещание Шмидта (превращающееся в реальные  деньги

    только в случае его смерти). В смерти Шмидта большевики были  заинтересованы

    еще и потому, что Шмидт начал выдавать своих сообщников. Валентинов пишет:

         "Шмидт никаким физическим пыткам  не подвергся.  Охранка  никогда бы не

    посмела  применить к нему,  члену фамилии  Морозовых, приемов, ставших вещью

    нормальной  и  обычной  в  практике  ГПУ  и  НКВД.  Жандармский   офицер  из

    московского охранного  отделения,  ведавший делом  Шмидта,  "обработал"  его

    другим способом. [...] Он вел с ним "сердечные" разговоры как бы тайком, без

    всякой   протокольной   записи.  [...]  Обстановка,  в   которой   проходили

    "сердечные" беседы,  походила более на  отдельный кабинет ресторана (стол  с

    разными  явствами и  напитками), чем  на камеру допроса. Наивный, не умеющий

    лгать  Шмидт  [...]  однажды  назвал  фамилии рабочих, получивших через него

    оружие,  назвал  и  других лиц,  говорил  о  Савве Морозове и его  субсидиях

    революции"(20).

         Уточним,  что же именно  сообщил  Шмидт  полиции: "Под арестом  он  дал

    показание, что передал Горькому на издание газеты "Новая жизнь" 15000 рублей

    и 20000 рублей на покупку оружия"(21).

         Понятно, что  дающий  показания  Шмидт большевикам  был  опасен. Как  и

    Морозова, Шмидта убили, а оставшееся после него  завещание принесло  в кассу

    большевиков куда больше,  чем  морозовское.  За эти деньги, однако, пришлось

    побороться, и сам факт этой борьбы также говорит в пользу версии об убийстве

    Шмидта.

         У    Шмидта   были    две   сестры   (совершенолетняя    Екатерина    и

    несовершеннолетняя  Елизавета)  и  15-тилетний  брат. Чтобы  все  наследство

    Шмидта досталось Ленину,  нужно было  добиться отказа  всех  троих  от денег

    Шмидта. Это  было достигнуто при помощи двух большевиков: Виктора Таратуты и

    Н. А. Андриканиса.

         Большевик Таратута бежал из ссылки через Кавказ  в Москву, где появился

    в ноябре 1905 года  (еще до ареста  Шмидта во второй половине декабря), стал

    секретарем московской организации большевиков и заведующим партийной  кассой

    и  издательством.  Операция  БЦ  по  получению  наследства  Шмидта,  видимо,

    готовилась  долго.  По  крайней  мере  Таратута начал ухаживать  за  младшей

    сестрой  Шмидта --  Елизаветой  -- еще до  смерти  Шмидта.  Весной 1906 года

    Таратута уехал на партийный съезд в Стокгольм. Осенью того же года, возможно

    уже с Елизаветой Шмидт, Таратута уехал в Финляндию.

         Начиная с 1906 года про Таратуту ходят различные слухи. Землячка (Р. С.

    Залкинд),  известная среди  большевиков склочница, с  одной стороны, и такие

    уравновешенные   большевики,  как  И.  А.  Саммер  и  Богданов,   с  другой,

    утверждали, что Таратута  сотрудник Охранки. Как теперь достоверно известно,

    Таратута провокатором не был. Им оказался другой человек из окружения Ленина

    -- доктор Житомирский. Однако в те годы Житомирского никто  не подозревал, и

    в выдачах обвиняли Таратуту.

         Весной 1907 года по распоряжению Ленина  на партийном  съезде в Лондоне

    Таратуту  избирают  членом  БЦ  и  кандидатом  в  общепартийный  ЦК. Следует

    отметить,  что  особое  покровительство  Ленина  было  вызвано  именно   тем

    обстоятельством,  что  через  Таратуту Ленин  планировал получить наследство

    Шмидта.  Впервые за  историю социал-демократической  партии кандидатом в  ЦК

    избирался  человек,   обвинявшийся  в   связях  с  полицией.  Понятно,   что

    кандидатура Таратуты вызывала серьезные возражения, но  Ленин сумел настоять

    на своем, и кандидатура Таратуты прошла.

         Вскоре, по-видимому, летом 1907 года, Ленин лично познакомился  с Е. П.

    Шмидт, приехавшей в Финляндию вместе с Таратутой. Девушке было  18-19 лет. В

    революционную пору она была увлечена Таратутой, настоящей биографии которого

    она не знала. Положение Таратуты в партии как секретаря Московского комитета

    РСДРП  и  члена БЦ ей,  безусловно  импонировало.  Ленин  это,  конечно  же,

    понимал. Может быть именно поэтому он так настойчиво проталкивал кандидатуру

    Таратуты в члены  ЦК. Ведь формальных гарантий  передачи денег девушки  в БЦ

    пока что не было.

         Где-то в  это  время  состоялся  разговор  Ленина  с  Н.  А.  Рожковым,

    объясняющий  многое  в  позиции  Ленина.  Рожков  назвал Таратуту "прожженым

    негодяем". Но Ленина это не  смутило. Более того,  он  возразил, что  именно

    этим Таратута и ценен: "Тем-то он и хорош, -- говорил Ленин, -- что ни перед

    чем не остановится.  Вот,  вы, скажите прямо,  могли бы  за  деньги пойти на

    содержание  к  богатой  купчихе?  Нет?  И  я  не  пошел бы, не  мог  бы себя

    пересилить. А Виктор пошел... Это человек незаменимый"(22).

         Пока что Таратута "путем недопустимых угроз"(23) заставил отказаться от

    наследства  опекунов  15-летнего  брата.  Уточним,  что  под  "недопустимыми

    угрозами" имелось в виду убийство всех тех, кто стоит на пути передачи денег

    Шмидта  в партийную  кассу.  Об  этом  рассказал  С.  П.  Шестернин,  старый

    социал-демократ  из  Иваново-Вознесенска,  использованный  большевиками  для

    получения наследства Шмидта и вывоза денег за границу(24). Так, на первой же

    встрече представителей БЦ (Ленина, Красина и Таратуты) с братом Шмидта и его

    адвокатами  весною  1907  года  в  Выборге  Таратута  "резким  металлическим

    голосом"  заявил, что  устранит всякого,  кто будет мешать  получению денег.

    Ленин "дернул Таратуту за рукав", а  среди  петербургских адвокатов молодого

    Шмидта "произошло какое-то замешательство". Через несколько дней после  этой

    встречи  адвокаты  сообщили,  что брат  Шмидта от своих  прав на  наследство

    отказывается в пользу двух сестер.

         Тем   временем   молодой   московский   адвокат,  помощник   присяжного

    поверенного Н. А. Андриканис, член большевистской организации Москвы, в 1907

    году женился  на старшей  из  сестер Шмидта  --  Екатерине, но  от намерений

    отдать  теперь  уже  собственные  деньги  в  партийную  кассу  Ленина  решил

    отказаться. Тогда находчивый Таратута  угрожает убить сестер и мужа  старшей

    сестры  Андриканиса,  если те  не передадут  деньги в  кассу БЦ.  Испуганный

    Андриканис апеллирует к партии. Межпартийный суд, председателем которого был

    назначен  один  из  лидеров  эсеровской  партии  М.  А. Натансон,  обязывает

    Андриканиса  внести  в  кассу  большевиков  не  то  треть,  не  то  половину

    полученной в наследство суммы(25). И хотя очевидно, что  Андриканис выполнил

    постановление межпартийного суда,  Таратута остался недоволен исходом дела и

    продолжал Андриканису угрожать.  Последнему ничего  не оставалось, как снова

    апеллировать к партии: Андриканис обращается  в объединенный ЦК с жалобой на

    действия Таратуты,  подчеркивая,  что  БЦ  требует  деньги, завещанные  всей

    партии.  Тогда   Таратуту  берут  под  защиту  Ленин,  Зиновьев,  Каменев  и

    Иннокентьев: "Мы заявляем, что все дело Z [Андриканиса] т. Виктор вел вместе

    с нами, по нашему поручению, под нашим контролем. Мы целиком отвечаем за это

    дело  все  и   протестуем   против  попыток  выделить   по  этому  делу  т-а

    Виктора"(26).

         После выхода в свет в Париже в 1911 году брошюры Мартова "Спасители или

    упразднители?", большевик  Каменев  ответил  Мартову  целой книгой  --  "Две

    партии"(27). В ней он  более подробно коснулся дела Андриканиса и  Екатерины

    Шмидт:

         "Большевики  поручили  попечение  о деньгах,  которые  они  должны были

    получить,  Андриканису.  Когда же наступило время получения  этих денег,  то

    оказалось,  что Андриканис настолько "сроднился" с этими  деньгами, что нам,

    подпольной организации, получить их от него  неимоверно трудно. Ввиду целого

    ряда условий,  о которых  немыслимо  говорить в  печати,  Андриканис не  мог

    отрицать прав  Большевистского центра  полностью. Но Андриканис заявил,  что

    большевикам принадлежит лишь  часть  этого имущества (очень  ничтожная), что

    эту  часть он не отказывается уплатить, но ни сроков,  ни суммы  указать  не

    может. А за вычетом этой части все остальное принадлежит ему, Андриканису...

    Большевистскому  центру   осталось   только   отдать  Андриканиса   на   суд

    общественного мнения, передав  третейскому суду свой  иск. И  вот здесь-то и

    наступила  труднейшая  часть  дела. Когда  зашла  речь  о  суде,  Андриканис

    письменно заявил о своем выходе из партии и потребовал, чтобы в суде не было

    ни  социал-демократов,  ни  бывших  социал-демократов.  Нам оставалось  либо

    отказаться от всякой надежды получить что-либо,  отказавшись от такого суда,

    либо  согласиться  на  состав  суда  не  из  социал-демократов.  Мы  избрали

    последнее,  оговорив только  ввиду конспиративного  характера дела, что  суд

    должен быть по составу "не правее беспартийных  левых".  По  приговору этого

    суда мы получили максимум того, чего вообще суд мог добиться от Андриканиса.

    Суду  пришлось  считаться  с  размерами  тех  юридических гарантий,  которые

    удалось получить  от Андриканиса  до суда. Все-таки за Андриканисом осталась

    львиная доля имущества"(28).

         Каменев  утверждал  далее,  что   правильность  требований  большевиков

    подтверждается   многочисленными   документами,   которые   не   могут  быть

    опубликованы  по  соображениям  конспирации.  Но  и после  революции,  когда

    конспиративные соображения отпали, ни  один  из многочисленных документов, о

    которых шла речь, опубликован не был, хотя все они имелись в распоряжении БЦ

    и хранились затем в архиве ЦК КПСС, а книга  Каменева была переиздана в 1924

    году  (из  переиздания  было   изъято  лишь   заявление  Вильямова  [Виктора

    Таратуты], с. I-XVI)(29).

         Дискуссия  получалась  громкой и сложной. Мартов  теперь утверждал, что

    деньги, завещанные Шмидтом, являются собственностью ЦК и назвал происходящее

    "экспроприацией  партийных   денег   Большевистским  центром"(30).   Каменев

    доказывал,  что  спор с Андриканисом  не о том, кому  должны  быть  переданы

    деньги,  по  праву принадлежащие  ленинскому  БЦ,  а какую долю  этих  денег

    Андриканис вправе оставить себе и что  в основе  действий Андриканиса (в чем

    Каменев,  безусловно, был прав) лежит не борьба за справедливые  принципы, а

    желание урвать  себе  как  можно большую долю.  "В это  время,  --  писала в

    воспоминаниях  Н.  К.  Крупская,  большевики  получили прочную  материальную

    базу".  Настолько  прочную, уточняет Валентинов, что часть ее "в конце  1908

    года  появляется  на текущем  счсте  Ленина в отделении  Credit Lyonnais, на

    Avenue  d'Orleans No 19 в Париже"(31). В  двадцатых числах мая 1908 г. Ленин

    получил  известия,  что  часть наследства Шмидта  реализована, все документы

    оформлены и Шестернин  выезжает  с ними из Москвы в Париж.  Это  были деньги

    Елизаветы Шмидт, возлюбленной Таратуты,  жены  А. М. Игнатьева --  510 тысяч

    франков  или  примерно  190  тысяч  рублей  золотом(32).  Финансовый  кризис

    кончился, и Андриканиса,  в обмен  на обещание не поднимать более  вопроса о

    том, что наследство Шмидта является собственностью ЦК, оставили в покое.

         "Богатая купчиха" Елизавета  Шмидт  --  а  на  самом  деле  молоденькая

    курсистка -- оказалась не так безнадежна, как думал Ленин. Свою сознательную

    гражданскую жизнь она начала с составления завещания  по которому передала в

    случае  своей  смерти  все  деньги...   --   большевистской  партии.  Трудно

    предположить,  что  это  не  было  сделано  еще и  под  давлением  Таратуты.

    "Елизавета  Павловна Шмидт доставшуюся ей после брата долю наследства решила

    передать  большевикам",  -- сообщает  Крупская. Но не уточняет,  как  именно

    произошла эта "передача".

         А произошло следующее. Поскольку Е. П. Шмидт еще не было 21  года,  она

    не   могла   по  российским  законам   распоряжаться  своим  наследством  до

    замужества. Тогда был устроен ее  фиктивный брак с Игнатьевым, ответственным

    организатором  Боевой группы при ЦК и одним из  доверенных людей  Красина. С

    формального  разрешения  Игнатьева  в  конце  1907  г.  Е. П.  Шмидт  начала

    подписывать  все документы, которые были  необходимы для продажи  ее доли  в

    наследстве брата (уже завещанной партии). Для большей надежности фактическим

    мужем девушки, по решению партии, оставался Таратута. Так были гарантированы

    Ленину деньги Е. П. Шмидт(33).

         На фоне  склоки с Андриканисом и далекого от высоких идеалов социализма

    спора Мартова и Каменева из-за денег, происходит разрыв Ленина  с Богдановым

    и Красиным по внешне принципиальному вопросу об экспроприациях в революции и

    размене  оставшихся  500-рублевок.  Неожиданно  для  своих партнеров,  Ленин

    выступил против продолжения экспроприаций и рискованных авантюр, особенно за

    границей. Он  настаивал  на отказе от планов  дальнейших разменов оставшихся

    150 пятисотрублевок, предпочитая потерять 75 тысяч рублей. Красин и Богданов

    придерживались иного мнения. Богданов  организовал  попытку размена денег  в

    Северной  Америке, также закончившуюся провалом.  Красин после  ряда  опытов

    смог подправить номера  пятисотрублевок  и  частично  их реализовать (на эти

    деньги отколовшаяся  от  Ленина группа "Вперед"  выпустила  семь  сборников,

    увидевших свет в  1910-13  годах),  хотя к этому  времени уже во всех банках

    мира  был  установлен строгий  контроль  за  российскими  пятисотрублевками.

    Однако отношения Ленина с Красиным и Богдановым были на этом разорваны,  а в

    1909  году,  по  настоянию  меньшевиков,   РСДРП  оставшиеся   неразмененные

    500-рублевки постановила сжечь.

         Ленин  хотел  контролировать  деньги  единолично.  Красин  и   Богданов

    настаивали на том, что финансовыми вопросами руководит "финансовый отдел" БЦ

    (Ленин,  Красин,   Богданов).   И  когда  Красин  с   Богдановым  отказались

    подчиниться диктату  Ленина,  последний легко нашел политические разногласия

    для столь  необходимой ссоры.  Понятно, что Ленин  никогда не  пошел  бы  на

    разрыв с  Богдановым  и,  особенно,  Красиным,  если бы это было невыгодно с

    финансовой точки зрения.  Своих вчерашних соратников -- Красина и  Богданова

    --  коварный   Ленин  решает   оболгать,  публично  с  ними  рассориться,  а

    рассорившись -- исключить Богданова и  Красина из БЦ,  оставив таким образом

    себе все деньги Шмидта. Для этого Ленину необходимо созвать конференцию, что

    он  и  делает. 1  июля  1908  г., через несколько  дней после  возвращения в

    Женеву, Ленин пишет письмо В. В. Воровскому:

         "В августе нового стиля все же  непременно рассчитываем на Вас, как  на

    участника  конференции.  Обязательно устройте так, чтобы могли  съездить  за

    границу.  Деньги  вышлем  на поездку  всем большевикам.  На  местах  давайте

    лозунг:  мандаты   давать   только  местным  и   действительным  работникам.

    Убедительно просим писать для нашей газеты. Можем платить теперь за статьи и

    будем платить аккуратно"(34).

         Из этого письма следует, во-первых, то,  что  в распоряжении Ленина уже

    есть крупные  суммы денег, а,  во-вторых,  что он  созывает конференцию,  на

    которую,  пользуясь  имеющими в его распоряжении деньгами вызывает преданных

    ему  людей. Правда, вместо конференции 24-26  августа был созван  пленум ЦК,

    которому  предшествовало  совещение  БЦ, предрешившее исход  пленума.  Общее

    собрание БЦ созвать было невозможно. Больше трети членов БЦ были в тюрьмах и

    ссылках. В эмиграции находилось 9 человек, но и относительно них нет  точных

    данных о том, были  ли они  участниками августовского  совещания  1908 года.

    Известно  только,  что  в  августе  1908  г.,  четверо  примкнуло  к  Ленину

    (Дубровинский,  Зиновьев, Каменев и Таратута),  а  двое  --  к  Богданову  и

    Красину (М. Н. Покровский и В. Л. Шанцер). Ленин получил  большинство. Сразу

    же  после этого  он  распустил  "коллегию  трех"  (Ленин, Красин, Богданов),

    "финансовую группу" (Ленин, Красин, Богданов)  и официально закрепил функции

    распорядителей  денег  БЦ  за преданной Ленину новой "финансовой  комиссией"

    Большевистского центра, в которую вошли Зиновьев (от редакции "Пролетария"),

    жена Ленина  Крупская  (как секретарь БЦ), Котляренко (как ответственный  за

    транспорт) и Таратута  (как отвечавший за  кассу БЦ). Пятым в  комиссию, без

    указания  на  круг  обязанностей,  был введен Житомирский -- агент Охранного

    отделения  Департамента  полиции  России. Деньги  БЦ  полностью и  на вполне

    законном основании попали под контроль Ленина.

         Идеологически  разрыв  был  закреплен специально  написанной  по  этому

    поводу философской работой Ленина "Материализм и эмпириокритицизм". Вышедшая

    в 1909  году, книга  была направлена против  всех философских теорий, как  в

    России, так  и за  границей,  и представляла  собою сборник злобных выпадов.

    Понятно, что такая  работа была далека от философии;  и  опыт Ленина  в этой

    области следует  считать  крайне неудачным.  Но  поскольку  антибогдановская

    направленность   этого   скучного   тома   была   вызвана  не   философскими

    расхождениями,  а финансовой дрязгой,  смысл написанного  представляется нам

    теперь в совсем ином свете.

         Точную сумму поступлений в кассу  Ленина знали всего несколько человек,

    прежде всего Ленин и Таратута. Емельян Ярославский  указывал, что наследство

    Шмидта  составило 280.000 золотых  рублей(35). Но Ярославский мог о чем-то и

    не  знать.  После  состоявшегося  в  начале   1910  года  примирения   между

    большевиками  и  меньшевиками   и  объединения  партийных  касс,  большевики

    обязались передать К. Каутскому,  Ф. Мерингу и  К. Цеткин, видным германским

    социал-демократам, назначенным "держателями" большевистской кассы, 475 тысяч

    франков,  или  примерно  178  тысяч  золотых рублей.  30 тысяч  франков  или

    примерно 11  тысяч  золотых рублей  большевики  имели право оставить в своей

    кассе. За период 1908-1909 годов большевиками были растрачены на фракционные

    нужды,  прежде  всего издательскую деятельность, примерно 220 тысяч  франков

    или несколько  больше  81  тысячи  золотых рублей. Все  это означало, что  в

    распоряжении  большевиков  было  как минимум  725  тысяч  франков или 268  с

    половиной тысяч золотых  рублей(36). Правда, Мартов считал, что  часть денег

    большевиками  была утаена. И,  вероятно,  лидер  меньшевиков  был  прав.  Но

    определенно никто ничего сказать не мог.

         Поскольку  предполагалась,  что  деньги в  объединенный ЦК ленинский БЦ

    будет передавать поэтапно, большевики  всех  денег Шмидта не отдали. К концу

    1910 года блок  большевиков  и меньшевиков  окончательно  распался,  и Ленин

    приостановил передачу  денег  "держателям". Более того, он потребовал, чтобы

    отданные  германским   социал-демократам   ранее  деньги   были   возвращены

    большевикам. Испугавшись  очередного  скандала, Каутский и Меринг  вышли  из

    числа третейских судей. Держателем  денег осталась одна Цеткин.  Несмотря на

    требования Ленина, она отказалась выдать большевикам деньги. Вопрос этот так

    и остался  неурегулированным вплоть до  первой мировой войны. Революция 1917

    года сняла его  с повестки дня окончательно. Но так как отношение советского

    правительства к Цеткин  после революции было подчеркнуто хорошим  и в период

    чисток расстреляна она не  была,  следует  заключить,  что  она  передала  в

    распоряжение Ленина все требуемые им суммы.

         Разрыв с  меньшевиками и вчерашними союзниками -- такими как Богданов и

    Красин -- не прошел для  Ленина даром. Ленин считается  фанатиком-одиночкой,

    экстремистом,  за  которым  идет  очень  незначительное  число  сторонников,

    эмигрировавшим  из  России политическим деятелем, у  которого  нет ни  своей

    партии,  ни даже  организации. Созыв  в январе 1912 года так  называемой 6-й

    партийной конференции в Праге был ни чем иным, как отчаянной попыткой Ленина

    вырваться  из  изоляции  и поднять  авторитет  собственной  группы в  глазах

    социалистов. Заочное  кооптирование  Лениным  в том же году в состав ЦК и  в

    Русское  бюро ЦК РСДРП  И.  В.  Сталина было,  безусловно,  вызвано теми  же

    соображениями: через  Сталина Ленин получал выход на революционеров в России

    -- по крайней мере именно в этом был его расчет.

         В годы первой мировой войны, будучи неразборчивым в  средствах и всегда

    подчиняя   их   цели,   Ленин  через  посредников   вступает  в   контакт  в

    представителями  германского правительства,  в том числе  членами  немецкого

    МИДа,  военными  ведомствами  и  органами  разведки.  Взаимоотношения  между

    большевистской  партией и  кайзеровским  правительством в годы мировой войны

    долгое время оставались для историков загадкой. Сенсацией разнеслись по миру

    первые сведения  о  том, что  германское правительство,  заинтересованное  в

    скорейшем ослаблении Российской империи и  выходе последней  из войны, нашло

    выгодным  для  себя  финансирование  социалистических  партий,  стоявших  за

    поражение  России  в  войне  и  ведших  усиленную пораженческую  пропаганду.

    Германский  социал-демократ  Эдуард  Бернштейн, занимавший  одно время  пост

    заместителя министра финансов в германском правительстве, указал  на связь с

    немцами Ленина в статье "Темная история", опубликованной 14 января 1921 года

    в утреннем выпуске газеты "Форвертс":

         "Ленин и его товарищи получили от кайзерской Германии огромные суммы. Я

    узнал  об  этом  еще  в  конце  декабря 1917  года.  Через  одного  друга  я

    осведомился  об  этом у некоего лица,  которое,  вследствие своих  связей  с

    различными  учреждениями,  должно  было  быть  в   курсе  дела,  и   получил

    утвердительный ответ. Правда, тогда я не знал  размера этих сумм  и кто  был

    посредником  при  их  передаче. Теперь я получил сведения  от заслуживающего

    доверия источника, что речь идет  о суммах почти неправдоподобных, наверняка

    превышающих 50 миллионов немецких золотых марок,  так что  ни у Ленина, ни у

    его  товарищей не  могло возникнуть никаких сомнений относительно источников

    этих денег."

         Видимо, Бернштейн несколько занизил сумму. В архивной записи разговора,

    сделанной  в  первых  числах   января  1921  года,  раскрывая  имена   своих

    информаторов, Бернштейн указывал на 60 млн. марок:

         "О получении  большевиками денег от германского правительства я услышал

    на заседании  комиссии рейхстага  в 1921  г. Заседание комиссии, обсуждавшее

    вопросы   внешней   политики,  состоялось  под   председательством  депутата

    рейхстага проф. Вальтера Шюкинга. На  заседании присутствовали, кроме членов

    рейхстага,   высокие   чины   министерства   иностранных   дел   и  военного

    министерства.  По  окончании  официальной части собрания состоялся свободный

    обмен мнениями  между присутствующими. Во время этих бесед  один  из  членов

    комиссии громко заявил другому: "Ведь большевики получили 60 миллионов марок

    от  германского  правительства".  Я   тогда  спросил  сидевшего  возле  меня

    легационсрата  Эккерта  (впоследствии  посланника),  соответствует  ли   это

    заявление действительности. Господин Эккерт это подтвердил. На другой день я

    посетил  проф.  Шюкинга,  как  председателя  комиссии,  и,  рассказав ему  о

    разговоре относительно упомянутых  60  мил. марок, спросил, известно ли  ему

    что-нибудь  об этом. На это он мне ответил, что и  ему известен  факт выдачи

    этой суммы большевикам"(37).

         Статья Бернштейна  вызвала  протесты германских коммунистов, обвинивших

    его  в  клевете  и потребовавших  официального  ответа у МИДа  по вопросу  о

    финансировании Германией  ленинской группы. МИД по существу ушел  от ответа.

    Тогда Бернштейн опубликовал вторую статью -- "Немецкие миллионы Ленина":

         "На  запрос правительству коммуниста В. Дювеля относительно выдвинутого

    мною  утверждения  о  выдаче  Ленину  и его  товарищам  50  миллионов  марок

    министерство  иностранных  дел  дало  именно тот ответ,  какой  предполагала

    расплывчатая  формулировка  вопроса. МИД  заявил,  что в его  документах нет

    никаких  указаний на  то,  что  МИД дал согласие  на поддержку Ленина  и его

    товарищей  немецкими  военными властями. Если  бы  [коммунистическая] газета

    "Роте  Фане" была заинтересована в  том, чтобы выяснить правду, а не осыпать

    меня ругательствами, она бы  на это возразила министерству, что в его ответе

    обойдена  суть  [...].  Этот  ответ отрицает то,  чего я  не утверждал, зато

    тщательно    обходит   всякое   высказывание   о   том,   соответствует   ли

    действительности  или нет сказаннное  мною [...]. В ответе даже не  сказано,

    что министерству  ничего не известно об этом  деле. В ответе лишь говорится,

    что  в документах МИД  на  эту  тему ничего  нет.  Но  на  войне  происходит

    множество  событий,  которые  никоим  образом  не  отражаются  в  документах

    правительственных учреждений. [...] Не разделяя приверженности "Роте фане" к

    судам,  я  более  всего  желал  бы  представить этот  случай на рассмотрение

    международного   следственного  комитета,   составленного  исключительно  из

    социалистов.  Но  поскольку  создание  такого  комитета --  дело чрезвычайно

    трудное и может занять еще  много месяцев [...] я решил выбрать другой путь.

    Сразу после нового собрания рейхстага  я обращусь к нему с запросом передать

    это  дело, с целью ускоренного рассмотрения, второму подкомитету комитета по

    расследованию возникновения войны [...]".

         Однако  Бернштейн затронул  проблему, обсуждать которую не  хотелось ни

    коммунистам,      ни     германскому      правительству,     ни     немецкой

    социал-демократической  партии.  Не  приходится  удивляться,  что  так  всех

    заинтриговавший  вопрос  остался  безответным,  а  Бернштейн,  равно  как  и

    немецкие  коммунисты,  предпочли  не  настаивать  на создании  комиссии  для

    расследования вопроса о германских золотых марках. И когда известный охотник

    за   провокаторами   и  шпионами  В.   Л.   Бурцев  предложил  в  германское

    социал-демократическое издательство  книжку о  том,  как Ленин и  большевики

    получали деньги от германского имперского правительства, издательство книжку

    печатать отказалось:(38)

         "Я  далеко не уверен,  что об  этом  вопросе говорить своевременно,  --

    писал в 1931 году историк и архивист Б. И. Николаевский жалующемуся на отказ

    немцев В. Л. Бурцеву -- [...] во всяком случае  немцы-то вполне  определенно

    убеждены, что поднимать эту группу  вопросов преждевременно.  [...] Простите

    меня, Владимир  Львович, неужели Вы думаете, что Ваша  эта работа может быть

    принята к изданию каким-либо  немецким социал-демократическим издательством?

    Ведь это абсолютно невозможная вещь. Ведь  Вы, наверное, знаете, что  в 1920

    [1921] г. Э. Бернштейн получил некоторые  материалы относительно отношений в

    годы войны между немецким штабом и  большевиками и начал было их публиковать

    [...], но  ему пришлось  это дело приостановить и он до  сих  пор к нему  не

    возвращается"(39).

         Бурцеву оставалось  только согласиться:  "Вы правы, что немцы  не хотят

    поднимать вопроса о том, как они помогали Ленину"(40).

         По  прошествии  многих  лет  в  распоряжение  историков  были  переданы

    документы,  позволяющие более  глубоко  и внимательно  изучить  ставший  уже

    легендой  вопрос  о  немецких  деньгах  и  пломбированном  вагоне.  В  числе

    сборников таких документов следует прежде всего назвать "Документы Земана" и

    "Документы Хальвега"(41). Нужно отметить, что эти публикации, с очевидностью

    указывавшие   на   связь   с   германским  правительством   таких  известных

    революционеров,   как   швейцарский   социал-демократ  Карл   Моор   (Баер),

    русско-румынско-болгарский  социалист Х. Раковский,  эсеры  Цивин  (Вейс)  и

    Рубакин -- вызвали настоящий переполох среди еще живших революционеров.

         Картина  получалась достаточно детективная.  Было очевидно,  что всегда

    имело  место сотрудничество  революционеров  с главными  внешнеполитическими

    противниками Российской  империи.  Так,  уже в  феврале  1904  года японский

    военный атташе в России полковник М. Акаси вступил в контакт с руководителем

    Финляндской  партии  активного  сопротивления  К.  Циллиакусом  и  одним  из

    руководителей  Грузинской партии социалистов-федералистов-революционеров  Г.

    Г.  Деканозовым. Тогда же у  Акаси "возник план оказания  финансовой  помощи

    революционерам  с  тем,  чтобы  ускорить  начало  вооруженного  восстания  в

    России"(42).

         На японские  деньги  и с  одобрения  японской разведки и генштаба  с 30

    сентября  по   4  октября   1904  года  проводилась  в  Париже   Конференция

    революционных   и  оппозиционных  партий  (а  в  1905   году   --  Женевская

    конференция). В мае 1904 года  на японские деньги  было открыто Лениным и В.

    Д.  Бонч-Бруевичем  первое большое  социалистическое  издательство, начавшее

    поставки   в  Японию  пораженческой  социал-демократической   и   эсеровской

    литературы  для  пленных  русских  солдат.  Но  уже   летом   1904  года   о

    происхождении денег Ленина и Бонч-Бруевича стало известно руководству РСДРП,

    и  в  июле  1904  года  ЦК,  обозванный  Лениным  за  это  "примиренческим",

    категорически   предписал   Бонч-Бруевичу   прекратить  "высылку   партийной

    литературы  токийскому  правительству  как   компрометирующую   партию"(43).

    Поскольку  Бонч-Бруевич  не подчинился  решению ЦК и  в  Японию продолжалась

    отсылка  литературы,  ЦК вынужден был формально  отстранить Бонч-Бруевича от

    руководства  экспедицией. На прямо поставленный Плехановым вопрос, вошел  ли

    Бонч-Бруевич  в сношения  с  японским  правительством от  имени  экспедиции,

    последний лишь  выразил свое негодование по поводу инсинуаций. "Я тотчас обо

    всем рассказал  Владимиру Ильичу, и он от души смеялся над ,,меньшевистскими

    дурачками''", --  хвастался Бонч-Бруевич много  лет спустя(44). Впрочем,  не

    таким уж "дурачком" был Плеханов. В 1915 году он сообщил Г. А. Алексинскому,

    что "уже во время русско-японской войны Ленинский центр не брезговал помощью

    японского правительства, агенты которого в  Европе помогали  распространению

    ленинских изданий"(45).

         В начале марта  1904 г. Акаси  поехал  в  Краков на  встречу с  Романом

    Дмовским, членом Тайного совета польской Лиги народовой. С рекомендательными

    письмами   Акаси  Дмовский  отправился  затем  на  встречу   с  заместителем

    начальника японского генштаба генералом Г. Комода и  руководителем  японской

    разведки генералом Я. Хукусима. В середине мая 1904 года Дмовский "прибыл  в

    Токио,  где  по  просьбе  Комада составил  две обширные записки о внутреннем

    положении  России и польском  вопросе"(46). Но  поскольку  Лига была  против

    создания  польского  фронта   в  тылу  России,  Дмовский   убеждал  японское

    командование в  тщетности надежд  на  использование  польского национального

    движения для ослабления Российской империи.

         Иную  позицию заняла  польская  социалистическая  партия  (ППС). Уже  в

    феврале  1904   года   ППС  выпустила   воззвание,  в   котором  высказывала

    желательность победы Японии в русско-японской  войне. В надежде на поражение

    России и распад Российской империи  Центральный революционный  комитет ППС в

    союзе с другими польскими революционными партиями взял курс на организацию в

    Польше вооруженого  восстания.  В середине  марта 1904 года член ЦРК  ППС В.

    Иодко-Наркевич  представил план восстания послу  Японии в  Лондоне Т. Хаяси.

    Среди прочего, план предусматривал пропаганду "среди польских солдат русской

    армии" и "разрушение мостов и  железнодорожного полотна"(47). В  начале июля

    для продолжения  переговоров в Японию отправился человек, имя которого вошло

    в польскую и мировую историю: член ЦРК ППС, будущий руководитель независимой

    Польши Юзеф Пилсудский, представивший японскому  МИДу меморандум,  в котором

    просил выдать  ППС деньги на организацию вооруженного восстания  и заключить

    политический  союз  между  польской  социалистической  партией   и  Японией.

    Японский  генштаб побоялся  вступать в политическое  соглашение с  польскими

    социалистами   и   принял   решение  политические  контакты   продолжать   с

    революционными  националистами  Дмовского. В  то  же  время  для  проведения

    разведывательной и диверсионной работы в тылу русской армии Пилсудскому были

    выданы 20 тыс. фунтов стерлингов (примерно 200 тыс. рублей)(48).

         Сколько же денег  потратила Япония на русскую  революцию, кому именно и

    на  что  шли эти деньги? Исчерпывающе  на  этот  вопрос  ответить  трудно. В

    середине   марта   1905  года  военное  ведомство  Японии  приняло   решение

    ассигновать на нужды вооруженного восстания в России 1 млн. йен(49). В конце

    марта  -- начале  апреля  в эмиграции  началась  работа  по  закупке оружия.

    Закупкой активно занимались  Деканозов, Циллиакус, Г.  А. Гапон, эсеры Н. В.

    Чайковский  и  Д. Я.  Соскинс, причем  эсеры  делали  вид,  что  не знают  о

    происхождении  денег. Закупка велась и  через  посредников из других партий,

    например,  через анархиста Евгения Бо. Основные деньги  получили эсеры, ППС,

    Грузинская  партия   социалистов-федералистов-революционеров  и  Финляндская

    партия активного сопротивления(50). Для транспортировки  оружия сначала были

    закуплены паровые  яхты  "Сесил"  и "Сизл";  затем 315-тонный пароход  "Джон

    Графтон" и судно  "Фульхам".  28  июля  "Джон  Графтон",  переименованный  в

    "Луну", прибыл  в голландский порт  Флиссинген, где  была  произведена смена

    команды. В новую команду входили финны и латыши во главе с членом  латышской

    СДРП  Яном  Страутманисом.   "Фульхам",   переименованный  в  "Ункай  Мару",

    направлялся пока что к острову Гернсней, куда вскоре  прибыла "Луна" и где в

    течение трех  суток  производилась перегрузка оружия.  После этого  все  три

    судна -- "Луна", "Сесил" и "Сизл" направились на северо-восток.

         Однако  экспедицию  ожидали неудачи.  "Сесил" и  "Сизл"  задержались  в

    Дании. "Луна" выгрузила часть  оружия к северу от Виндау, но не найдя никого

    в предполагаемом месте  главной выгрузки (на острове близ Выборга) вернулась

    в  Копенгаген.  4  и  6  сентября  "Луна" дважды произвела успешные выгрузки

    оружия  в районе Кеми и близ Пиетарсаари. Но ранним утром 7 сентября пароход

    сел  на мель  в  22 км  от  Якобстадта и был взорван  самими революционерами

    (команда уплыла в Швецию на взятой  у местных жителей  яхте).  Так как взрыв

    "Луны"  был  организован  так  же плохо, как и  сама  экспедиция,  две трети

    вооружений  досталось  российскому  правительству;  многое  разошлось  среди

    местного   населения;  и  лишь  небольшая  часть   досталась  революционерам

    (доставленные "Луной"  винтовки "Веттерли"  были использованы мятежниками во

    время декабрьского восстания 1905 года в Москве)(51).

         К  абсолютно успешным  предприятиям  по перевозке оружия  в тот  период

    можно отнести лишь доставку в конце 1905 года на пароходе "Сириус" на Кавказ

    8,5 тысяч  винтовок(52). Однако о масштабах закупок на японские деньги нужно

    судить не  по доставкам, а по закупкам:  Деканозовым и Бо  были  закуплены в

    Швейцарии  25  тыс. винтовок и свыше  4 млн. патронов к ним; кроме того были

    закуплены 2,5 -- 3 тыс. револьверов  и 3 тонны взрывчатых веществ. Очевидно,

    что это далеко не полный перечень,  так  как известно, например,  что партия

    кавалерийских карабинов "Маузер" была закуплена в Гамбурге Циллиакусом и что

    в  период с весны 1904  по конец 1905 года  только через  Финляндию в Россию

    революционерами  были  ввезены свыше 15 тыс. винтовок и ружей, около 24 тыс.

    револьверов и большое количество патронов, боеприпасов и динамита(53).

         Между  русско-японской войной  и  русско-германской, начиная примерно с

    1909, революционеры сотрудничали главным образом с Австро-Венгрией, игравшей

    на национальных противоречиях Российской империи. Сотрудничество шло по двум

    направлениям. Основное  -- через  военную  разведку австрийского генштаба; и

    вспомогательное -- через МИД Австро-Венгрии. Известный большевик и сотрудник

    Ленина  Я. С.  Ганецкий  в этой игре был  ключевой фигурой.  Он был связан с

    австрийцами  именно в  период  1909-1914  годов,  организовывал  с  согласия

    австро-венгерского правительства  переезд Ленина в Галицию (Краков). Переезд

    этот был  связан  с проводимой тогда  австрийским  правительством  политикой

    сотрудничества   с  русскими   и  польскими  революционерами.  От   польских

    социал-демократов и здесь в главной роли выступал Пилсудский.

         С   окончанием   русско-японской   войны  финансирование  Японией   ППС

    прекратилось.  Перед Пилсудским  встал  вопрос  о  дальнейшем финансировании

    своей    политической   деятельности.   Откровенная    шпионско-диверсионная

    деятельность  ППС не проходит для партии даром. В 1906 году в ППС начинается

    раскол. В ноябре 1906 года на Девятом съезде ППС Пилсудский и его сторонники

    окончательно раскалывают  партию, выходят из ППС  и образовывают собственную

    "Революционную  фракцию ППС". Значительное  число  членов боевой организации

    ППС,   намеренных  заниматься   не  столько  теоретической  и   литературной

    деятельностью,  сколько  вооруженной  борьбой,  террористическими  актами  и

    экспроприациями, уходит с Пилсудским.

         Последней крупной  экспроприацией  ППС  следует  считать  нападение  на

    почтовый поезд у Бездан, под Вильно, состоявшееся в ноябре 1908 года. В  нем

    принимает  участие  сам  Пилсудский.  Было  захвачено  200  тысяч рублей.  И

    все-таки  это  были  копейки,  на  которые нельзя было  взорвать  российскую

    монархию и освободить  Польшу. Постепенно  Пилсудский приходил к выводу, что

    революционную  базу  нужно  готовить  за  границей,  заручившись  поддержкой

    очередного  внешнеполитического  врага  России.  Самым  естественным выбором

    казалась Австро-Венгрия, в состав которой входила Галиция  - восточная часть

    Польши, пользовавшаяся известной автономией.

         Первые переговоры Пилсудского  с австрийцами относятся к  1906 году. 29

    сентября  вместе  с  Иодко-Наркевичем  Пилсудский  встретился  с полковником

    Францем Каником,  начальником штаба 10-го корпуса в  Пшемысле. В рапорте  на

    имя  начальника  генерального штаба  в  Вену  Каник писал  об  этой  встрече

    следующее:

         "Они предложили нам всякого рода разведывательные  услуги против России

    взамен за определенные услуги с нашей стороны. Под этими  взаимными услугами

    подразумевается  поддержка борьбы  против  русского правительства  следующим

    образом:  содействие  в приобретении  оружия,  терпимое  отношение к  тайным

    складам оружия  и партийным  агентам в  Галиции,  неприменение  репрессий по

    отношению к австрийским резервистам, которые примут участие в  борьбе против

    России, и к революционерам в случае возможной интервенции нашей монархии".

         К  лету   1908  года  были  установлены  прочные   контакты  с  майором

    австрийского   генерального   штаба  начальником  политико-разведывательного

    отдела  Львовского  корпуса  Густавом Ишковским.  С  1908 года  Пилсудский с

    ведома и разрешения  австрийских властей приступил к формированию в  Галиции

    польских  военных  частей. В конце июня  во  Львове Пилсудский создает "Союз

    активной борьбы",  боевую  организацию, насчитывающую к июню 1909  года  147

    членов. Однако конспиративный характер работы  противоречил задачам создания

    массовой  польской  армии.  И  тогда  в  1910  году  Пилсудский  добился  от

    австрийского  правительства  разрешения   на   создание  в   соответствии  с

    австрийским   законом   о   союзах   стрелков   легальных   военнизированных

    организаций: "Стрелок" в Кракове и "Союз стрелков" во Львове. "Союз активной

    борьбы" оставался их тайным руководящим центром.

         Летом 1912 года Пилсудский  организует "Польское военное казначейство",

    занимавшееся финансированием  военно-политической деятельности  Пилсудского.

    Понятно,  что  основные  деньги  в  казначейство  поступали  от  австрийских

    властей. Пилсудский в это время  ворочал  суммами, о  которых нищий эмигрант

    Ленин  и  мечтать  не  мог.  Вопрос  в  том,  помогал  ли  Пилсудский  через

    посредников  Ленину(54). Похоже,  что помогал. Краков  был  центром движения

    Пилсудского.  И  переезд  Ленина  в  штаб-квартиру  политической  и  военной

    деятельности Пилсудского в 1912 году не мог быть случайным, не мог произойти

    без согласия австрийского  правительства,  без  разрешения Пилсудского и без

    выгоды  для Ленина,  причем речь шла о  переезде Ленина именно  под крылышко

    Пилсудского в Краков, небольшой город с населением меньше 100.000 человек, а

    не под контроль австрийцев в абстрактную Галицию.

         Не  все в  революционном  лагере  поддерживали такую  политику.  Ленин,

    безусловно, был в  курсе "сотрудничества" с австро-венгерским правительством

    и, находя  его выгодным, стоял за него. Однако с 1904 года часть руководства

    польской  социалистической  партии,   прежде  всего   Роза  Люксембург,  чей

    авторитет был велик не только в польской социал-демократической организации,

    но  и  в германской, высказываются против сотрудничества сначала  с японским

    генштабом,  а затем  --  против  сотрудничества  Пилсудского  и Ганецкого  с

    правительственными   органами   Австро-Венгрии.   Именно   по   вопросу   об

    "австрийской  ориентации" Пилсудского и  происходит  окончательный  раскол в

    польской  социал-демократии.  Ганецкий  выступил  "за".  Люксембург,  Тышко,

    Варский, Дзержинский и другие -- против.  Примерно  в то же время, формально

    по  совсем  другому поводу,  из  польской социал-демократической  партии  по

    инициативе Люксембург был исключен Карл Радек. Подлинной причиной исключения

    Радека из  партии  были имевшиеся  у  Люксембург подозрения в том, что Радек

    (как и Ганецкий), сотрудничает с военной разведкой Австрии.

         О   сомнительных   связях   польских   и   русских   революционеров   с

    правительством    Автро-Венгрии   знали   или    догадывались    австрийские

    социал-демократы. Они делали все возможное, чтобы не оказаться замешанными в

    историю, которая рано  или  поздно  непременно должна  была  бы  закончиться

    скандалом. Но и выступать с разоблачениями связей социалистов других стран с

    собственным правительством австрийские  социал-демократы не хотели. При этом

    в частных  беседах они высказывали "агентам" австрийского правительства свое

    недовольство.  О. Бауэр рассказывал меньшевику Ф. Дану  в 1925 году  о своем

    разговоре на эту тему с Пилсудским, когда тот пришел в правление австрийских

    социал-демократов:

         "Я  понимаю, -- сказал Бауэр, -- что Вы, как польский социалист, можете

    хотеть поддерживать дружеские  сношения с социалистами  австрийскими; я могу

    допустить,  что   Вы,  как  польский  националист,   можете  считать  нужным

    поддерживать  сношения с австрийским штабом.  Но я  не  понимаю,  как  Вы не

    видите,   что   поддерживать  сношения   одновременно   и   с   австрийскими

    социалистами, и с австрийским штабом невозможно."

         Пилсудский отлично  это видел. Просто,  как и  Ленин, он  находил такую

    игру выгодной. Можно добавить, что, как и Ленин, он извлек тройную выгоду из

    этой двойной игры. С началом первой мировой войны сотрудничество Пилсудского

    с австрийским правительством правильнее назвать открытым военно-политическим

    союзом.  При  поддержке  австро-венгерского  генштаба  после  начала  первой

    мировой войны Пилсудский организовал разведывательную деятельность и  создал

    в Галиции  диверсионно-террористическую организацию  "Стрелец". Тогда же,  в

    августе 1914 года, по инициативе Пилсудского создается  "Польска организация

    войскова" (ПОВ).  В разгар войны  Пилсудский  командовал  польским легионом,

    сражавшимся на стороне Австро-Венгрии. Когда постановлением от 5 ноября 1916

    года оккупационные власти Германии и Австро-Венгрии провозгласили создание в

    Восточной Польше Польского  государства, Пилсудский стал  членом "Временного

    государственного совета королевства Польского", а в 1917 г. стал начальником

    военного департамента в правительстве "независимого"  польского государства,

    созданного оккупационными властями Германии и Австро-Венгрии.

         После  победы февральской революции в России Пилсудский  еще раз меняет

    фронт.  Признание   Временным   правительством   России  права   Польши   на

    независимость  сняло  необходимость   ориентации  на  Австрию,  не  желавшую

    передавать  Галицию  Польше. После вступления в войну  США  стало ясно,  что

    странам Четверного союза скорее всего  не видать победы. А с победой Антанты

    приходил конец политической  карьере проавстрийского Пилсудского. Пилсудский

    начал искать повод для разрыва с Австрией. В июле 1917 года он его, наконец,

    нашел:  22  числа Пилсудского арестовывают  за призыв к польским  легионерам

    отказаться от принесения присяги Австро-Венгрии и заключают в  Магдебургскую

    крепость  в   Германии.  Из   сторонника  немцев  и   австрийцев  Пилсудский

    превращается в жертву оккупантов,  его политический вес возрастает  с каждый

    днем пребывания в тюрьме.

         В  ноябре   1918  года   новое  германское   правительство  освобождает

    Пилсудского, он с  триумфом возвращается  в Варшаву  и  в феврале  1919 года

    решением  Сейма  назначается  Начальником польского государства и  Верховным

    вождем, каковым, с трехгодичным перерывом (1923-26), остается  фактически до

    своей смерти, последовавшей  в 1935 году.  Шпионско-диверсионное прошлое  не

    повредило его карьере.

         После  начала первой  мировой  войны военная  разведка Австрии передала

    контакты с  революционерами  немецкой разведке.  Самое позднее  в 1915  году

    Ганецкий начинает  сотрудничество с видным  германо-русским революционером и

    агентом германского правительства А. Парвусом  (Гельфандом). Тогда  же в эту

    работу включаются со стороны Парвуса --  Георг  Скларц; со стороны Ганецкого

    -- Карл Радек. Не все  и не  всегда проходит гладко. В Копенгагене Ганецкого

    арестовывают за контрабанду, во время  следствия и суда всплывают документы,

    подтверждающие  сотрудничество с  Парвусом. Столь же очевидным становится  и

    то, что получаемые Ганецким от Парвуса  деньги немецкого  правительства идут

    Ленину,  что  на  них закупаются типографии,  ведется  пропаганда,  кормится

    эмигрантский   актив  большевистской  партии.  Сам  Ганецкий  настолько  был

    скомпрометирован связью  с  Парвусом и немцами,  что в начале 1918 года  был

    исключен из партии (и восстановлен лишь после вмешательства Ленина).

         Юридических  доказательств  сотрудничества  большевиков  и  германского

    правительства крайне мало. И все-таки они есть. Так, 24 июля 1917 г. Парвусу

    в Берн были посланы  две телеграммы. Одна --  за подписью  "Куба" (псевдоним

    Ганецкого).  Другая  -- от  имени  Заграничной  делегации  большевиков.  Обе

    телеграммы  ушли  Парвусу  по каналам  МИДа  шифром германского министерства

    иностранных дел. Поскольку  все телеграммы МИДа  шли  через Берлин, в архиве

    МИДа остались копии, скрепленные подписью  помощника статс-секретаря Штумма.

    Обнаружены телеграммы были  в архивах МИДа в 1961 году, когда основная волна

    "разоблачений" была уже позади.  Между тем  этими телеграммами  доказывалась

    связь Заграничной  делегации  и  Ганецкого  с  Парвусом, с  одной стороны, и

    германским правительством, с другой.

         Разумеется,  ответы на  многие загадки можно  было бы найти  в  архивах

    германской и австро-венгерской разведок. Но германский архив погиб  во время

    второй мировой войны, а  австрийский,  по  мнению  Б.  И. Николаевского, был

    передан  советскому  правительству  после  окончания  второй мировой  войны,

    причем передача  архива была  включена  в  тайные  пункты договора  о выводе

    советских войск из Австрии.

         Одним из главных  тайных посредников между революционерами и германским

    правительством   был   видный   швейцарский   социал-демократ   австрийского

    происхождения, из  знатной семьи. Он родился  в 1853 году,  из-за  какого-то

    скандала  молодым  человеком  вынужден  был  покинуть  родину,  поселился  в

    Швейцарии, стал социалистом, взял себе псевдоним "Карл  Моор". В  документах

    германской разведки  и  донесениях МИДА  он назывался конспиративной кличной

    "Баер".  Как и Парвуса, Моора безусловно  можно  назвать откровенным агентом

    германского  правительства.  С  1880-90-х  годов  слухи  о  связях  Моора  с

    германской разведкой  ходили  по  социал-демократической партии,  и  к Моору

    относились  с недоверием. Это не помешало ему, однако, ведя очевидно богатый

    образ жизни, стать одним из руководителей швейцарской социал-демократической

    партии  и взять на  себя  практическую подготовку  дела  организации проезда

    русских  большевиков через территорию Германии, Дании, Швеции  и Финляндии в

    Россию.  В июле-августе  1917  года  через Моора  большевистской партии  шли

    крупные суммы денег, формально называемые займом из личных сбережений Моора.

    Деньги передавались Ганецкому и  Воровскому.  Это видно  из опубликованной в

    1993 году журнале  "Отечественная история" (март-апрель, No 2, сс. 134--142)

    переписки Моора и членов советского  правительства  по вопросу о возвращении

    советским правительством "взятых в долг" у Моора денег. Очевидно, что в этой

    переписке не все называлось своими именами, что Моор "одалживал" большевикам

    деньги германского правительства и что  большевики, знавшие об  этом, именно

    по  этой  причине  не  спешили   возвращать  Моору  "ссуду".  Проследим  эту

    любопытную историю по опубликованным документам.

         10 мая 1922 г. Ганецкий послал в ЦК на имя В. М. Молотова письмо:

         "До  сих пор я не получил от Вас указаний, что делать с привезенными из

    Риги  83 513 датских  крон. Если возражений  нет, я попросил бы  кассира  ЦК

    взять  их  у меня. Однако напоминаю, что  несколько  раз было принято устное

    постановление возвратить деньги  Моору. Указанные деньги фактически являются

    остатком от полученных  сумм Моора.  Старик все торчит  в  Москве под  видом

    ожидания ответа относительно денег. Не считали бы Вы целесообразным дать ему

    эти деньги, закончив этим  все счета с  ним  и таким образом  избавиться  от

    него".

         В тот же день это письмо было передано Сталину. Последний послал запрос

    Ленину, и Ленин дал следующий ответ:

         "Я смутно припоминаю, что в решении этого вопроса я участвовал.  Но как

    и что, забыл. Знаю, что участвовал и Зиновьев. Прошу не решать без  точной и

    подробной справки, дабы не ошибиться, и обязательно спросить у Зиновьева".

         Больному  и  к тому времени забывчивому  Ленину  Ганецкий напомнил: "Вы

    были за то, чтобы Моору возвратить деньги. Во всяком  случае, необходимо  со

    стариком покончить".

         Зиновьев 20 мая  дал  по  этому вопросу  следующий ответ  Сталину:  "По

    моему,  деньги  (сумма большая)  надо  отдать в  Коминтерн.  Моор все  равно

    пропьет их. Я сговорился с Ганецким не решать до приезда Радека".

         Это  первый  документ  из которого  следует  со всей очевидностью,  что

    советское  правительство  не считало,  что  оно  действительно должно  Моору

    деньги. И деньги Моору  тогда не вернули, а  привезенные Ганецким кроны были

    переданы в Финотдел.

         Моор терпеливо  ждал, писал, ходил по инстанциям и кабинетам, одалживал

    деньги у знакомых, в том числе у Радека, особенно хорошо знавшего и Моора, и

    существо  дела. 23  августа  1923 года, т.е.  по прошествии более чем  года,

    Зиновьев  попросил  Сталина выдать Моору "100 червонцев, а то он доит  лично

    Радека".  В тот же  день на заседании Секретариата ЦК было принято  решение,

    поступившее на хранение  в "особую папку"  Политбюро, Секретариата и отделов

    ЦК, где лежали особо  секретные постановления, не вносимые в общие протоколы

    заседаний (это было еще одно указание  на  то, что деньги, требуемые Моором,

    не  были  деньгами  Моора):  "Согласиться  с  предложением  т.  Зиновьева  о

    предварительной выдаче  т. Моору  100 червонцев, но с тем, чтобы весь вопрос

    был решен совместно с т. Молотовым по его приезде".

         Прошло еще  два года.  Моор так и сидел в  Москве,  клянча  деньги.  23

    сентября 1925 года он  написал письмо на имя бывшего управляющего делами СНК

    Н. П. Горбунова:

         "Убедительнейше прошу Вас сделать все, что возможно, чтобы была найдена

    нужная переписка  и чтобы возврат  35  000  долларов  был произведен  мне до

    Вашего отъезда в 2-месячный отпуск.

         Если  Вы  уедете  прежде,  чем  будет разрешен этот вопрос,  то у  меня

    потеряна последняя надежда и я здесь погибну.

         На всякий случай, прошу  Вас настоятельно -- дайте мне несколько строк,

    что Ильич отдал Вам распоряжение, чтобы мне был  возвращен  заем, и  что это

    должно было быть сделано в несколько дней, а также, что  Вы это распоряжение

    передали дальше.

         Эти несколько строк я у Вас, на всякий случай, убедительнейше прошу. Не

    оставьте меня в затруднительном положении".

         Горбунов  просьбу Моора  выполнил.  26  сентября он  составил  памятную

    записку по этому вопросу  для Ганецкого, помощника Генерального секретаря ЦК

    И.  П.  Товстухи  и  помощника  управляющего  делами  СНК СССР,  заместителя

    управляющего делами СНК СССР И. М. Мирошникова:

         "Ко мне явился Карл Моор и снова поставил вопрос о выдаче ему той суммы

    денег,  которую он в июле-августе  1917  г.  одолжил партии.  Его  претензии

    сводятся к  35 000 долларов.  Моор в 1921 г. был у  тов. Ленина, свидания не

    получил, но Владимир Ильич прислал  ему записку, в  которой обласкал Моора и

    указал,  чтобы по  всем деловым  вопросам он обратился ко мне.  На основании

    личного указания  Владимира Ильича я говорил тогда  с Вами  и  тов. Радеком,

    передал мнение Владимира  Ильича немедленно рассчитаться с Моором и направил

    К. Моора к Вам. Теперь Моор вновь появился у меня с заявлением о том, что он

    до сих  пор не может  добиться получения  денег и считает себя в чрезвычайно

    тяжелом  и унизительном положении, т. к. в этих деньгих он очень нуждается и

    не может от  них  отказаться. В разговоре  со мной  Моор  просил  дать ему в

    письменном виде справку о том, что в свое время  Владимир Ильич дал указание

    о  необходимости  произвести с ним  расчет. Я  Моору отказался выдать  такую

    справку, сославшись на то, что у меня никаких  писем и документов  нет и что

    на основании  своей памяти я такой справки дать не  могу.  Вам  же настоящим

    письмом  подтверждаю, что фактически я  от Владимира Ильича  такое  указание

    имел.

         Так как Вы  лучше всего  это дело знаете и имеете  данные, на основании

    которых можете  проверить  рассчеты  Моора  и  установить  сумму, которую он

    должен получить  от нас, и  ввиду  того,  что  я уезжаю в отпуск  и  не знаю

    обстоятельств, при которых Моор выдавал нам деньги, прошу Вас это дело взять

    на себя, получить необходимые  директивы  и  через тов. Мирошникова  довести

    дело  до конца. Карла Моора  я к Вам не направляю и  думаю, что переговоры с

    ним лучше вести через  тов.  Мирошникова, которого я  предупредил и которому

    посылаю копию этого письма.

         Кроме  того, я обратился в Секретариат РКП к тов. Товстухе и просил его

    доложить вопрос  тов. Сталину и получить от него руководящие  указания.  Эти

    указания тов. Товстуха сообщит тов. Мирошникову, а тов. Мирошников -- Вам".

         В самом конце  сентября 1925 года Моор  получил в  ЦК очень  важный для

    себя документ: "Справку об оказании К. Моором помощи русскому революционному

    движению":

         "Тов. М[оор] более,  чем  кто-либо в его стране, занимался в течение 50

    лет вопросами  русского  революционного  движения. При  каждом  случае -- по

    поводу погромов, Кровавого воскресенья, событий 1905  г., дела шести думских

    депутатов,  военно-полевых  судов и прочих  позорных деяний  царизма  --  он

    устраивал  собрания и демонстрации.  Он пробуждал симпатии рабочих и широких

    кругов,  по   мере   сил  поддерживал   русское  революционное  движение,  в

    особенности его левое течение.

         Но также  и  материально  он оказывал  широчайшую поддержку  движению и

    отдельным его представителям. Так,  например,  в 1908 году он сразу  уплатил

    свыше ста пятидесяти тысяч (150 000) швейцарских  франков. Кроме того, много

    сотен тысяч  швейцарских франков на революционные партийные нужды (Германии,

    Швейцарии, Италии, Скандинавии).

         Тов. М[оор] был прибежищем всех русских революционеров в их нуждах и во

    всем был  готов  помочь советом и действием. Тов. Нахимсон  написал на одной

    фотографической   карточке:  "Милому   старому  товарищу   М[оору],  вечному

    покровителю  в  нужде всех  русских революционеров". Кто-то сказал, что тов.

    М[оор]  воплощал  в  своей  деятельности задачи  МОПРа задолго до  основания

    МОПРа.

         Но здесь речь не обо всем этом.

         Здесь речь  идет о суммах, которые тт. Воровский и Ганецкий потребовали

    у тов. М[оора] и определенно назвали  их ссудой, обещав, что ссуда эта будет

    ему  возвращена сейчас же после завоевания  политической  власти. Тов. Ленин

    знал об этом и очень благодарил тов. М[оора] за это. Это была помощь в самое

    тяжелое  время  1917  г.  и требовалась  для  удовлетворения  необходимейших

    потребностей.

         В начале 1919 г.  тов. Ленин предпринял шаги к  возврату этой ссуды, но

    дело осталось лежать. В декабре 1921 г. тов. Ганецкий был очень удивлен, что

    вопрос этот еще не ликвидирован. По его совету тов. М[оор] написал Ленину, и

    последний  ответил ему в  очень дружеском письме от 11 декабря 1921 г.,  что

    дело будет улажено. Но распоряжение  Ленина не было  приведено в исполнение.

    После  долгих  стараний тов. М[оора] тов. Радек предпринял в августе 1923 г.

    один  шаг.  Об  этом имеется  постановление.  Ряд  попыток  осенью  1924  г.

    опять-таки не имел успеха. Точно так же совершенно безрезультатными остались

    попытки  в 1925  г.  говорить  по  этому вопросу с  тем или иным влиятельным

    товарищем.

         В  августе  1925  г.  тов.  Бухарин написал тов.  Андрееву,  что  надо,

    наконец, вернуть тов. М[оору] следуемую ему долговую сумму, приблизительно в

    35 000  долларов, а  не отделываться от  него время  от  времени несколькими

    грошами. Результат: выплата в сентябре незначительной суммы.

         Тов.  Горбунов, управляющий делами Совнаркома, был очень удивлен, узнав

    23 сентября 1925 г., что заем не был возвращен уже давным-давно. Дело в том,

    что  тов. Ленин  отдал ему в декабре  1921 г. определенное распоряжение, что

    уплата  должна  быть произведена  в течение  нескольких дней. Тов.  Горбунов

    передал дальше это распоряжение.

         Следует упомянуть,  что  в августе 1923  г. выплачено тов. М[оору] одна

    тысяча рублей,  осенью 1924 г. пять тысяч и недавно тысяча рублей (7000 руб.

    равняются 3608 долларам).

         Кажется,  что  8  (восемь)  лет  достаточный  срок  для   того,   чтобы

    окончательно было выполнено слово Ленина, Воровского, Ганецкого.

         У тов.  М[оора] были потребованы и им  выданы, частями, с неодинаковыми

    промежутками, в зависимости от поступивших срочных запросов:

         А. Шведские кроны:  8000,  9000, 15000, 8000, 12000,  6000, 8000, 7000.

    Итого: 73 000 швед. крон.

         В. Швейцарские франки: 35000 швейц. франков = 25 926 швед. кронам.

         С. Германские  марки: 30 000 марок (2  марки = 1 швед. кроне)  = 15 000

    швед. кронам.

         Всего: 73 000 + 25 926 + 15 000 = 113 926 швед. крон.

         Об  этой  сумме  долга, в  круглых  цифрах 114  000 шведских крон,  был

    поставлен в известность тов. Ленин в феврале 1919 г. и он ее утвердил.

         К этому еще присоединяется заем в 15 000 марок в 1919 г. Тов. Радек был

    тогда,  благодаря  сильнейшим стараниям тов.  М[оора] выпущен из  Лертерской

    тюрьмы  в Берлине, где на него уже  было произведено покушение стрельбой,  и

    интернирован  в частном доме для безопасности его жизни.  Тов.  Радек просил

    тов.  М[оора]  одолжить 15 000 марок для  вдовы  расстрелянного тов. Левине.

    Требовалось всего 25  000 марок, тов. Копп мог дать не  больше 10 000 марок.

    Радек сказал, что сейчас же по своем возвращении  в Москву он возбудит перед

    тов.  Лениным вопрос о возвращении этой суммы. Тов. М[оор] дал вдове Левине,

    которую  к  нему  направил Радек,  15 000 марок.  Радек  обо  всем этом деле

    совершенно забыл.

         Тов. Ленин узнал  об этом займе только в 1921 г. и признал  его.  Сумма

    долга, таким образом,  увеличилась с 113 926 шведских крон на  7500 шведских

    крон  (= 15  000  германским маркам)  до  121  426  шведских  крон (= 32 837

    долларов).

         Вследствие затяжки возврата тов-у М[оору] произошло осложнение; в связи

    с истечением срока обязательств и поручительства,  которые тов. М[оор] выдал

    на большие суммы, он был вынужден в начале 1920 г. заложить ценные бумаги на

    100  000  швейцарских франков,  за что  должен  платить  проценты, комиссии,

    провизии  и  т.  д. 9%.  Так  как  заложенные  бумаги  в среднем превосходят

    нарицательную  стоимость  на  4%,  то  он  все  же  должен  платить  5%. Это

    составляет с начала 1920 г. до конца 1925 г. -- 6 лет -- 6  х 5000 франков =

    30 000 швейцарских франков (= 5850 долларам).

         Нужно отметить  следующее: тов.  М[оор] считает неполные 9%, которые он

    вынужден  платить вследствие  оттяжки, не им  вызванной,  т. е.  он  считает

    неполную  сумму  своей  потери,  равную  54  000  швейц.  франкам (=  10 550

    долларам),  но  он  просит  о возврате  ему только  5%,  т. е. 30 000 швейц.

    франков  (=  5  850  дол.),  которые  он  должен  уплатить  наличными  сверх

    процентов, приносимых заложенными ценными бумагами.

         Справедливо  и  достойно  ли,  чтобы тов. М[оор] один  понес эту сумму?

    М[оор] не  виноват в затяжке дела  в течение 8-ми  лет. Наоборот,  в течение

    7-ми лет он делал все возможное, чтобы дело было ликвидировано. Но напрасно.

    Если бы Ильич сохранил  свое  здоровье, это крайне мучительное дело было  бы

    давным-давно устранено. Затяжка этого  дела в  течение последних четырех лет

    очень  повредила здоровью тов. М[оора] (сердцу и нервам). Кроме того, он  не

    мог  подвергнуть  себя  систематическому лечению  и улучшить свои нездоровые

    жилищные условия. В его преклонном возрасте столь много  потерянного времени

    имеет большое значение.

         Итак, за "бескорыстные большие услуги, которые он оказал партии в самое

    тяжелое  для нее  время",  как  выразился  такими  словами  тов.  Ленин,  не

    следовало  бы  еще  материально  ему  повредить  и  помешать  ему  выполнить

    многочисленные  свои  обязанности  и  привести  в  порядок  свое  финансовое

    положение.

         Следует   отметить,  что  все  вышеизложенное  соответствует  правде  и

    действительности  фактами  и цифрами. Счет, само собой разумеется,  велся  в

    валюте  страны, где была  потребована и  выдана ссуда, т. е. в шведских  (не

    датских) кронах.

         Результат, значит, следующий:

         32 837 дол. (121  426 шв. крон) составляет сумма ссуды,  5850  дол. (30

    000  шв.  франков)  --  потеря  из-за  проволочки, 38  687  дол.  составляет

    требуемый к возврату долг.  3608 дол.  (7000 рублей) возвращено. 35 039 дол.

    составляет остаток долга.

         Принимая  во  внимание  продолжительность  дела  и  ввиду  политических

    выборов, которые должны произойти в октябре текущего  года  и в которых тов.

    М[оор]   желает   принять  деятельное   участие,   надлежало   бы  выплатить

    вышеуказанную сумму в возможно более кратчайший срок, чтобы  тов. М[оор] мог

    бы к началу октября вернуться в свою страну".

         Очевидно,  что   секретариат   ЦК  запросил  по  этому  вопросу  мнение

    Ганецкого,  и  16  октября  Ганецкий  составил  письмо,  аналогичное  письму

    Горбунова, на имя секретаря ЦК А. С. Бубнова и Мирошникова:

         "По поводу письма т. Горбунова от  26 сентября, касающегося Моора, могу

    сообщить следующее.

         Полибюро  давно  уже  решило  вернуть Моору деньги  (еще раньше на этом

    настаивал Владимир  Ильич),  было лишь указано, по предложению т. Зиновьева,

    чтобы  не сразу  дать  ему все  деньги. Если  я не  ошибаюсь, ему тогда было

    выдано несколько тысяч рублей. Думаю, поэтому, что ему  следовало  бы сейчас

    выдать опять тысяч десять и в  последующие годы постепенно выплачивать такую

    же сумму.

         Точный  расчет  полученных  от  Моора  денег  был  в  свое  время  мною

    представлен в  ЦК и,  вероятно, хранится в архивах последнего. Насколько мне

    память не изменяет, сумма эта составляла около 70 тысяч датских крон".

         Таким  образом,  Ганецкий   предлагал  преобразовать  "долг"  Моору   в

    своеобразную пенсию размером в 10.000 рублей в год, что он вряд ли предложил

    бы сделать, если бы речь действительно шла  о возврате  Моору  одолженных  у

    него  денег.  В скором возвращении Моора  в Швейцарию для  участия в выборах

    советское правительство не было заинтересовано. Моор остался в Москве и, все

    еще надеясь получить деньги, потерял возможность участовать в  парламентских

    выборах и работать в швейцарском парламенте следующие три года.

         30 октября 1925 года Моор "был приглашен  в  ЦК, где управляющий делами

    тов.  Гузаков   и  заведующий  финотделом  тов.   Иванов"  сообщили  ему   о

    принципиальном  решении  его  дела: "сумма  в  25  000  долларов  будет  ему

    немедленно  возвращена,  т.  е.  как  добавил  т. Иванов,  в течение недели.

    Остаток  в 9600 долларов будет выплачен в дальнейшем, к 1  ноября  1926 г.".

    Однако никаких денег Моору не дали.

         15 ноября,  в  ответ на  очередной запрос  Бубнова, Управление делами и

    финансовый отдел ЦК ВКП(б) составили объяснительную записку "о задолженности

    К. Моору".  Из этой  записки следует, что деньги у Моора "одалживались"  под

    честное слово, без соответствующих расписок, что  вновь указывает  на темное

    происхождение даваемых Моором денег:

         "В  1917   г.  и   последующие  сроки  Заграничное  Бюро  ЦК   одолжило

    разновременно  у  Моора  Карла  денежные  суммы,  именно  --  тт.  Ганецким,

    Воровским и Радеком, всего -- 32 837 долларов.

         Из представленного объяснения расчета Моора  видно,  что об  этом долге

    знал  т. Ленин, но с  нашей стороны  документальных данных не имеется, кроме

    как:

         1. Письмо тов. Ганецкого к Вам.

         2. Письмо тов. Горбунова к тт. Мирошникову и Товстухе.

         Из  них видно, что эти суммы действительно взяты  как ссуда и с  Моором

    нужно рассчитаться".

         В  записке  предлагалось "учитывая  настояния Моора, уплату  произвести

    следующим порядком -- 22 000 долларов сейчас, из этих денег у него пойдет 20

    000 долларов на  выкуп  ценных бумаг и 2000 на жизнь, а остальную сумму в 13

    079 долларов -- в первом месяце следующего бюджетного года".

         Все это  время  Моор  жил в Москве  "в  маленькой  сырой  комнате,  без

    телефона,  без всяких удобств".  В  ноябре 1921 г.  он приехал  в  Россию за

    деньгами уже  в  третий после Октябрьской революции раз, здоровым человеком.

    11  декабря  1925  года в Москве он отпраздновал  свое  73-летие человеком с

    больным сердцем,  расшатанными нервами и сильнейшей грыжей. В  конце года он

    получил  воспаление  легких (и был любезно помещен  в  Кремлевскую больницу,

    Воздвиженка, 6). Тем временем  он пропустил еще одни  швейцарские  выборы --

    теперь уже кантональные, и возможность "кантональной парламентской работы на

    4 года". Проценты же  по его заложенным бумагам  выросли за это время на 245

    долларов (а сумма долга с 35 079 до 35 324 долларов).

         К январю 1926 года 73-летний Моор видимо помудрел и понял, наконец, что

    деньги ему возвращать не собираются. Тогда  он пошел на примитивную хитрость

    и сообщил в ЦК о следующем:

         "Тов. М[оор] решил возвращаемую ему сумму  не трогать, но рассматривать

    ее, как капитал.  Он хочет для своего существования и также для прокормления

    6 человек,  материально  от него  зависящих, использовать только проценты  с

    этой суммы. Тов.  М[оор]  сделает соответствующее распоряжение,  чтобы после

    его  смерти эта  сумма была применена  для  дела пролетариата  в его стране.

    Проценты, даваемые этой суммой, составляют около 1500 долларов С. Ш.  = 7650

    швейц. франков в год. На эти деньги 7 человек могут жить очень скромно, даже

    недостаточно".  "Не дайте мне погибнуть  в  России",  --  напоминал Моор  26

    января благодарному советскому  правительству, одновременно увеличивая сумму

    долга (в письме на имя Молотова) с 35 324 до 40 226 долларов.

         Нужно ли сомневаться в том, что и теперь Молотов не вернул Моору денег.

    Прошло  еще  почти два года,  и  75-летний Моор, не выходящий  из больниц  и

    санаториев для ветеранов революции,  неспособный уже ни  просить, ни  писать

    лично,  обратился к Кларе  Цеткин (выполнявшей  роль судьи  при дележе денег

    Шмидта)  с просьбой  о  содействии.  19 августа 1927 года та написала письмо

    Молотову:

         "Идя  навстречу  заслуженному  швейцарскому  товарищу  Карлу  Моору,  я

    сердечно  прошу  Вас  помочь ему в его деле. В  первую очередь, я прошу  Вас

    принять и выслушать его представителя, т. к. он сам еще болен.

         Нижеследующее служит аргументом моей просьбы к Вам:

         Семидесятипятилетний  тов.  К. М[оор]  был всю свою жизнь  преданным  и

    бескорыстным   борцом    в   интересах   интернационального   революционного

    пролетариата.  Он в  особенности  в  самые тяжелые  времена  по отношению  к

    русским нашим товарищам  готов был на  всякие  жертвы,  в одинаковой степени

    служил им политически и материально.

         Наш незабвенный Ленин назвал его своим другом и мы знаем, что он в этом

    смысле скуп был.

         Тов. К. М[оор] с нетерпением ждет окончательного  решения  своего дела,

    т. к. расшатанное здоровье его не переносит дольше этого климата. Он хочет у

    себя на  родине применить свои последние силы  и средства в интересах нашего

    революционного дела.

         Впрочем в принципе его дело уже ведь решено.

         В виду этого я надеюсь, что Вы, уважаемый  тов. Молотов,  поможете тов.

    Моору и пойдете навстречу ему.

         В этой надежде я  благодарю  Вас заранее и  приветствую Вас с искренним

    уважением и симпатией".

         Под влиянием этого письма 9 сентября  1927 года Секретариат  ЦК  ВКП(б)

    принял  решение  "выплатить  К. Моору  оставшиеся  8254 дол. и  считать этим

    вопрос  об  уплате  долга  Моора  ликвидированным".  Это  все,  на  что  мог

    рассчитывать теперь старик Моор. И поскольку Моор так и не покинул России, а

    умер в 1932 году в санатории для партийных работников, можно предложить, что

    он  не  увидел  даже  этой суммы.  Надежда  вернуть  40  226  долларов  было

    последним, что покинуло душу этого скупого человека, никогда бы не выдавшего

    большевикам ни  в 1917  году, ни  до, ни после, ни единого  франка, доллара,

    марки и кроны своих собственных денег. Животная беспредельная жадность Моора

    на  деньги довела его  до того, что  одиннадцать лет (оказавшиеся последними

    годами его  жизни) он  выклянчивал "долг" у советского правительства, живя в

    коморке без туалета и ванной комнаты. Кто же поверит в то, что эти деньги не

    были немецкими? Или даже в то, что Моор требовал от советского правительства

    обещанный ему  комиссионный процент  за переданные  большевикам  куда  более

    крупные суммы?

         Но  вернемся  в  годы первой мировой войны.  Очевидно, что  два  Остапа

    Бендера русской революции -- Ганецкий и  Радек  -- были связаны с Парвусом и

    Моором.  Только лишенный  какой-либо, в том числе и социалистической, морали

    Ленин  мог  взять себе в подручные столь скомпрометированных, но до  поры до

    времени выгодных работников. "Революция -- дело тяжелое, -- говорил Ленин по

    воспоминаниям Войтинского. --  В беленьких  перчаточках, чистенькими ручками

    ее не сделаешь... Партия не  пансион для благородных девиц. Нельзя  в оценке

    партийных  работников  подходить  с узенькой меркой  мещанской морали.  Иной

    мерзавец может быть для нас именно тем и  полезен,  что он мерзавец. [...] У

    нас хозяйство большое, а в большом хозяйстве всякая дрянь пригодится"(55).

         Такой "дрянью" были прежде всего Радек и Ганецкий. "Я,  конечно, считаю

    Радека  способным  на  сообщничество",  --  писала  итальянская  коммунистка

    Анжелика  Балабанова.  --  "Когда  Парвус приехал в Стокгольм  я  отказалась

    встречаться с ним и запретила Радеку приходить с ним в циммервальдское бюро,

    находившееся на моей квартире. Что касается Ганецкого, то я хотя имела с ним

    сношения  на  Циммервальдской  конференции,  но  принципиально  отказывалась

    бывать у него (он с  семьей жил в роскошной квартире, куда  по  воскресеньям

    приезжали гости, в частности Радек). Что касается Воровского,  то я полагаю,

    что  он,  несмотря  на  свою  личную  честность,  способен  был  прибегать к

    большевистским  методам  для достижения  фракционных результатов.  Меня  эта

    двойственность  поражала,  так  как  у  меня   с  ним   лично  были  хорошие

    отношения"(56).

         Оставляя  в  стороне  вопрос о  том,  насколько существенной была  роль

    Германии и  Австро-Венгрии в  деле организации большевистского переворота  и

    смог  бы произойти  этот  переворот без  германских и  австрийских субсидий,

    следует указать, что подрывная работа Германии в отношении  России была лишь

    частью общей германской политики, направленной  на ослабление противника. На

    так называемую "мирную  пропаганду"  Германия потратила  по крайней мере 382

    млн.  марок (причем до  мая  1917  года  на  Румынию  или Италию денег  было

    потрачено  больше,  чем  на  Россию, что не помешало  и  Румынии,  и  Италии

    выступить  в  войне  на  стороне  Антанты).  Десятки  миллионов  марок  были

    истрачены на подкуп четырех газет во  Франции. В России  же ни  одной газеты

    немцам подкупить, видимо, не удалось,  и финансирование  Германией ленинской

    "Правды" в 1917 году было, кажется, единственным исключением.

         Эта  деятельность Германии  не  была секретом  для контразведок Англии,

    Франции и России.  После неудавшейся попытки  большевистского  переворота  в

    июле  1917  года Временное  правительство,  заинтересованное в дискредитации

    большевиков,  опубликовало  кой-какую  информацию  о  германо-большевистских

    связях.  Сделано  это  было, однако,  наиболее  нелепым  образом.  Серьезных

    намерений расправиться с большевиками у Временного правительства не  было. И

    хотя ряд  большевистских руководителей были  объявлены вне закона, никто  из

    арестованных убит не был. А избежавший ареста Ленин скрылся в  район станции

    Разлив и в августе эмигрировал в Финляндию(57).

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 17      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.